Итак, корабли были построены, снаряжены и готовы к плаванию. Единогласно был намечен первоначальный курс и сделаны все прочие приготовления, необходимые при дальнем морском плавании.

«4 июня 1741 года, – пишет Свен Ваксель, – мы с божьей помощью вышли под парусами, при попутном ветре из Авачинской бухты в открытое море. Пакетбот “Св. Павел” вышел из бухты раньше, чем “Св. Петр”, на котором я находился, и ожидал нас в открытом море. Соединившись, мы поплыли, как и у словлено было на совещании, курсом SOS до 46R северной широты. Кроме того, было условлено, что если к тому времени мы не встретим земли, то изменим курс на О и ON, a если, идя этим курсом, повстречаем землю, то пойдем вдоль ее берега курсом NOO или NW до 65R северной широты, а затем пойдем прямо на запад до Чукотского Носа, который является самой восточной оконечностью Азии, чтобы определить действительное расстояние по широте между Северной Америкой и Азией.

Мы рассчитывали уложиться в нашем плавании в такие сроки, чтобы к концу сентября снова вернуться в Авачинскую бухту. Все эти наши расчеты в действительности полностью оправдались бы, если бы вместо курса SOO пошли курсом ON, так как этим последним курсом мы через восемь дней могли бы достичь материка Америки. На самом деле, однако, мы были все введены в заблуждение вышеупомянутой неверной картой и поплыли не только до 47-го, но далее до 45-го градуса северной широты, причем ушли на шестнадцать градусов к востоку от Авачинской бухты. А между тем, прежде чем выйти за пределы 47-й параллели, мы отошли к востоку на целых двадцать шесть градусов, так как, не найдя земли до широты 45R, мы изменили курс на ON и ONO. Отсюда ясно видно, что упомянутая карта была неверной и лживой <..> Быть может, я слишком подробно останавливаюсь на этом вопросе, но я никак не могу оставить его, потому что кровь закипает во мне всякий раз, когда я вспоминаю о бессовестном обмане, в который мы были введены этой неверной картой, в результате чего рисковали жизнью и добрым именем. По вине этой карты почти половина нашей команды погибла напрасной смертью».

Эти горькие строки Ваксель напишет через много лет после плавания, перебирая в памяти лица погибших товарищей. Но тогда они поверили злосчастной карте – поверили, потому что не нашли Большой земли в первую свою экспедицию, а все рассказы и свидетельства говорили: эта земля где-то существует!

Ложность карты им предстояло познать на собственном горьком опыте. Пробороздив впустую неприветливое море, на широте 50R в бурю и туман, «Святой Петр» и «Святой Павел» потеряли друг друга из вида и больше не встретились. Каждому из них сужено было открыть американские берега – и каждому была назначена своя судьба…

Кое у кого было свое мнение на сей счет. Георг Стеллер не был согласен с установленным курсом и горячо пытался убедить товарищей в том, что земля рядом и нужно идти на север:

«И всякий раз, когда я обоснованно, с величайшей скромностью и терпением представлял подобные безошибочные признаки офицерам и советовал им повернуть на север, чтобы все мы скорее достигли земли, капитан-командор всегда разделял мое мнение. Но он видел, что голоса других офицеров перевешивают, и, несмотря на свой характер и авторитет, без всякой необходимости считал себя обязанным сдаться. Как и другие офицеры, он считал смешным и постыдным принимать от меня совет, поскольку я не был моряком. Поэтому он прямо сказал мне, что я не умею делать достоверные выводы об этих вещах».

Возможно, последуй Беринг совету Стеллера, все сложилось бы иначе. Но горячливый адъюнкт и не подозревал, насколько шатко положение командора. А вот Беринг не забывал о расследованиях, ожидавших его по возвращении. Кто в такой ситуации послушает голос натуралиста вопреки указу Сената и мнению консилиума морских офицеров? Если что-то пойдет не так (а сколько раз такое было?) – как ему, Берингу, объяснять, чем он руководствовался при принятии такого решения? Конечно, знать этого Стеллеру не следовало…

Как заранее условились, «Святой Петр» искал второй пакетбот в течение трех дней и, не найдя его, продолжил свою миссию. Впрочем, поначалу моряки не слишком расстроились – дело житейское. Совсем недавно Шпанберг с Вальтоном друг друга тоже потеряли, но оба вернулись благополучно…

Поскольку на всем пути морякам не только не встретилось никакой земли, но и ни малейших ее признаков (вроде птиц, плавника, водорослей и тому подобных предметов, обычно встречающихся вблизи берегов), Беринг принял решение изменить курс на несколько более северный. Командор был уверен, что таким образом обязательно встретит какую-нибудь землю, так как «Святой Петр» отошел уже на 50 градусов по долготе к востоку от Авачинской бухты.

Вдруг справа по борту завиднелся черный островок, над которым кружилось множество птиц. Надежда обожгла сердца людей – но это оказался всего лишь мертвый кит…

И все-таки командор на этот раз оказался прав – Америка была рядом!

Однако кое-кто оказался прав еще больше. И этот кто-то был опять же адъюнкт Стеллер. Именно он, по его собственному свидетельству, был первым, кто увидел Америку – 15 июля 1742 года, на день раньше остальных! Вот как он это описал в своем «Дневнике плавания с Берингом к берегам Америки»:

«Она не была еще столь четко видна, чтобы определить ее очертания, от этого отмахнулись как от моей обычной причуды. Но на следующий день при чрезвычайно ясной погоде мы увидели ее точно там же. Земля в этом месте была высокой. Мы увидели горный хребет, простирающийся в глубь суши, при этом столь возвышенный, что с моря он был ясно виден за 16 немецких миль»[93].

Однако в судовых вахтенных журналах Вакселя об этом нет никаких упоминаний[94]. Великое открытие он описывает в своем обычном сухом стиле:

«16 июля, когда мы по обсервации находились на 58R38' северной широты, a по счислению отошли по долготе на 50R от Авачинской бухты к востоку, мы увидели землю к NW от нас на расстоянии примерно двадцати пяти немецких миль от корабля. Перед нами находились необычайно высокие горы, покрытые снегом».

Современными исследованиями установлено, что честь открытия Америки в этой экспедиции все же принадлежит команде «Святого Павла» под руководством Алексея Чирикова. Разделенные морем, корабли подошли к американским берегам в разных местах, но фактически одновременно – 15/16 июля 1742 года.

