Ваксель продолжает: «После того как все больные были доставлены на берег, а прочие, кто хоть немного мог самостоятельно передвигаться, также высадились на берег, наше судно оставалось стоять на своих якорях до 28 ноября. В этот день ночью поднялась сильная буря с OSO, при которой все якорные канаты лопнули, а корабль был выброшен на берег неподалеку от места, где мы все разместились».

Только много позже мореплаватели осознают, что им снова неимоверно повезло: судно прибило к берегу. Если бы его унесло в открытое море, то всем им пришлось бы навсегда остаться на острове. Никакого леса здесь не росло, и ни обогреть себя за долгую зиму, ни построить новое судно, чтобы добраться до материка, они бы не смогли.

Но на тот момент, еле стоя на ногах и беспомощно наблюдая, как их корабль отдан на волю волн, они воспринимали это как окончательный шаг к полной гибели. Судно не пролежало на берегу и двух дней, как под действием сильных приливов стало погружаться в рыхлый песок, а изнутри наполнилось соленой морской водой. В таком состоянии оно оставалось лежать со всем своим такелажем до марта следующего 1742 года, когда выжившие смогли что-то сделать для его починки.

Люди попали на берег в ужасном состоянии. Большинство не могли стоять на ногах; многие умерли, едва ступив на берег – мы все понимаем, что за погода стояла в это время года. Ослабевшие от голода и болезни моряки, вымокшие в ледяной воде, беспомощно замерзали на обледеневшей земле под пронизывающим ветром, а такие же ослабевшие товарищи не имели сил оказать им помощь. Но нужно было действовать, и действовать немедленно – иначе скорая гибель грозила всем без исключения.

Ваксель разбил людей, еще остававшихся на ногах, на два отряда и отправил их к северу и югу на разведку. Оба отряда отправились каждый в свою сторону, пока не добрели до высоких крутых гор, спускавшихся прямо к морю, через которые им не удалось найти проход. Через два-три дня они вернулись и сообщили, что ни разу не встретили людей и даже не заметили признаков их присутствия: тропинок, костров и тому подобного. Однако была и хорошая новость: они видели по всему побережью множество тюленей, а на суше бесчисленное количество песцов, которые совершенно не боялись людей. Увы, это лишь подкрепило понимание того, что команда попала на необитаемый остров.

Позже они направили на разведку еще нескольких людей, которые, пройдя по горам и нехоженым тропам, также вернулись обратно через два дня, окончательно убедившись, что это действительно остров. Это известие подействовало на обессилевших людей, словно удар грома. Все ясно поняли, что оказались выброшенными на неизвестный и пустынный остров без корабля, без леса для постройки другого судна, без провизии, с большим количеством тяжелобольных, без лекарств или каких-либо средств для лечения, без жилья – буквально под открытым небом. К тому же стоял уже конец ноября, вся земля была покрыта снегом, а впереди предстояла долгая зима с неизбежными сильными морозами – и без всяких дров для обогрева. Было отчего впасть в отчаяние!

Но опускать руки и поддаваться панике означало быструю и неминуемую смерть. Так что тревожные мысли пришлось отбросить и думать только о том, как пережить зиму – день за днем…

Остров этот (ныне – остров Беринга) расположен в 260 километрах в востоку от Камчатки. Трудно судить, смогла бы вконец обессилевшая команда «Святого Петра» преодолеть это расстояние, даже не случись всех вышеперечисленных несчастий. Но зимовка предстояла суровая – остров был, как уже говорилось, безлесным, гористым, с многочисленными долинами. Хотя пресной воды там имелось в достатке, с животным и растительным миром острова предстояло еще познакомиться.

А пока нужно было озаботиться в первую очередь продовольствием. Моряки подсчитали оставшиеся запасы провианта, который состоял из небольшого количества ржаной муки и крупы. Однако эти запасы находились еще на корабле и были затоплены морской водой. Провизии предстояло пролежать в воде еще несколько дней в ожидании, пока несколько человек из команды не соберутся с силами, чтобы вытащить ее из трюма. Оказалось, что запасов продовольствия было так мало, что на каждого человека к выдаче пришлось ежемесячно вначале по тридцати, затем по пятнадцати фунтов[96] ржаной муки, которая довольно быстро кончилась; кроме того, всем было выдано пять фунтов подмоченной крупы и полфунта соли.

Решено было также, что с наступлением весны всем придется перейти на питание травами и корнями диких растений, которые каждый должен будет собирать себе сам, чтобы сохранить неприкосновенный запас – восемьсот фунтов ржаной муки для переезда с острова на материк. Было решено также всем, без различия звания или чина, выдавать одинаковый паек.

Между тем больные продолжали умирать один за другим. Жизнеспособных людей оставалось так мало, что покойники долго оставались лежать среди живых, так как не находилось никого, кто был бы в силах вытащить их из землянки. Так все и лежали вперемежку вокруг небольшого костра в каком-то полузабытьи, сами не в состоянии отличить живых от мертвых.

Так, лейтенант Хитрово (впоследствии контр-адмирал), по воспоминаниям Вакселя, лежал тяжело больной рядом со своим командиром в одной землянке, а между ними лежал корабельный комиссар Иван Лагунов, который довольно долгое время был уже мертв, пока наконец офицерам не удалось добиться, чтобы его убрали и похоронили. Иногда кто-то все же находил силы выйти на охоту, представлявшую огромную трудность даже с абсолютно непуганым зверьем. Если кому-то улыбалась удача, то он приносил с собой, к примеру, тушу морского бобра (калана), мясо которого делили поровну между всеми, кто был в состоянии есть.