«В два часа пополуночи впереди себя увидели землю, на которой горы высокие, а тогда еще не очень было светло, того ради легли в дрейф. В 3-м часу стало быть землею свободнее видеть, на которой виден был и которую признали подлинною Америкой», – записал Чириков в судовом журнале.

Но кто бы из них в результате ни был первым – это нисколько не умаляет двойного подвига обеих команд. После веков смутных слухов, легенд, фантастических карт и отрывочных донесений сразу два корабля в составе одной экспедиции независимо друг от друга практически одновременно достигли заветной цели. Капитан-командор Витус Беринг выполнил наказ своего государя и умер, так и не узнав, что удача чуть более улыбнулась его помощнику. Впрочем, оба они не стали первооткрывателями – с тех пор, как их соратник и участник Великой Северной экспедиции Герхард Миллер откопал в якутских архивах «скаски» Семена Дежнева…

Стеллер отмечает в своем дневнике странность – когда все вокруг ликовали, командора, казалось, совсем не обрадовало достижение такой долгожданной цели:

«Легко вообразить, как рады мы были наконец увидеть землю. Все спешили поздравить капитана-командора, коему более всех принадлежала честь открытия. Однако он не только отнесся к этому хладнокровно и без особенного удовольствия, но в самый разгар нашей радости стал даже пожимать плечами, глядя на Землю.

Если бы капитан-командор остался жив и захотел бы позднее предпринять что-либо против своих офицеров по неудовольствию их поведением, то нашлись бы некоторые, готовые толковать его безразличие как признак дурного к ним отношения. И все же капитан-командор лучше прозревал будущее, чем другие офицеры, и, оказавшись в каюте с Плениснером и со мной, сказал: “Сейчас мы воображаем, что все открыли, и многие полны ожиданий, строят воздушные замки! Но они не задумываются, где мы достигли земли, как далеки мы от дома и что еще может приключиться. Кто знает, не задуют ли пассаты и не помешают ли нашему возвращению? Мы не знаем этой земли. У нас недостаточно провианта, чтобы продержаться здесь зиму”».

У Беринга за плечами был мучительный опыт Ленских отрядов и, пока все бросали в воздух шапки и палили из ружей, он думал о возможных рисках.

Вернемся к описанию Вакселем дальнейших событий:

«Мы поплыли дальше, стремясь подойти ближе к берегу, но из-за небольшой силы и переменчивости направления ветра не могли достигнуть его ранее, чем 20 июля, когда вечером в 6 часов бросили якорь на глубине двадцати двух сажен на мягком глинистом грунте вблизи довольно большого острова, расположенного неподалеку от материка. В 8 часов вечера мы послали к берегу шлюпку с заданием – разыскать пресную воду и нашу большую лодку с флот-мастером, ныне капитаном, Софроном Хитрово, чтобы подробнее разведать бухту и побережье и выяснить, не найдется ли более удобного рейда или гавани».

Стеллер начал горячо просить отпустить его на американский берег, но получил отказ, невероятно его огорчивший.

«Когда я попросил одновременно послать и меня, потому что мастер Хитров не знает всего (сам Хитров, зная свои сильные стороны, также просил о моем участии), на нашу просьбу последовал отказ, и сначала была сделана попытка запугать меня ужасными рассказами об убийствах.

Но я ответил, что никогда не вел себя как женщина, и не вижу причин, по которым мне нельзя разрешить сойти на берег. Попасть туда – означало, в конечном счете, следовать своей основной задаче, профессии и долгу. До сих пор я преданно служил Ее Величеству в соответствии со своими способностями и стремился сохранить за собой честь такой службы еще на много лет. Я заявил, что если по причинам, противоречащим цели экспедиции, я не смогу высадиться, то сообщу о таком поведении в выражениях, которых оно заслуживает. Тогда меня назвали диким человеком, которого не удержать от работы, даже угостив шоколадом, который как раз в это время готовили.

Когда я понял, что против своей воли буду принужден к непростительному пренебрежению долгом, я оставил все уважение и обратился с особой мольбой, которая немедленно смягчила капитана-командора, и он позволил мне отправиться с доставщиками воды, не оказав мне, однако, никакой помощи и не дав ни одного человека, кроме казака Фомы Лепехина, которого я привез с собой. При отплытии моем с судна капитан-командор попытался проверить, пойму ли я шутку, приказав сыграть на трубах мне во след. Не поблагодарив его, я воспринял свою задачу так, как было положено. Но я сам никогда не дудел в трубу и не ценю звуки труб в мою честь».

Совершенно волшебный человек!

В описании Вакселя об этом милом эпизоде нигде не упоминается, что неудивительно:

«Лодка скоро вернулась к кораблю, и Хитрово доложил, что в проходе между несколькими островами, расположенными в недалеком расстоянии, имеется хороший рейд, в котором можно укрыться от ветров почти всех направлений.

Капитан-командор Беринг, видимо, был не очень расположен оставаться долго на этом месте. Хитрово рассказал, что на одном из островов он обнаружил несколько небольших построек, по всей вероятности, возведенных жителями материка, приезжающими на этот остров для рыбной ловли[95]. Он заметил также, что местные жители, очевидно, имеют топоры и ножи, так как их постройки обшиты гладкими досками и украшены резьбой. Обитателей домов на месте не оказалось, возможно, что они спрятались на самом острове. Посланная шлюпка также вернулась на корабль и привезла известие, что удалось найти пресную воду. Найдены были также два костра, в которых огонь еще не погас, дорожки, на которых заметны были следы недавнего прохода людей, и заготовленные дрова. Матросы встретили также пять живых красных лисиц, которые бегали взад и вперед и совершенно не боялись людей. Найдено было также в этом месте небольшое количество копченой рыбы, из которого четыре или пять штук было доставлено на борт корабля. Эти рыбы оказались очень вкусными и по размерам и внешнему виду напоминали крупных карпов.

Немедленно же мы приступили к доставке пресной воды обеими нашими лодками. Воду мы брали с того большого острова, перед которым стояли на якоре.

На этом острове мы обнаружили также земляную юрту, а в ней разбросанные домашние вещи – явные признаки того, что там еще совсем недавно были люди, которые, видя наше приближение, по всей вероятности, спрятались в лесу. Остров оказался покрытым довольно густым лесом, по большей части еловым. После того как мы полностью запаслись водой, мы послали нашу шлюпку на берег, чтобы положить в упомянутую земляную юрту несколько подарков для их обитателей. Подарки эти состояли из куска ситца или гладкого полотна зеленого цвета, двух железных тарелок, двух ножей, двадцати больших стеклянных бус, двух железных курительных трубок и фунта листового табака.

Как только шлюпка вернулась на корабль, мы подняли якорь и 21 июля ровно в 6 часов утра отошли от этого места. На нашей карте мы пометили название этого места «мыс св. Илии», так как оно представляло собой длинную выступающую полосу земли, а по нашему календарю день, в который мы прибыли к этому месту, был обозначен днем св. Илии».

Следы жилищ нашел, конечно же, неугомонный Стеллер, отмахавший по острову без малого шесть верст (по собственному утверждению). Однако бравый адъюнкт в исследовательском азарте все же задумался, не оставят ли его ненароком товарищи, устав искать:

«Я поднялся на холм и скорбно обозрел невеликие границы, установленные для моих исследований, с унынием размышляя о поведении тех, кто держал в своих руках бразды правления в столь важных делах и, несмотря на такие действия, предвкушал деньги и почести. Когда я вновь добрался до вершины холма и обратил взор к Большой земле, чтобы хотя бы как следует разглядеть места, где мне не дозволено было с толком потратить мои усилия, я увидел в версте от себя дым, поднимавшийся с открытого ветрам бугра, поросшего хвойным лесом, и у меня родилась определенная надежда встретить людей и узнать от них то, что мне требовалось для полного отчета..

Поэтому я с великой поспешностью спустился с холма и, нагруженный своими коллекциями, отправился на то место, где меня высадили на берег. Здесь с людьми, которые как раз поспешили с берега на судно, я послал известие капитану-командору и попросил его предоставить мне малый ялбот и несколько человек на несколько часов. Тем временем, совершенно измученный, я описывал на берегу самые редкие растения, которые, по моим опасениям, могли увянуть, и взбодрил себя, набрав превосходной воды и попив чая.

Примерно через час я получил патриотический и любезный ответ: мне надлежало немедленно вернуться на судно, иначе они не станут меня дожидаться и оставят на берегу.

Однако, поскольку уже не было времени морализировать, а лишь перед отплытием с берега собрать все, что возможно, и поскольку день клонился к вечеру, я послал казака подстрелить несколько редких птиц, которых наблюдал перед этим; тем временем я снова направился на запад и к закату вернулся с разнообразными сведениями и коллекциями (которые я опишу более подробно позднее) и снова получил строгое предупреждение: если я тотчас же не вернусь на судно, со мной больше не станут считаться. Поэтому я отправился со своими коллекциями на судно, где, к моему великому удивлению, меня угостили шоколадом».

Вернувшись на борт, Стеллер по этому поводу не преминул язвительно высказаться: «Мы пришли сюда лишь для того, чтобы увезти американскую воду в Азию». Видимо, шоколад снова не помог.

Неверная карта, которой команда «Святого Петра», за неимением другой, все еще пыталась следовать, продолжала приносить беды. Намереваясь следовать вдоль берега к северу до 65R, они вынуждены были спуститься к югу до 62R, а затем еще до 48R, «а на обратном пути нам встретились громадные трудности, ибо как только мы намеревались направить курс для дальнейшего продолжения путешествия в полной уверенности, что не придется опасаться каких-либо препятствий, так всякий раз вахтенный докладывал о том, что впереди по обе стороны видна земля. Приходилось каждый раз поворачивать обратно в открытое море, и таким образом попутный ветер поневоле обращался для нас в противный».

Не раз ночью «Святой Петр» проходил мимо крупных островов, которые не удавалось увидеть. Что это действительно были острова, Ваксель заключил из того, что временами в течение двух-трех часов при неизменном ветре и погоде корабль плыл среди значительно меньших волн, и шел совершенно спокойно, а затем вдруг снова попадал в крупную океанскую волну, так что моряки едва справлялись с управлением. Однажды темной ночью, после того как в течение нескольких дней путешественники не видели земли, они вдруг около полуночи попали на глубину в двадцать сажен. В незнакомых водах напороться на мель с риском потерять корабль – потаенный страх любого моряка. Измерения по обоим бортам дали еще меньшую глубину. Это мог быть не просто грунт, а риф, и острые камни в любой момент могли пропороть обшивку. Бросить якорь, не зная, близко или далеко от берега, также было рискованно, тем более что поднялся сильный ветер и началось сильное волнение. Ваксель выбрал южный курс, продвигаясь медленно, насколько позволяли волны, и так им потихоньку удалось выбраться снова на глубокую воду.

10 августа произошла историческая встреча: Стеллер впервые встретился со стеллеровой коровой.

«10 августа мы увидели весьма необычное и новое животное, которое я кратко опишу, поскольку наблюдал его целых два часа. Животное было около двух эллов длиной. Голова его походила на собачью, уши острые и стоячие, на верхней и нижней губе с обеих сторон свисали усы, что делало его похожим на китайца. Глаза были большие. Туловище удлиненное, округлое и толстое, но постепенно к хвосту становилось тоньше; шкура была густо покрыта шерстью, серой на спине, рыжевато-белой на брюхе, но в воде оно все казалось рыжей коровьей окраски. Хвост, снабженный двумя плавниками, был поделен на две части, при этом верхний плавник по длине вдвое превосходил нижний, как у акул. Однако я немало удивился, что не вижу ни передних лап, как у морских амфибий, ни плавников вместо них. <..>

Более двух часов оно оставалось рядом с судном, разглядывая нас одного за другим, словно любуясь. Время от времени оно подплывало ближе и часто так близко, что до него можно было бы дотронуться шестом. Потом, как только мы двигались, оно отплывало подальше… Понаблюдав за ним длительное время, я взял ружье и выстрелил в это животное, намереваясь заполучить его для подробного описания. Но не попал. Хотя оно несколько испугалось, но сразу снова вынырнуло и постепенно приблизилось к судну. Но когда второй выстрел не попал в цель или лишь слегка ранил его, оно ушло в море и не вернулось. Однако в разное время его видели в различных частях моря».

Спустя несколько дней в туманную погоду прошли мимо какого-то острова на глубине семи или восьми сажен. Бросили якорь, а когда туман рассеялся, то оказалось, что «Святой Петр» прошел мимо острова и остановился в четверти мили от него. Этот остров был назван Туманным – сегодня он носит имя Чирикова.