Если в таком невозможном состоянии находились относительно молодые люди, что же говорить о шестидесятилетнем капитан-командоре? Сперва ему выделили отдельную землянку, но как-то ночью случилось землетрясение, нередкое в тех местах. Опорный столб сломался, стенки землянки осыпались и Беринга завалило по грудь. Ваксель отдал было приказ освободить командора, но тот прошептал что не надо – так ему теплее… Он лежал отдельно в небольшой песчаной яме-землянке, по стенкам которой все время понемногу осыпался песок, заполнивший яму до половины, а так как он лежал в середине землянки, то получилось так, что тело его наполовину было засыпано песком…

Капитан-командор Беринг скончался 8 декабря 1741 года. Тело его привязали к доске и закопали в землю; это было последней данью уважения командору – ведь дерево в этих условиях было дороже золота, и всех остальных покойников хоронили без гробов и даже без досок…

Так оборвалась жизнь Витуса Беринга. Сорок лет из прожитых им шестидесяти командор не просто жил в России – он служил ей так, как не служили многие из родившихся на этой земле. Вечная память – единственное, чем мы, потомки, можем отблагодарить его за эту жизнь, принесенную в жертву нашему будущему.

После смерти Беринга Свен Ваксель привез с собой с острова и выслал Анне некоторые личные вещи мужа, среди них – золотые карманные часы, личная печать, серебряные башмачные пряжки с хрустальными вставками, шпага с серебряным эфесом и письма. Анна просила прислать ей ночной колпак василькового атласа, расшитый золотом, и «шлафор» (домашний халат) Витуса, но было поздно – эти вещи продали с аукциона (то есть обычай продавать имущество умерших распространился даже на командора!).

Среди этих вещей была, как уже говорилось, стальная печатка с личным гербом, которую Беринг использовал не только для частных писем, но и для официальной переписки. Наличие герба подтверждает тот факт, что он стал русским дворянином, хотя официальных документов на этот счет нет. Это подтверждает и тот факт, что его жена в письмах называла себя «Анна фон Беринг», а их сыновей – «де Беринг». Однако сам Витус до своей смерти расписывался без дворянской приставки, просто фамилией и инициалами «В. Й. Беринг» (W. I. Bering). W означало Витус, но не по-датски, где имя писалось через V, а по-немецки – вероятно, из-за его немецкоговорящей семьи и партнеров. I означает Йонассен – отчество, образованное от имени его отца Йонаса.

Как мы знаем, ни орденов, ни жалованных вотчин у командора не было. Большого богатства, вопреки многочисленным доносам, он не нажил. Только титул. В те времена, как в Европе, так и в России, дворянский титул жаловали за исключительные за заслуги перед Отечеством. В отличие от многих знатных и знаменитых людей на страницах этой книги Витус Беринг был более чем достоин его.

* * *

Горевать о смерти командира ни у кого не было ни сил, ни времени. Вакселю, как старшему после Беринга по рангу, пришлось принять командование.

«Хотя в то время, – пишет он, – я лежал совершенно обессилевший от болезни, мне все же пришлось приняться за дело. Я решил руководить командой по возможности кротко и мягко, поскольку жесткость и строгость были бы при таких обстоятельствах совсем неуместными и не привели бы ни к каким результатам. Это было мне, между прочим, поставлено в вину некоторыми офицерами, которые говорили мне в лицо, что я, как командир, не соблюдаю регламентов и указов. Так, когда некоторые больные уже начали вставать и ходить самостоятельно, а иные еще только стали садиться, то они развлекались игрой в карты. Это обстоятельство и было поставлено мне в вину, как поступок, нарушающий приказ Ее Императорского Величества. (между прочим, это считалось серьезным нарушением и Стеллер в своем дневнике пишет об этом факте с негодованием. – О. П.) Мне, как командиру, надлежало, по их мнению, запретить игру в карты.

Я возразил на это, сказав, что когда издавался указ о запрещении карточной игры, то не имели при этом в виду наш пустынный остров, потому что он в то время еще не был открыт. Я с уверенностью утверждал, что если бы в то время можно было предвидеть наше нынешнее бедственное состояние, то, по всей вероятности, был бы установлен особый артикул, разрешающий всякие пристойные способы препровождения времени, и что этот артикул был бы введен в действие законным порядком. Я весьма далек от мысли запрещать команде игру в карты; наоборот, весьма доволен тем, что люди нашли какой-то способ развлечься, провести время и преодолеть тоску и уныние, в котором большинство из них находилось. Пока я командую отрядом, я намерен по своему усмотрению руководить им и в любое время готов дать отчет в своих действиях. После моей смерти (ибо я не надеялся в то время остаться в живых) пускай те, к кому перейдет командование, распоряжаются и командуют, как им заблагорассудится».

Все-таки удивительные существа люди – нашли же в чем упрекнуть!

Эпидемия цинги (что совершенно неудивительно, учитывая наступившую зиму и непонимание причин этой болезни) продолжалась. Весь ноябрь и декабрь люди провели в величайших страданиях. За это время умерло около тридцати человек, не считая тех, которые скончались во время плавания и были выброшены в море. Достойно удивления, что команда не погибла полностью, так как большинство были настолько обессилены, что лежали пластом, и к цинге добавлялись простудные заболевания – да и вообще все болезни, какие только возможны в этих нечеловеческих условиях.