Уже кончался август. Люди стали сильно страдать от цинги. Запас пресной воды подходил к концу, и нужно было снова искать землю, чтобы возобновить запас.

29 августа моряки увидели с севера землю – множество островов и сильно изрезанную прибрежную линию материка. 30 августа «Святой Петр» стал на якорь между несколькими островами. На карте эти острова были обозначены Шумагинскими, так как там похоронен первый умерший член команды по фамилии Шумагин. Эти острова расположены на 55R25' северной широты и 25R восточной долготы от Авачинской бухты.

На берег выслали шлюпку со штурманом Андреем Гейзельбергом (и, конечно, Стеллером), чтобы поискать пресной воды. Они пробыли там недолго и привезли две пробы солоноватой воды, качество которой оказалось не очень хорошим, так как вода имела совсем слабый привкус соли. Но выбирать не приходилось – запас пресной воды иссякал и пришлось загрузить на борт ту, что нашлась. Эта работа продолжалась всю ночь. Судно стояло в небезопасном месте, так как было открыто действию южных ветров, от которых никак не удавалось укрыться.

Стеллер снова негодовал, так как просил больше времени для того, чтобы собрать больше противоцинготных средств. «С самого начала, – писал он, – медицинский сундук был беден и плохо собран, полон совершенно бесполезными лекарствами, почти исключительно пластырями, мазями, маслами и другими хирургическими припасами, потребными для четырехсот – пятисот человек, раненных в великих сражениях, но не содержал ничего, необходимого в плавании, где основными бедами являются цинга и астма. Хотя теперь я высказал это и попросил несколько человек для сбора такого количества противоцинготных растений, какое нам всем потребуется, эти господа презрели даже такое столь ценное для них самих предложение, за которое меня следовало бы благодарить… Но когда мое мнение о воде встретило презрение и грубые возражения и я услышал, что мне приказывают самому собирать растения, словно я лекарский ученик, состоящий в их команде, а дело, которое я рекомендовал ради их же интересов, здоровья и жизни, считается не стоящим усилий одного или двух человек, я пожалел о своих добрых намерениях и решил в будущем заботиться лишь о собственном спасении, не тратя более слов».

Люди – они такие, люди…

* * *

Ночью был замечен огонь на берегу соседнего небольшого острова. Утром вахтенный офицер доложил, что было бы неплохо воспользоваться временем, пока большая лодка занята подвозкой воды, и послать шлюпку на этот островок, чтобы узнать происхождение огня.

Ваксель отвечал ему, что, с одной стороны, предложение здравое, однако сперва нужно обеспечить безопасную стоянку судна и людей, прежде чем посылать маленькую шлюпку в такую далекую поездку. «Святой Петр» стоял на якоре в небезопасном месте: если поднимется сильный ветер, якорные канаты могут не выдержать и разорваться, а в таком случае придется немедленно выйти в открытое море. А при встречном ветре даже средней силы шлюпка не сможет идти против ветра так далеко и вернуться благополучно на корабль; тогда неизбежно погибнут и сама шлюпка, и люди в ней. Однако вахтенный офицер продолжал настаивать, так что к спору пришлось подключить командора, который к этому времени уже лежал больной.

Беринг решил, что если вахтенный офицер настаивает на своем предложении, то по справедливости следует его самого и послать. Командор тут же отдал ему письменное распоряжение (!) ехать туда, где был замечен огонь; а также указания, как держаться с людьми, если он встретит их на берегу. Была приготовлена шлюпка, и вахтенный офицер подобрал себе шесть человек, в том числе переводчика. Маленькую команду снабдили оружием и припасами, а также всякими мелочами для подарков местным жителям, если они им встретятся. Они отплыли от судна утром и благополучно достигли острова; там они нашли костер, в котором еще не погас огонь, но людей уже не было.

На островке не оказалось ничего примечательного. Вскоре после полудня они покинули остров, но, как и предсказывал Ваксель, встретили сильный встречный ветер, из-за чего не смогли добраться до корабля. Маленькой шлюпке пришлось держаться по ветру и пристать к другому острову, оказавшемуся поблизости. Причалить туда им удалось лишь с опасностью для жизни: громадные волны заполнили шлюпку водой и выбросили людей вместе со шлюпкой на берег.

С корабля с бессильной тревогой следили за отчаянной борьбой их товарищей за жизнь. Следует поставить в заслугу вахтенному офицеру, что он сумел поставить на шлюпке парус и не побоялся пойти на нем прямо в прибой. Если бы не это, то им вряд ли удалось бы достичь берега – волны, несомненно, поглотили бы шлюпку или смыли бы с нее людей. Выйдя на берег, команда немедленно развела большой костер, чтобы обсушиться, обогреться и дать знать о себе кораблю в надежде получить оттуда помощь, так как теперь уже все они понимали, что попали в большую беду.

«Святой Петр» стоял на якоре в открытом море и при усилении волн вынужден был поднять якорь, отойти и укрыться за другим островом. Увидя, что корабль снимается с места и ставит паруса, команда шлюпки, находящаяся на берегу, решила, что он бросает их и уходит в открытое море. К тому же стемнело, поднялся туман, и они его больше не видели. Оставшихся на берегу людей охватило отчаяние: они были уверены, что у них не осталось никакой надежды на спасение. Переводчик-чукча, видя их отчаяние и громкие жалобы, пытался ободрить их и внушить им мужество. Он говорил, что на корабле остались честные и смелые люди, которые не бросят товарищей в беде, и если кораблю придется выйти в открытое море, а оставшимся побыть некоторое время одним в ожидании помощи, то нет опасности умереть голодной смертью: на острове есть морская капуста, выброшенная морем в большом количестве, она вполне пригодна в пищу, а из моря эту капусту можно добывать сколько понадобится.

Измученные, отчаявшиеся люди улеглись спать под открытым небом. Кто мог, уснул немедленно, а кто не мог, плакал втихомолку, пока не устал от слез и тоже в конце концов не уснул.

На следующее утро первой заботой «Святого Петра» было послать за ними большую лодку. Хотя ветер продолжал бушевать с большой силой, как только забрезжило утро, лодка была отправлена. Офицеру, командовавшему шлюпкой, Ваксель послал письменное приказание немедленно погрузиться со своими людьми в большую лодку и вернуться на борт корабля, так как корабль продолжал подвергаться опасности из-за больших волн. Если бы шлюпку не удалось забрать с собой, ее следовало бросить. На этот раз вахтенный офицер приказ Вакселя исполнил беспрекословно. Они с большим трудом, по горло в воде, добрались до лодки и в семь часов утра 3 сентября вернулись на борт корабля. Шлюпку пришлось оставить на американском острове в качестве искупительной жертвы.

Между тем разыгрался сильный юго-западный шторм, сопровождавшийся проливным дождем. Собрав наконец всех людей в безопасное место, «Святой Петр» вышел в открытое море и в 10 часов утра поставил паруса. Ветер перешел в южный и стал, таким образом, встречным. Это помешало кораблю выйти в открытое море, тем более что свирепствовала буря. Берег был весь усеян островами, вблизи которых легко встретить подводные камни и рифы; оставаться на ночь в таком неприятном соседстве казалось очень рискованным. Решили как можно скорее, до наступления темноты, повернуть и поискать лучшего места стоянки. В щесть часов вечера подошли к двум островам на расстояние трех немецких миль к востоку от места, откуда ушли утром; место оказалось довольно хорошо укрытым от ветра с моря.

5 сентября снова пытались выйти в открытое море, но из-за сильного юго-западного ветра вынуждены были снова повернуть обратно и возвратиться назад туда же, откуда ушли и где были вполне защищены от ветра с моря. Моряки радовались, что разыскали такое безопасное место: ночью опять поднялся сильный шторм с юго-востока. Спустили реи и стеньги и в течение всей ночи отстаивались на двух якорях.

И тут с одного из близлежащих островов они услышали голоса и крики людей и увидели разведенный костер. Вскоре показались две небольшие байдарки, сделанные из тюленьих шкур. В каждой байдарке сидело по одному человеку, которые подплыли к самому судну. Попытки заговорить с ними на всех известных языках успеха не имели: тем не менее пришельцы, явно настроенные дружелюбно, делали морякам знаки и приглашали выйти к ним на берег; однако на борт корабля подниматься ни за что не желали. Затем они подплыли еще ближе. Следуя обычному для тех времен протоколу, моряки решили подарить им несколько мелких предметов, которые бросили им в воду. Но все же туземцев – позже их назвали алеутами – не удалось убедить подняться на борт, и они вернулись обратно на берег.

От первооткрывателей требовались более решительные действия по установлению контакта с американцами, и Ваксель принял решение последовать приглашению:

«Немедленно была спущена наша большая лодка, и я с адъюнктом Стеллером и девятью людьми из команды, взяв с собою оружие и припасы, поплыли к ним на берег. Волны, однако, били с такой силой у острова, на котором они находились, и берег его на всем протяжении был усеян таким количеством больших и острых камней, что нам никак не удавалось высадиться без риска разбить в щепки нашу лодку. Я распорядился бросить якорь на расстоянии около двадцати сажен от берега и подтягиваться постепенно между камнями к берегу, от которого мы стали на расстоянии трех сажен.

Там я увидел девять человек диких американцев, которых стал приглашать самыми дружественными знаками и жестами сесть к нам в лодку, причем показывал различные вещи, которые собирался им подарить. Американцы отвечали также знаками, чтобы я со своими людьми вышел к ним на берег, однако это было невозможно, так как если бы я и мои люди вышли на берег, то наша лодка неизбежно разбилась бы на мелкие щепки. Так как я, к сожалению, не имел при себе никого, кто бы понимал их язык, то я и не мог их ничем убедить. Заметив, однако, их боязнь и недоверчивость и желая доказать им, что мы со своей стороны их нисколько не боимся и что они также не имеют никакой причины нас опасаться, я решил послать на берег трех человек: двух русских и одного чукчу-переводчика. Они сняли одежду и по плечи в воде пошли к берегу. Как только мои люди вышли на берег, один из американцев сел в свою байдарку и подплыл ко мне. По всей видимости, это был один из старейшин и, по всей вероятности, наиболее знатный из них всех. Я угостил его чаркой водки, которую он взял в рот, но, однако, немедленно выплюнул обратно с ужасным криком, как будто рассказывая своим товарищам о случившемся с ним. Я хотел подарить ему кое-какие мелочи, вроде швейных иголок, стеклянных бус, небольшого чугунного котла, курительных трубок и так далее, но он не пожелал ничего от меня принять и ушел обратно на берег.

Я оставался на этом месте почти целый час и все время знаками звал их подойти поближе, но мне не удалось добиться этого. Я пытался говорить с ними, пользуясь английской книгой La Hunton'a – “Описание Северной Америки”, которую имел при себе и которая содержит много американских слов с английским переводом, расположенных в алфавитном порядке. Я спрашивал у них про воду, они показали мне небольшой ручей, протекавший поблизости; я спросил про дрова (так как на острове, где они находились, не росло никаких деревьев), и они указали на другой остров, на котором, как я сам мог видеть, было много деревьев. Я спросил у них также мяса, и они притащили мне большой кусок китового жира. Подобные вопросы я задавал для того, чтобы узнать, действительно ли эти люди – американцы. Так как они на все мои вопросы сразу давали желаемые ответы, то я вполне убедился, что мы находились действительно в Америке».

Между русскими и туземцами едва не возник конфликт – последние хотели удержать у себя переводчика, в котором усмотрели сходство с собой. После этого кое-кто из моряков хотел открыть по ним стрельбу, но Вакседь запретил это, приказав им стрелять в воздух. Грохот выстрелов напугал алеутов, они отпустили чукчу и без помех позволили пришельцам вернуться на корабль. Два матроса и переводчик, которые успели побродить немного вокруг места высадки, сообщили, что видели девять байдарок, изготовленных из тюленьих шкур. Ваксель подробно описывает устройство таких байдарок, особо отмечая, что они полностью водонепроницаемы и местные жители учатся плавать на них с детства (видимо, он сделал такой вывод потому, что видел такие же байдарки у камчадалов и чукчей). Ни луков, ни стрел, ни другого оружия, из которого можно стрелять и которое в других местах (т. е. в русских владениях) жители обычно носили при себе, моряки не заметили; Верхняя одежда, или парки, американцев была сделана из китовых кишок, разрезанных вдоль и сшитых вместе; штаны – из тюленьих шкур, а шапки – из шкур морских львов (сивучей); шапки были обшиты соколиными перьями.