Однако к началу января следующего, 1742 года некоторые из оставшихся в живых начали понемногу вставать и постепенно сумели самостоятельно передвигаться, а к концу месяца большинство людей уже могли покинуть свои койки, немного ходить и даже охотиться. Пища состояла главным образом из мяса морских бобров. Порции, приходившиеся на долю каждого, бывали иногда настолько малы, что приходилось есть все, включая внутренности; даже кишки не выбрасывались, а варились в пищу больным и съедались ими с громадным аппетитом.

К счастью, на берег выбросило тушу мертвого кита, уже подтухшую – несмотря на это, моряки долгое время питались ей, называя тушу своим «провиантским магазином». Китовое мясо разрезали на кусочки, долго кипятили и ели, когда не находилось привычного рациона – мяса морских бобров. Ваксель пишет, что оно «вначале тоже внушало всем большое отвращение, так как необычайно жестко и состоит почти целиком из сухожилий, напоминая по плотности кусок кожи. Приходилось его жевать, жевать и снова жевать без конца, пока оно, наконец, не становилось немного мягче и только затем можно было его проглатывать кусочками. Ржаную муку, которую каждый из нас получал в небольшом количестве каждый месяц, мы не могли использовать для печенья хлеба, а приготовляли из нее лепешки следующим образом: муку замешивали с небольшим количеством теплой воды в деревянной посудине, оставляли ее стоять два-три дня, пока тесто не начинало бурно бродить, то есть скисало. Затем несколько ложек теста клалось на сковородку и поджаривалось на китовом жире. Эти лепешки нам казались необыкновенно вкусными. Приходилось, однако, обходиться с ними экономно и не роскошничать, а рассчитывать свой запас так, чтобы дважды в день съедать понемногу.

Мне в особенности приходилось тяжелее, чем прочим, так как со мной был мой родной сын, мальчик двенадцати лет, служивший в то время волонтером; теперь он лейтенант российского флота, имя ему – Лоренц Ваксель. Ему, конечно, хотелось съедать такую же долю, как и мне; и мы с ним договорились, что тому из нас, кто за обедом получал три ложки этого теста, вечером доставалось всего две ложки».

Человек, который недоедает, мерзнет, а топлива на острове было еще меньше, чем еды. Чтобы собрать хоть немного плавника, приходилось проходить по берегу по две-три немецких мили[97]. Если кому-либо случалось найти плавник, он даже оставлял на этом месте знак, чтобы никто другой не присвоил его, так как люди жили в нескольких землянках и пытались «застолбить» находку для обогрева именно своего жилища. Тот, кому удавалось найти плавник, сразу бежал домой и криком извещал своих товарищей по землянке; те тотчас вооружались топорами и веревками и мчались (или ковыляли) на место. Каждый нарубал себе вязанку такой величины, какую только мог унести на спине, и тащил ее в свою землянку, невзирая на чины или заслуги.

Хотя на протяжении зимы сильных морозов и не случилось, все же островной климат подразумевает ветра, пробиравшие до костей. В сочетании с частым снегопадом, густыми туманами и сыростью от близости моря это приводило к тому, что паруса, из которых соорудили крыши землянок, быстро ветшали и не в состоянии были противостоять постоянным ветрам; они разлетались при первом же порыве ветра, а люди оставались лежать под открытым небом. В эти моменты те, кто обладал одеялом или шинелью, тот имел и дом, единственным возможным средством укрыться от непогоды было натянуть на себя что-нибудь, покрыть все тело с головы до ног и лежать неподвижно до момента окончания пурги, которая иногда продолжалась несколько дней. Когда же непогода кончалась, люди вставали, отряхивали снег со своих одеял и приводили в порядок свое жилище в ожидании следующей непогоды.

«Необходимо отметить при этом, – пишет Ваксель, – что, когда мы оказывались покрытыми снегом, мы совершенно переставали ощущать холод. Иногда ветер бывал так неистово силен, что один раз, например, некоторых из наших людей, которым пришлось выйти из землянок за естественной нуждой, несомненно унесло бы в море, если бы они не догадались броситься на землю, изо всех сил ухватиться за камни и другие находившиеся на земле предметы и остаться лежать, не двигаясь с места, до окончания шквала. Меня самого как-то раз перебросило ветром через крышу нашей землянки, которая была покрыта брезентом, установленным под углом примерно в 33 градуса. Я ухватился изо всех сил за что-то и закричал во весь голос, призывая на помощь товарищей. Тут из землянки вышли два матроса и с превеликим трудом доставили меня в землянку и сами еле-еле туда забрались. Я считаю, однако, что в значительной степени эти перечисленные мной происшествия с людьми, едва не пострадавшими от ветра, следует отнести за счет нашей общей слабости и истощения от болезни».

Ко всему прочему, на острове случилось два довольно сильных землетрясения, после чего землянки оказались засыпаны, а беспомощных людей пришлось откапывать из песка.

К марту морских бобров уже стало мало, и они научились бояться людей. Однако и люди достаточно окрепли, чтобы охотиться на морских котов[98] на западном берегу острова. Мясо их тоже было жестким, жилистым и вонючим, но выбирать не приходилось, и команда питалась почти исключительно ими целых два месяца. Позже моряки стали охотиться на тюленей, а на берег выбросило еще одну тушу кита, так что голод понемногу отступил. Однако самым лакомым оказалось мясо морских коров – тех самых, которых мы теперь называем стеллеровыми.