«Лица их были раскрашены в красный, а у некоторых в синий цвет; выражение лиц у них было различное, как у европейцев, и не все имели плоские лица, как у калмыков. Ростом они были довольно высоки и хорошо сложены. Их пища, по всей вероятности, состоит из различных морских животных и китового жира, так как большой кусок его они хотели подарить мне. Они едят также различные травы и дикие корни, которые в моем присутствии выкапывали из земли, очищали от песка и съедали сырыми. Я полагаю, что они так же хорошо разбираются в растениях, как камчадалы, которые тоже употребляют в пищу многочисленные коренья, однако никогда не прикоснутся к растению, которое могло бы принести им вред, хотя таких вредных растений разных видов на Камчатке имеется очень много. Дальнейших сведений об американцах, их образе жизни и занятиях я не мог собрать за незнанием их языка, так как при мне не было никого, кто умел бы с ними разговаривать».

На следующее утро, 6 сентября, к кораблю подошло семь байдарок, которые остановились совсем близко; в каждой из них сидело по одному человеку. Двое из них подошли к самому кораблю и пришвартовались к фалрепу. Они привезли в подарок две шапки, палку длиной приблизительно в пять футов, на тонком конце которой были укреплены перья птиц разных пород, и небольшое, резаное из кости изображение человека. Как предположил Ваксель, оно являлось идолом, которому они поклонялись. Они приняли подарки и от моряков и, скорее всего, таки поднялись бы на борт, но в этот момент ветер начал усиливаться.

«Тогда они поспешно направились обратно к берегу и, как только высадились там, собрались все вместе и подняли ужасный крик, который продолжался добрых четверть часа – с какой целью они это делали, я не могу сказать. Во всяком случае, можно думать, что огнестрельное оружие и порох им еще не были известны, так как если бы они знали, что при выстрелах из мушкетов, которые я накануне вечером велел произвести в их присутствии (о чем уже упоминалось выше), некоторые из них легко могли быть убиты, то, по всей вероятности, они не решились бы снова подойти к нашему кораблю на такое близкое расстояние. Я мог бы всех девять человек забрать в плен и даже об этом доложил капитану-командору Берингу, но последний письменно запретил мне это и не велел чинить над ними никаких насилий. Вскоре мы снова поставили паруса, и когда проходили мимо острова, на котором находились американцы, они опять собрались все вместе и начали кричать изо всех сил. Делали ли они это с намерением пожелать нам счастливого пути или же кричали от радости, что мы уходим от них, – об этом я ничего сказать не могу».

Такова была первая встреча команды Беринга с коренными жителями Северной Америки. Познакомившись с ними и выполнив один из пунктов данной им инструкции, моряки взяли направление к югу, чтобы как можно дальше отойти от берега, так как все время держался устойчивый западный ветер. Он сохранялся всю обратную дорогу – вплоть до 5 ноября, и если и сменялся, то всего на несколько часов. Теперь постоянно стояла туманная и облачная погода, иной раз в течение двух-трех недель не удавалось увидеть солнца, а ночью – звезд; следовательно, моряки были лишены возможности делать астрономические наблюдения и определять широту, а потому не имели никаких данных для уточнения своего местоположения, определяемого только счислением. Они должны были плыть в неизведанном, никем не описанном океане, точно слепые, не знающие, слишком ли быстро или слишком медленно они передвигаются и где вообще находятся.

«Не знаю, существует ли на свете более безотрадное или более тяжелое состояние, чем плавание в неописанных водах. Говорю по собственному опыту и могу утверждать, что в течение пяти месяцев этого плавания в никем еще не изведанных краях мне едва ли выдалось несколько часов непрерывного спокойного сна; я всегда находился в беспокойстве, в ожидании опасностей и бедствий», – написал Ваксель в своем дневнике.

Борясь со штормами и встречным ветром, «Святой Петр» лавировал, не видя земли, до 25 сентября. В этот день в три часа пополудни моряки снова увидели справа землю с очень высокими горами, а перед ней множество островов, далеко отстоящих от берега. Они находились в это время, по собственным расчетам, на 51R21' северной широты и на 21R39' к востоку от Авачинской бухты. Далеко в глубине материка они заметили высокую гору; на карту ее нанесли под названием горы Святого Иоанна. Уже впоследствии было установлено, что южная оконечность этой земли расположена на 52R30' северной широты. К берегу подойти не удалось, и пришлось снова повернуть к востоку.

Передадим слово Стеллеру:

«30 сентября в пять часов утра мы встретились с пришедшим с юго-запада штормом такой свирепости, с каким не встречались ни до, ни после. Мы не могли вообразить себе, что шторм может быть еще сильнее или что нам удастся его выдержать. Каждое мгновение мы ожидали, что наше судно потерпит крушение. Невозможно было ни сидеть, ни лежать, ни стоять. Никто не мог оставаться на своем посту, и мы находились во власти Божией во всякий миг, когда небеса пожелали бы взять нас. Половина наших людей лежали больные и слабые, а вторая половина в силу необходимости старалась держаться здоровой, но совершенно обезумела от ужасающих волн и качки судна.

Конечно, много молились, но богохульства, накопившиеся за десять лет пребывания в Сибири, не давали молитвам быть услышанными. С судна мы не видели и на сажень вперед, потому что оно беспрестанно зарывалось между жестокими волнами. К тому же мы не могли готовить пищу, а холодного у нас ничего не было, кроме подгоревших сухарей, которые тоже подходили к концу. В такой ситуации ни в ком нельзя было найти ни мужества, ни помощи. Слишком поздно они стали сознавать, что дела не велись должным образом и что они плохо справлялись с ними. Пусть никто не думает, что опасности этой ситуации преувеличены, и поверит, что даже самое умное перо не смогло бы достаточно ярко описать наши бедствия».

К тому времени в команде уже вовсю свирепствовала цинга, болело больше 20 человек. Не понимая ее причин, моряки считали, что цинга происходит от морской болезни и сырости – что-то вроде простуды. Ваксель пишет:

«Между тем к 4 октября от постоянного шторма и сырости из-за дождей многие из нашей команды заболели. Они до такой степени были разбиты цингой, что большинство из них не могло шевельнуть ни рукой, ни ногой и тем более не могло работать. При этом, однако, они испытывали сильнейший аппетит, для удовлетворения которого у нас, к сожалению, оставалось очень мало провизии, равно как уже в течение нескольких недель у нас не было водки, от которой наши больные, пока мы имели возможность ее давать, испытывали немалое облегчение. Многие из наших людей стали в это время помирать, так что редко проходил день, когда бы нам не приходилось бросать в море покойников. Ветер все еще сохранял направление с запада, так что пришлось и в дальнейшем лежать в дрейфе до 12 октября, когда мы по счислению находились на 48R18' северной широты (ибо нам приходилось все время идти по счислению, не имея никакой возможности определиться по солнцу).

Когда шторм немного утих, мы снова, насколько возможно, старались продвинуться к западу и по пути открыли три небольших острова, которые на нашей карте назвали: первый остров Св. Маркиана, второй – Св. Стефана и третий – Св. Авраама. Острова эти расположены примерно в сорока или пятидесяти милях друг от друга в направлении приблизительно от WN к OS, между 51 и 52R северной широты. В нашей команде оказалось теперь столько больных, что у меня не оставалось почти никого, кто бы мог помочь в управлении судном. Паруса к этому времени износились до такой степени, что я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра. Заменить же их другими за отсутствием людей я не имел возможности. Матросов, которые должны были держать вахту у штурвала, приводили туда другие больные товарищи, из числа тех, которые были способны еще немного двигаться. Матросы усаживались на скамейку около штурвала, где им и приходилось в меру своих сил нести рулевую вахту. Когда же вахтенный оказывался уже не в состоянии сидеть, то другому матросу, находившемуся в таком же состоянии, приходилось его сменять у штурвала. Сам я тоже с большим трудом передвигался по палубе, и то только держась за какие-нибудь предметы.

Я не мог ставить много парусов, так как в случае необходимости не было людей, которые могли их снова убрать. И при всем том стояла поздняя осень, октябрь–ноябрь, с сильными бурями, длинными темными ночами, со снегом, градом и дождем. К тому же мы не имели понятия, что может встретиться нам по пути, и каждую минуту были готовы испытать последний гибельный для корабля удар. Немногие державшиеся на ногах люди были до последней степени изнурены и пали духом настолько, что просили не поручать им больше никакой работы, так как чувствовали себя совершенно обессилевшими. Чтобы избавиться от своего ужасного состояния, они нередко призывали смерть, говоря, что предпочитают лучше умереть, чем вести такой образ жизни. В пресной воде у нас также появился недостаток, короче говоря, мы испытывали самые ужасные бедствия».

В таких условиях «Святой Петр» дрейфовал по морю в разных направлениях до 4 ноября, когда в восемь часов утра вахтенный опять увидел вдалеке землю – высокие горы, покрытые снегом.

В течение долгого времени моряки не могли определить свое положение по солнцу. Из-за долгого плавания в шторм и непогоду никто уже не был уверен в правильности сделанных определений; встреченные земли были неизвестны не только им, но и никому на свете. Не было точки отсчета – и соответственно хоть какой-то возможности с точностью определить землю, которую они наконец увидели. Тем более что в течение пяти месяцев плавания моряки ни разу не встретили на своем пути изведанную и описанную землю, чтобы оттолкнуться от нее и привести в порядок судовые журналы и расчеты. Карта Делиля (как мы уже понимаем из слов Вакселя) не годилась даже на растопку. Доверять можно было только карте, которую они сами изготовили перед выходом из Камчатки, «и на которой мы ежедневно отмечали суточный переход во время плавания к востоку; по этому же пути нам следовало возвращаться обратно. Все это получилось бы в конце концов неплохо, если бы нас не ввела в заблуждение неоднократно уже упомянутая мною неправильная карта».

«Святой Петр» находился еще на довольно большом расстоянии от земли и с наступлением вечера из-за темноты и облачности люди не могли ее разглядеть. Ветер поднялся снова, и они были вынуждены за ночь поставить много парусов, чтобы корабль не поднесло близко к берегу. На следующее утро, то есть 5 ноября, обнаружилось, что все главные снасти по правому борту лопнули, и в команде уже не было достаточно здоровых людей, способных их починить.

Оценив масштабы бедствия, Ваксель доложил обстановку командору. Беринг к тому моменту был уже сильно болен и в течение многих недель не вставал с постели. Он приказал собрать в его каюте всех старших и младших офицеров, чтобы держать совет: как поступить лучше всего, чтобы добиться спасения? При этом пришлось учитывать, что почти все были больны и большая часть команды уже в течение долгого времени не в состоянии была покинуть постели, так что не оставалось никого, кто бы мог обеспечить управление кораблем. Вследствие этого такелаж был в ужасном состоянии, запасы провизии и пресной воды иссякали. К тому же наступала глубокая осень, и никто не знал надежного маршрута. Софрон Хитрово, по утверждению Стеллера, убеждал всех, что земля, которую они видели, и есть Камчатка, и тогда сохранялся шанс высадиться и добраться посуху до населенных мест.

Капитан-командор высказал мнение, что у них осталось шесть бочонков пресной воды и можно попытаться проплыть еще какое-то время, но офицеры (кроме Дмитрия Овцына, разжалованного в матросы, а потому не имевшего права голоса) с ним не согласились. Команда тоже поддержала решение высадиться на берег – это выглядело более реальной возможностью спасти жизни людей и, если повезет, и судно. Уже после того, как решение было принято, обнаружилось, что две главные снасти на фок-мачте тоже лопнули. Поэтому Ваксель, еле стоя на ногах, повернул судно и взял направление прямо к берегу, поставив столько парусов, сколько корабль мог выдержать.

Ветер был северный. В пять часов вечера лот показал глубину 12 сажен, и «Святой Петр» бросил якорь. Ровно через час якорный канат лопнул. Корабль понесло большой и сильной волной, которая разбивалась о каменный риф. Несколько раз волны ударяли в корабль с такой силой, что все судно содрогалось, и всем казалось, что палуба не выдержит тяжести волны. Бросили лот, глубина оказалась пять сажен, и все же корабль дважды ударился днищем о камни. Бросили другой якорь, но канат его немедленно разорвался, и пользы от него было столько же, как если бы его вовсе не бросали.