Надо сказать, что излечению от цинги (хотя сами моряки об этом не знали) сильно способствовало употребление в качестве чая настоя брусничных листьев, которые собирали на продуваемых горных склонах. Ближе к весне люди начали стремительно выздоравливать. «Как только сошел снег, – пишет Ваксель, – и из земли стали показываться зеленые растения, мы стали собирать различные травы и варили из них чай. Большую услугу оказал нам при этом адъюнкт Стеллер, отличный ботаник, который собирал различные растения и указывал нам разнообразные травы; из них мы приготовляли чай, а некоторые травы употребляли в пищу, что приносило заметную пользу нашему здоровью. Могу с полной достоверностью засвидетельствовать, что ни один из нас не почувствовал себя вполне здоровым и не вошел в полную силу, пока не стал получать в пишу и вообще пользоваться свежей зеленью, травами и кореньями».

Между тем подходил к концу март 1742 года. Земля почти полностью очистилась от снега, все уже твердо стояли на ногах, настало время обсудить возможности выбраться с острова. В живых после всех испытаний осталось 45 человек. Ваксель собрал их всех, чтобы каждый мог свободно высказать свое мнение – среди потерпевших кораблекрушение рангов нет.

«Я указал, что все мы терпим совершенно одинаковые бедствия и что последний матрос так же горячо желает избавиться от гибели, как и первый офицер, а потому следует нам всем, единой душой и единым сердцем дружно помочь в общем деле, а если только мы сами выполним все как следует, то бог не откажет в своей помощи, так как он помогает везде и всегда лишь тому, кто сам себе помогает».

Обсуждались разные предложения. Кто-то предлагал соорудить парус для уцелевшей шлюпки и отправить на ней на Камчатку команду из пяти-шести человек, чтобы привести помощь. Кто-то хотел отремонтировать севшее на мель и затянутое в песок судно и перместить его с берега на глубокое место. Это последнее предложение отстаивалось настойчиво – настолько настойчиво, что Ваксель даже через 15 лет пространно поясняет в своих записях, почему счел его нецелесообразным. Не считая того, что часть обшивки была разобрана на костры зимой (иначе люди бы просто умерли), судно уже успело погрузиться в зыбучий песок на 2–3 метра, а для того, чтобы извлечь его оттуда, потребовалось бы больше людей, чем было в наличии. К тому же подводная часть корпуса судна была так повреждена, что вода в трюме держалась на одном уровне с окружающей морской водой. Так что отремонтировать судно было нереально, да и не факт, что поредевшая команда смогла бы им управлять.

После бурного обсуждения Свеном Вакселем и Софроном Хитрово было сделано третье, компромиссное предложение: разобрав старое судно, набрать такое количество дерева, какое требовалось для постройки меньшего судна, на котором все вместе могли бы отплыть. Это предложение показалось большинству наиболее разумным, и в конце концов все единогласно пришли к решению принять его, о чем в строгом соответствии с морским уставом был составлен протокол (!), подписанный всеми без исключения.

Сделано это было по той причине, что Ваксель не мог быть уверен, счастливо ли окончится эта затея, а фиксация единогласного решения позволяла отбить все нападки и претензии в дельнейшем. С учетом фантастического количества доносов, свар и тяжб, которые сопровождали Великую Северную экспедицию, это была разумная мера предосторожности. И ей тут же нашлось подтверждение: хотя некоторые недовольные вначале согласились со мнением большинства и вместе со всеми подписали упомянутый протокол, уже на следующий день с их стороны последовало письменное представление, в котором заявлялось, что недопустимое дело ломать корабль Ее Величества и что неслыханное дело строить новое судно из обломков старого, а следует, согласно их первоначальному предложению, снять судно с мели и пуститься на нем в обратный путь.

Вакселю пришлось повторно собирать команду, чтобы довести до ее сведения этот протест и вторично запросить общее мнение по этому вопросу. На собрании проект снятия судна с мели был полностью отвергнут и оставлено в силе первоначальное решение – построить новое судно из частей старого.

Вы вообще себе представляете эти письменные препирательства на необитаемом острове, где люди чудом избежали голодной смерти, а командор и половина команды погибла ужасной смертью? Удивительно, как многотерпеливый командор Беринг вообще смог куда-либо добраться с такой командой…

В соответствии с принятым решением в начале апреля моряки приступили к снятию такелажа с судна и его разборке. По свидетельству Вакселя, он сам и все офицеры обязаны были первыми участвовать во всех работах и подавать пример остальной команде. Группа недовольных, однако, продолжала роптать, что их напрасно заставляют выполнять такую тяжелую работу, которая заведомо обречена на провал. Но все-таки офицерский состав и большинство команды стояли за продолжение работ, и к концу апреля разборка судна была практически завершена.

Приближался момент, когда следовало произвести закладку нового судна. Но тут оказалось, что среди выживших членов числе команды не осталось ни одного корабельного плотника или человека, знающего такого рода работу (хотя при выходе в плавание их было трое). В конце концов среди команды нашелся один сибирский казак, уроженец города Красноярска по имени Савва Стародубцев. Единственный раз ему пришлось видеть постройку судна в Охотске при постройке обоих пакетботов, в которой он участвовал простым рабочим. Тем не менее он заявил, что если ему укажут пропорции судна, то он берется построить его.

Хотя Ваксель, конечно, не мог считать такое заявление вполне надежным, выбирать не приходилось: он с радостью ухватился за предложение Саввы и очень его благодарил. И доверие своего командира и команды этот человек оправдал полностью. По возвращении в Сибирь по представлению Вакселя Стародубцев был награжден Енисейской канцелярией званием боярского сына, то есть произведен в дворяне.