Тут морякам, оказавшимся на краю гибели, все-таки улыбнулась такая редкая в этом плавании удача. По всем морским правилам теперь им следовало бросить третий (и последний) якорь. Но они не успели. Если бы это было сделано, то без всякого сомнения они потеряли бы и его, а без якоря не смогли бы больше выйти в море. Но, пока моряки были заняты подготовкой к спуску третьего якоря, корабль перебросило волнами через каменную гряду, и – о чудо! – «Святой Петр» прошел над рифами невредимым и оказался в спокойной тихой воде.

Стеллер так описывает этот драматический момент:

«Когда за четверть часа мы потеряли два якоря, наконец-то появился лейтенант Овцын и тогдашний боцман и запретили отдавать другие якоря, потому что это было совершенно бесполезно, пока нас бросало волнами среди рифов, а лучше пусть судно останется на плаву. Когда же мы прошли рифы и буруны, эти люди, сохранившие выдержку и способные принимать разумные решения, отдали последний якорь, и мы оказались между бурунами и берегом, как в тихом озере; все внезапно успокоились и избавились от страха сесть на мель».

Моряки бросили якорь на чистом песчаном грунте, примерно в трехстах саженях от берега, и корабль встал на стоянку на ночь в ожидании рассвета.

«Впоследствии мы узнали, что по побережью этого острова, на всем его протяжении, нет другого места, пригодного для причала судна, кроме этой единственной бухты. Повсюду в других местах остров окружен большими каменными рифами, простирающимися в море на расстояние более половины немецкой мили. Место, где нам удалось проскочить, настолько узко, что, пройди мы на двадцать сажен севернее или южнее, – мы неизбежно сели бы на каменный риф, и ни одному из нас не удалось бы спасти свою жизнь. В то время, когда мы бросали якорь, уже было совершенно темно, и мы отнюдь не могли выбирать места, где его бросить, а должны были делать это наудачу». – отмечает Ваксель.

Наутро, дав людям немного передохнуть, оставшиеся на ногах моряки с превеликим трудом спустили на воду лодку, и 6 ноября в час пополудни Ваксель с адъюнктом Стеллером поплыли к берегу, чтобы найти место, куда можно было бы высадить больных.

«Мы увидели, – пишет Ваксель, – что земля вся покрыта снегом, с гор вытекает небольшая речка с отличной пресной водой, но что на этом берегу не растет никакого леса и нет никакого топлива, если не считать выброшенного морем плавника, который, однако, в это время уже был покрыт снегом и который разыскать было нелегко. На берегу упомянутой маленькой речки было много песчаных холмов, а между ними довольно глубокие ямы, которые без особого труда можно было покрыть парусом и приспособить для помещения больных. К вечеру мы снова возвратились на борт и доложили капитану-командору Берингу обо всем, что видели на берегу. Было решено послать на берег на следующее утро всех людей, которые могли хоть сколько-нибудь работать, чтобы приспособить упомянутые ямы для жилья больных. Это было выполнено 7 ноября, а 8-го с самого утра мы приступили к перевозке больных на берег. Многие из них умерли, как только попали на свежий воздух, несколько человек скончалось в лодке, так и не ступив на берег, а несколько человек умерло уже на берегу вскоре после высадки. Песцы, весьма многочисленные на этих островах, отгрызали им руки и ноги, прежде чем удавалось похоронить их. Капитана-командора Беринга мы перевезли на берег 9 ноября, и после высадки четыре человека перенесли его на носилках, сделанных из двух перевязанных веревками шестов, в небольшую, отдельно для него приготовленную, землянку. По мере наших сил мы продолжали доставлять больных на берег.

19 ноября я еще оставался на борту с семнадцатью людьми, в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами. У меня было на борту лишь четыре ведра пресной воды, а шлюпка находилась на берегу. Я дал сигнал бедствия, поднял на вантах грот-мачты красный флаг, а на гафеле вывесил пустой бочонок из-под воды и одновременно дал несколько выстрелов из пушки. Из этих знаков находившиеся на берегу люди могли усмотреть, что я нуждаюсь в пресной воде; однако ветер дул с такой силой от моря к берегу, что они не могли на шлюпке выгрести и добраться до корабля. Я приказал бросить покойников в море. На наше счастье ночью выпал такой обильный снег, что можно было собрать его с палубы и заменить им недостающую пресную воду. Я оставался на корабле до 21 ноября, когда, наконец, на корабль прибыла лодка. Меня на руках перенесли в эту лодку, а затем четыре человека таким же способом, как командора Беринга, перенесли меня в ту же землянку, где находились остальные больные.

Люди, находившиеся вместе со мной на борту корабля, одновременно со мной были также перевезены на берег. За несколько дней до этого ради тепла я переселился в камбуз корабля, так как видел, что многие из наших людей, как только их головы показывались из люка, немедленно умирали, словно мыши, из чего было ясно, какой опасности подвергаются больные, попадая из духоты на свежий воздух; в виду этого при переезде на берег я принял некоторые меры предосторожности. Я покрыл свое лицо почти целиком теплой и плотной шапкой, а другую такую шапку надел себе на голову, – и все же на пути от камбуза до фалрепа три раза терял сознание. Я вполне уверен, что если бы не предохранил себя вышеописанным способом от соприкосновения со свежим воздухом, то неизбежно умер бы еще на корабле, так как силы мои уже подходили к концу. Конечности мои в это время уже были совсем парализованы, я не в состоянии был сделать ни одного шага, не опираясь на двух людей, которые поддерживали меня под руки. <..>

Таким вот образом все мы, здоровые и больные, оказались на берегу этого пустынного острова. Корабль же наш остался стоять на якоре. Для верности мы завели еще наш запасный якорь, а также верповые якоря, сняли стеньги и реи, словом, для сохранения судна применили все средства, бывшие в нашем распоряжении, и в таком состоянии оставили судно стоять на якоре, так как не могли ничего предпринять более для его сохранности».

Стеллер в своем дневнике пишет о самом Вакселе: «Он был в таком ужасном состоянии от цинги, что все мы потеряли надежду на его выздоровление». Испытывая сильную неприязнь к Софрону Хитрово, которого он винил во всех случившихся несчастьях, Стеллер тем не менее отмечает мужество Вакселя. У этого мужества были свои причины. Ваксель редко упоминает об этом, но не надо забывать, что во время всех этих испытаний на борту «Святого Петра» вместе с ним, командором Берингом и остальной командой в том же ужасном состоянии находился юнга Лоренц Ваксель – его единственный двенадцатилетний сын.