Начало постройке судна было положено 6 мая 1742 года: заложили киль, вытесали и укрепили форштевень и ахтерштевень. Это было сделано утром, а в после обеда Ваксель пригласил всю команду к себе в гости с просьбой, чтобы каждый принес с собой собственную посуду. Команда в полном составе незамедлительно собралась, каждый со своей плошкой или кружкой. Угощение состояло из распространенного тогда в Сибири напитка, называемого «сатуран», составными частями которого являлось масло, пшеничная мука мелкого размола и хороший чай – нечто вроде тибетского или калмыцкого чая.

Ваксель так описывает рецепт сатурана: «Пшеничная мука основательно поджаривается в масле и заливается кипящим чаем; все это хорошо размешивается, получается прекрасный напиток, напоминающий по густоте отвар шоколада и к тому же довольно сытный. За отсутствием, однако, всех необходимых припасов пришлось пустить в ход вместо масла китовый жир, взамен пшеничной – заплесневелую ржаную муку и вместо чая – отвар из брусничных листьев. Из этого я приготовил полный большой судовой котел напитка, и каждый выпил свою порцию с превеликим аппетитом. Все развеселились и приободрились и притом без всякого опьянения. Таким образом мы провели этот день до самой полуночи».

На следующий день бодро принялись за работу. Вакселя благодарили за вчерашнее угощение, и все были в превосходном настроении. Для постройки судна отобрали 20 человек, выбирая при этом тех, кто лучше всего умел колоть дрова, а следовательно, лучше всего владел топором; эти люди должны были постоянно оставаться на работе. Прочая команда была разбита на три отряда. Треть людей ежедневно уходила на добычу мяса как для себя, так и для плотников, которые должны были оставаться на работе. Такой порядок не всех устроил. От плотников стали поступать жалобы на то, что они очень страдают от голода, – пищи им, очевидно, не хватало, и они просили разрешения отправиться самим на охоту за морским зверем. Но ближайшие лежбища тюленей и сивучей были уже опустошены, и охотникам приходилось уходить на 25–30 верст (а многие были уже босиком). Отпускать же туда всю команду означало затормозить работу по постройке корабля.

Командир должен был найти другой способ получить пропитание, и он его нашел. Ежедневно моряки могли наблюдать, как в море ходили довольно большие косяки морских коров в поисках водорослей, которые росли в этих местах в громадных количествах. Моряки подплывали на лодке к этим непуганым животным, лежащим на поверхности воды, и вонзали им в спину железный крюк с привязанным к нему канатом. Когда начинался отлив, береговая команда вытаскивала тушу на берег и свежевала. Мясо морских коров после тухлого китового мяса казалось морякам необычайно вкусным, и люди мгновенно окрепли. Каждый раз, когда удавалось добыть одно из этих животных, вся команда была обеспечена продовольствием на целых две недели и могла беспрепятственно продолжать работу.

Уже к концу мая остов судна был готов и все шпангоуты укреплены на месте, Длина судна по килю равнялась сорока футам, ширина – тринадцати футам, высота – шести с половиной футам. В качестве киля моряки использовали грот-мачту старого судна, отпилив ее на высоте трех футов выше палубы, так как не располагали необходимыми силами и приспособлениями, чтобы вынуть ее из судна целиком. В начале июня можно было уже приступить к укреплению наружной обшивки. Планировалось обшить судно новым тесом, но сделать это полностью не удалось, и пришлось пустить в дело часть старой палубной обшивки. Изнутри же все судно было обшито досками, взятыми из обшивки старого судна. В завершение было приспособлено восемь весел, по четыре с каждой стороны. В конце июля можно было уже приступить к конопатке судна, а затем и к спуску его на воду. Из остатков материала даже удалось построить небольшую шлюпку.

Занимаясь постройкой судна, моряки не забывали также и все прочие приготовления: необходимо было привести в полную исправность весь такелаж, мачты, паруса, бочки для воды и запасти необходимый провиант. Почти все бочки для питьевой воды за время плавания и во время кораблекрушения развалились. За полным отсутствием леса на острове изготовить новые обручи не было возможности – пришлось скрепить бочки при помощи стропов, то есть полос из канатов. Для питания в пути засолили несколько бочек мяса морских коров. Жесткая экономия дала возможность сохранить 20 пудов ржаной муки.

К концу июля судно было полностью готово, и оставалось только сделать помост, на котором предстояло спустить его на воду. Эта работа все же отняла много дополнительного времени и труда, так как помост из-за большой отмели, прилегавшей к берегу, пришлось делать длиной свыше двадцати пяти сажен.

Наконец 10 августа, к концу дня, при полном приливе моряки спустили судно на воду. Как и при закладке судна, в тот же вечер было устроено угощение. Немедленно приступили к погрузке на борт воды, всего провианта и багажа. В качестве балласта погрузили 187 болванок железа, два домкрата и несколько сот пушечных ядер. И вот судно было оснащено, поставлены паруса, подвешен руль, и все было подготовлено к выходу в открытое море.

К вечеру 13 августа подняли якорь и подтянулись на варповом якоре до глубины пяти, семи и девяти сажен. Затем моряки пустили в ход все восемь весел и стали отгребать от берега. Отойдя примерно на две немецкие мили (примерно 14 км), судно попало в полосу легкого попутного ветра и воспользовалось им для выхода в открытое море. Редкой удачей было, что за все три дня, пока новое судно стояло на якоре перед островом, стоял полный штиль: даже самый слабый ветер мог бы сильно затруднить работу по оснащению судна и погрузке. Новое судно было названо так же, как и старое, – «Святой Петр». Оно шло под парусом так хорошо, как только можно было ожидать от такой «самоделки», и свободно маневрировало как по ветру, так и против ветра. Удивительнейший факт: это судно, построенное русскими робинзонами буквально из того, что было под рукой, еще в 1752 году выполняло грузовые перевозки между Охотском и Камчаткой!

Однако судно было все же слишком тесным и еле-еле вмещало людей и груз. Стеллер пишет:

«Когда мы все поднялись на судно, то впервые поняли, как заполнено его пространство и каким трудным поэтому будет плавание. Мы лежали друг на друге и ползали друг по другу. Свободнее всех было лейтенанту, мастеру Хитрову, мне и сыну лейтенанта в узкой каюте. Остальные 42 человека лежали в трюме, столь заполненном бочками с водой, провиантом и багажом, что им едва удавалось разместиться между ними и палубой. На три человека постоянно приходилось два места, поэтому вся команда была поделена на три вахты. Но так как пространство было все же переполнено, мы начали выбрасывать в море подушки, постели и одежду, которые взяли с собой с берега».

14 августа 1742 года около полудня моряки увидели южную оконечность острова Беринга, которую на своей карте назвали мыс Монати – так Стеллер называл морских коров, безошибочно определив их родство с жившими в Южной Америке монатами или ламантинами.

Однако удача на этом закончилась. На следующий день подул сильный встречный ветер. Во избежание повреждения судна тяжелой буксируемой шлюпкой пришлось обрубить канат и бросить шлюпку на произвол судьбы. К обеду в обшивке открылась сильная течь. Пришлось непрерывно работать одним насосом, а к вечеру в судне набралось столько воды, что были пущены в ход оба насоса; все же этого было недостаточно, и нужно было выкачивать воду ведрами через оба люка. Чтобы облегчить судно, пришлось выбросить в море большую часть погруженных на судно пушечных ядер и картечи, а также часть багажа. Это позволило начать поиски места течи, и действительно, вскоре удалось его найти. Оказалось, что вода проникла в судно через открытый паз, из которого конопатка была вымыта волной. Моряки снова законопатили паз изнутри как только могли, забили его сверху деревянными планками и добились того, что при частом откачивании одним насосом уровень воды не повышался.

И – о чудо! – всего через четыре дня, 17 августа, они увидели долгожданные берега Камчатки, севернее Авачинской губы. Как ни велико было желание немедленно пристать и броситься целовать благословенную землю, «Святой Петр» проследовал вдоль берега к югу и шел так до 26 августа, пока все благополучно не добрались до Авачинской бухты.

27 августа 1742 года «Святой Петр» бросил якорь в Петропавловской гавани. Американская экспедиция завершилась. Свен Ваксель писал:

«Я не в состоянии описать радость и восторг, который каждый из нас испытал, убедившись в своем спасении. От величайшей нужды мы перешли к полному изобилию – целый склад, наполненный продовольствием, теплые и удобные квартиры и масса всяких удобств, без которых приходилось обходиться в течение всей прошлой зимы. Все это вызвало такую бурную радость, составило такой контраст с прошлым, что словами высказать это невозможно».

* * *

А что же все это время происходило со вторым судном американской экспедиции – «Святым Павлом»?

Как уже говорилось, 20 июня 1741 года оба судна потеряли друг друга из виду в густом тумане и безуспешно искали друг друга в течение трех дней. 23 июня в пять часов пополудни Алексей Чириков записал в судовой журнал: «В сем часу, оставя искать пакетбот Петра, по общему определению офицеров пакетбота Святой Павел пошли в надлежащий свой путь». Надлежащий – потому что план действий в такой ситуации был разработан заранее и инструкции от командора Беринга у Чирикова были. Капитан взял курс на восток – в строгом соответствии с решением консилиума, предусмотренным на такой случай еще в Петропавловске.

Как и моряки «Святого Петра», Чириков был вынужден на собственном горьком опыте убедиться в неверности карты Делиля и отсутствии мифической земли да Гамы. Океан был пуст. Ориентиры для счисления и определения нахождения корабля практически отсутствовали, инструменты для навигации были примитивные, погода мерзкая, течения мощные…

На борту «Святого Павла» был свой ученый – маститый профессор астрономии Луи де ла Кройер – тот самый, кто предоставил Берингу злополучную карту. Однако пользы от профессора не было никакой – как выяснилось, астрономией он особо не интересовался, а вся научная польза его открытий (не считая карты, стоившей жизни половине американской экспедиции) свелась к рецепту самогона из сладкой камчатской травы, неизвестной в Европе, который местные казаки наловчились варить, да в таких количествах, что бочками поставляли его казне.

Из-за погоды и сильных течений «Святой Павел» все больше уходил на север. Погода почти все время стояла пасмурная, небо было обложено свинцовыми тучами. Даже будь де ла Кройер приличным астрономом – все равно от него не было бы никакого толку. Счисление приходилось определять на глазок или расчетным путем. 27 июня с утра разъяснилось, и вдруг показалось, что впереди заблестели покрытые снегом вершины гор. Все ринулись на палубу: неужели?.. Но нет, всего лишь груды облаков на горизонте – фата-моргана ослепила моряков ложной надеждой…

Однако земля была уже близко.

«6 июля. Ветр самой малой, появилось в море много цветов плавающих, видом в воде зеленые и желтоватые, которые надеялись, что трава, ради того отдрейфовали и бросали лот и ста саженями земли не достали. Цветы осмотрели, что оные не травяные, токмо сгустившаяся вода наподобие киселя». Странное описание для скопления медуз, правда?

13 июля надежда стала явной – увидели береговую утку, на следующий день еще двоих и плавающие бревна. Берег есть – и он рядом!

В ночь на 15 июля после скверной погоды с дождем и туманом небо разъяснилось, высыпали звезды, и моряки увидели в ночном сумраке какие-то смутные очертания. До боли вглядывались они в нечеткую линию, похожую на заветный берег, и вроде бы слышали неясный грохот. Неужели прибой? Позвали капитана, а следом, взбудораженные известием, на палубу поднялись все. И конечно, не спали в ожидании рассвета. А когда он наконец наступил, увидели – впереди действительно горы!

Опередив команду «Святого Петра» на сутки (если не считать не подкрепленных записями в журнале заявлений Стеллера), «Святой Павел» первым подошел к американским берегам – обрывистым и опасным. Чириков послал на разведку шлюпку под командованием боцмана Трубицкого, который, вернувшись, доложил, что заходить в залив опасно. На ночь на всякий случай отошли подальше от берега, и не зря: ветер усилился, и в темноте ночью можно было с большим успехом налететь на риф.

Чириков дал команду идти вдоль береговой линии. «Святой Петр» миновал три небольших островка, населенных лишь гнездящимися птицами. В бинокль были видны обрывистые берега, кружащиеся над водой птицы, спины китов – американский берег манил, кипел жизнью. Однако подойти и пополнить иссякающие запас воды никак не удавалось.

Лишь 17 июля Чириков решил послать на берег лангбот – шлюпку побольше с десятью матросами под командованием молодого штурмана Аврама Дементьева. Следует отметить, что капитан составил для него целую инструкцию из одиннадцати параграфов: в случае встречи с местными жителями вести себя дружелюбно, «проявлять приятность и дарить подарками небольшими».

Дементьеву поручалось зайти в бухту, сделать промеры глубин, найти место для стоянки корабля и составить карту бухты. Потом найти ручей или речку и пополнить запасы воды, а заодно поискать на берегу «нет ли каких отменных камней и земли. В которой можно чаять быть богатой руде». Если встретятся – попытаться расспросить местных жителей, остров это или материк и как далеко он простирается. В общем, всё как обычно у первопроходцев.

Достигнув берега, Дементьеву следовало выпустить ракету, как и покинув его. А на берегу предписывалось развести большой костер. 17 июля лангбот в 3 с четвертью пополудни отправился на берег. И – тишина. Ни ракет, ни костра, ни выстрелов… Как назло, погода испортилась, и кораблю пришлось отойти подальше от берега. Утром лег густой туман, а потом еще четыре дня лил дождь и лежали туманы. В этой серой ледяной стене глохли звуки, видимость сократилась так, что даже свой корабль люди не могли полностью разглядеть… Дементьев и его люди пропали, будто были проглочены потревоженными духами тумана…

Сражение с туманом продолжалось аж до 22 июля. Наконец разъяснилось, и Чириков, еще не оставляя надежды найти товарищей, приказал выпалить из пушки. И в четыре часа дня с борта заметили дым от костра на берегу! Судя по тому, что костер был разведен специально в пределах видимости со «Святого Павла», это была пропавшая команда. Обрадованные, моряки стали палить из пушек, давая товарищам знать: мы здесь, мы вас видим и не бросим!

В полночь 23 июля огонь еще горел, а к утру исчез. Обеспокоенный Чириков послал за товарищами вторую шлюпку под командованием боцмана Сидора Савельева с плотником и конопатчиком на борту, так как думали, что шлюпка Трубицина получила течь и нуждается в починке.

Чириков строго-настрого запретил подходить к берегу, пока они не увидят Дементьева и его людей. Маленький ялбот с четырьмя добровольцами спустили на воду и с тревогой наблюдали, как он снова исчезает в тумане.

Вторая шлюпка пропала так же, как первая – без сигналов, без стрельбы. Ждали до полуночи. Выпалили из пушки, и в ответ ветер принес с берега звук выстрела. Обрадовались повесили на реях два фонаря – может, ночью подплывут? На берегу это явно заметили: то появится огонек, то погаснет. Значит, живы? Но почему не плывут обратно?

Наступило 24 июля. Шлюпки не возвращались, а третьей шлюпки у Чирикова уже не было. Приходилось беспомощно ждать, гадая, что же произошло.

В полдень вахтенный заметил лодки местных жителей с той стороны, куда были посланы шлюпки. Сидевшие в одной из лодок вдруг поднялись, замахали руками, прокричали что-то напоминающее «агай-агай», а потом развернулись и погребли к берегу. Попытки установить контакт провалились, так как лодка не подошла близко. Между тем шел уже восьмой день с пропажи шлюпки Дементьева, и Чириков понимал, что люди, если они живы, в большой беде. Появление местных жителей делало более вероятными смерть или захват в плен, чем кораблекрушение. 15 человек команды и обе шлюпки были потеряны – а отправиться им на выручку не было возможности!

Прождав еще два дня у неприветливых американских берегов, Чириков с тяжелым сердцем сел составлять рапорт. Больше всего убивало, что обе группы пропали бесследно. Судьбу их не удалось установить и по сей день. Известный американский историк Ф. Голдер, посвятивший плаванию Беринга и Чирикова двухтомную работу, специально опрашивал индейцев на острове Якоби и в других местах – и не обнаружил никаких упоминаний о светлоглазых пришельцах. Так же безуспешно выяснял судьбу русских первопроходцев и знаменитый историк Василий Берх, написавший одну из первых биографий Беринга, многократно цитируемую на страницах этой книги.

Отчаявшись дождаться своих людей, так и не добыв свежей воды, «Святой Павел» повернул в обратный путь – благо дожди зарядили так, что собранной дождевой воды команде хватало. До 31 июля все еще шли, держа берег в пределах видимости, открывая бесчисленные островки, нанося на карту изрезанное побережье и тщательно замеряя глубины. Потом повернули наконец в открытый океан. Воды оставалось совсем мало, из-за этого кашу варили через день, только на обед. Остальное время питались холодной солониной, от которой пить хотелось еще больше…

Утром 9 сентября остановились у небольшого островка, где удалось наконец подойти к берегу. Здесь произошла вторая встреча русских с коренными американцами. Лишившись обеих шлюпок, «Святой Павел» потерял возможность высадиться на берег и набрать свежей воды. Однако на этот раз алеуты оказались более доверчивыми – флотилия лодок окружила судно. Удалось преодолеть первый страх и начать обменивать припасенные товары на воду. Но местные хитрецы быстро поняли, что корабль в безвыходном положении, и занялись откровенным вымогательством. Торг шел медленно и почти безрезультатно – удалось получить пару пузырей воды да пучки местной травы. Тем временем ветер усилился, и от берега пришлось отойти: бухта грозила стать смертельной ловушкой.

Неужели им так и суждено погибнуть от жажды? Или следует все же завести корабль в бухту и выброситься на берег?

Чириков, уже настолько больной, что не мог встать, принял решение продолжить плавание. Воды оставалось совсем мало, люди обессилели и начали болеть цингой. Утром 16 сентября в вахтенном журнале была отмечена первая смерть от цинги. К тому моменту сам Чириков, его помощник лейтенант Чихачев, профессор де ла Кройер и многие другие тоже еле держались на ногах.

25 сентября «Святой Павел» попал в сильный шторм. Пресной воды оставалось только семь бочек, а берега все не было. Как назло, в шторм одна из бочек треснула и ее содержимое разлилось. Один за другим люди начали умирать. 6 октября скончался верный товарищ Чирикова лейтенант Чихачев. Умер Михаил Плаутин – тот самый автор доносов, которого Беринг вернул из ледяных объятий Колымы в свою команду. Оба совсем чуть-чуть не дожили до спасения: 7 октября 1741 года штурман Елагин делает в журнале запись:

«В 7 часов пополуночи увидели землю, горы высокие…»

К вечеру на следующий день открылись знакомые очертания мыса. Осталось только обогнуть его – и вот она, Авачинская бухта! Но погода будто издевалась над измученными мореплавателями: поднялся встречный вечер, и был слишком большой риск разбиться о скалы в шаге от спасения!

Должно быть, это была самая длинная ночь для выживших на «Святом Павле». Она тянулась невыносимо, а с берега призывно мерцал далекий маяк. Однако многие уже даже не осознавали, как близко спасение – лежал в смрадной каюте без сознания Чириков, стонал в беспамятстве профессор…

Однако волны стихли, и Елагин, полумертвый от усталости, решился по памяти в темноте завести корабль в бухту. И ему это чудом удалось! Бросили якорь и завалились спать мертвым сном. Утром 10 октября из гавани прибыла шлюпка с прапорщиком Левашовым на борту. Спасены! Однако смерть не желала разжимать объятия: в 10 часов утра, так и не придя в сознание, умер профессор де ла Кройер. Чирикова, впавшего в беспамятство, на руках перенесли на берег.

«А господина Чирикова привезли с пакетбота на берег в квартиру чуть жива, которой с прибытия своего лежал гораздо долго на смертной постеле. И ежеле бы через неделю времени он… в гавань судном не вошел, то б, конечно, судно пропало, а люди померли, ибо воды была токмо бочка, и служителям давалось по одной чашечке, чтобы от великой жажды только горло промочить…»

Несколько недель провел Алексей Чириков между жизнью и смертью. А когда окреп, узнал наконец, что «Святой Петр» в Петропавловскую гавань так и не вернулся. В те времена это еще не было поводом для скорби. – вспомним японскую экспедицию Шпанберга, когда лейтенант Вальтон возвращался и зимовал на Камчатке. Тем более что теперь Чириков твердо знал: большая американская земля есть, к ней можно пристать, найти прокорм и воду… Правда, берега Америки оказались для моряков негостеприимны. До конца ноября надежда еще сохранялась, но потом стало понятно: «Святой Петр» либо сгинул, либо нашел место для зимовки.

Всю зиму уцелевшая команда «Святого Павла» провела в работах по ремонту корабля. Никто не сомневался: весной надлежит снова выйти в море и найти командора! С новой картой, новым счислением можно было теперь не блуждать по морю, а брать курс, понимая, где находишься сам и где может находиться «Святой Петр». Однако людей было мало, и работы, как водится, затянулись. Только 28 мая 1742 года «Святой Павел» вновь поднимает кое-как подлатанные паруса и выходит в море. Проходя знакомым маршрутом, уже 9 июня Чириков узнает остров, знакомый ему по предыдущему плаванию. Однако дальше на север корабль продвинуться не смог – мешал сильный встречный ветер. После короткого консилиума моряки решают возвратиться домой.

На обратном пути вечером 22 июня с борта «Святого Павла» завиднелся еще какой-то остров. Берег был пустынен на протяжении всей ночи, пока судно шло вдоль береговой линии. Нанеся его на карту, «Святой Павел» поспешил домой, не зная, что на другом берегу спит тяжелым сном в сырых землянках команда «Святого Петра», а на берегу высится уже остов нового корабля…