Попав в круговорот этих бурных событий, лишь 8 сентября 1740 года американский отряд во главе с командором вышел наконец из Охотска. Флотилия включала два пакетбота и два небольших судна с провиантом, которые должны были следовать до Камчатки и там выгрузиться, чтобы на будущий год при отправке в плавание не испытывать задержки по причине нехватки продовольствия.

Пакетботом «Святой Петр» командовал сам командор, а его старшим помощником в чине старшего лейтенанта был назначен Свен Ваксель, благодаря которому мы можем увидеть многие дальнейшие события глазами очевидца. Другой пакетбот был назван «Святой Павел» и шел под командой капитана Алексея Чирикова. В последний момент «Святой Петр» взял на борт еще одного участника экспедиции – это был будущий «первооткрыватель» Америки, неутомимый исследователь Георг Стеллер – и 8 сентября вышел в плавание.

Стеллер добровольно записался в Великую Северную экспедицию и с не меньшим энтузиазмом отправился на Камчатку. Обладая огромной энергичностью и научным рвением, он тем не менее был весьма амбициозен и со своим академическим начальством состоял в непростых отношениях, так как требовал к себе равного отношения ввиду своих немалых заслуг. Узнав об экспедиции Шпанберга, Стеллер немедленно попросился в следующую, планировавшуюся японскую экспедицию и даже получил согласие на участие в ней. Однако, когда он достиг Охотска и появилась возможность сразу же отплыть на Камчатку, неугомонный ученый не стал терять время и отправился с командором.

В своем путевом дневнике И. Гмелин признавался, что его поразила необыкновенная неприхотливость Стеллера в быту: «Он никакой одеждой себя не обременял. Поскольку в Сибири приходилось самому обустраивать свое жилище, он довольствовался очень малым. Свою жажду он удовлетворял пивом, медом и водкой. Вина он почти не употреблял. Он имел всего один горшок, заполнявшийся всеми продуктами, которыми он располагал. Он никакого повара не имел. Готовил все сам, и по обстоятельствам в его горшке находились суп, овощи и рыба. Он был всегда в хорошем настроении, и с ним необычайно легко было проводить время, поскольку он всегда был весел. При этом мы заметили, какой бы беспорядочный образ жизни он ни вел, в работе был пунктуальным и все выполнял неутомимо. Исследования были для него легки, и он мог работать целый день без пищи и питья, когда он рассчитывал на успех в своих научных занятиях».

Экспедиция, как и прежде, держала курс на устье реки Большой. Маршрут был уже изучен, и оба судна с провиантом направились туда, чтобы разгрузить все привезенные припасы, так как в столь позднее время года груженым судам было опасно идти вокруг южной оконечности Камчатки. Однако глубина воды в устье оказалась так мала, что суда не смогли туда войти и отправились в Тихий океан через пролив, отделявший южную оконечность Камчатки (мыс Лопатк) от Курильских островов. О дальннейшем пишет Свен Ваксель:

«Я не могу не рассказать здесь, что с нами случилось при проходе этого места, так как за всю мою жизнь (а я ведь почти сорок лет плаваю в море) мне никогда не приходилось подвергаться такой серьезной опасности. Мы вошли в пролив при попутном западном ветре и при большой волне. Так как мы не имели сведений о том, какой в этих местах прилив и отлив, и, следовательно, не могли правильно рассчитать время прохождения пролива, то случилось так, что мы попали в самую узкую часть пролива как раз в новолуние и как раз в такое время, когда приливная волна направлена с востока на запад. Она оказалась настолько яростной и мощной, что мы почти в течение целого часа, пеленгуя по берегу, не могли отметить ни малейшего продвижения судна вперед. Волны перекатывались через корму судна и, разбиваясь в пену, скатывались с обеих сторон через фальшборты. Судовая шлюпка, шедшая на буксире у нашего корабля и привязанная на конце кабельтова длиной в сорок была подброшена волнами и ударилась о корму корабля, не без повреждения, конечно, как корабля, так и шлюпки; не раз шлюпку чуть не бросало на палубу нашего корабля. В это время глубина под килем судна составляла около десяти – двенадцати сажен. Я очень сомневаюсь однако, оставалось ли под кормой корабля глубины больше трех сажен ото дна в те моменты, когда корабль опускался с волной до самой низкой точки. Мы опасались в то же время, как бы не рухнула наша главная мачта, так как ветер крайне усилился, а идя не по ветру, мы могли пользоваться только фоком и грот-марселем. Все наши усилия были направлены на то, чтобы держать судно по ветру, так как, попади мы между волнами в поперечном положении, нам не было бы спасения. Когда сила, первой приливной волны немного уменьшилась, мы начали понемногу ползти с места и, наконец, оказались вне всякой опасности. Наши товарищи, которым пришлось пройти это место спустя приблизительно часа полтора после нас, не испытали при проходе его ни малейших затруднений. Отсюда совершенно ясно видно, что все это затруднительное положение возникло для нас только в момент первой встречи обоих течений, так как уйти обратно мы не могли из-за сильного западного ветра и большой волны, а продвижению вперед мешало сильное восточное течение. Если бы в этот момент руль или паруса получили какое-нибудь повреждение, мы, несомненно, пропали бы без малейшей надежды на спасение».

Такое эмоциональное описание совершенно нехарактерно для спокойного в целом стиля повествования Вакселя, из чего можно заключить, что ситуация действительно была экстраординарной.

Пролив был пройден 26 сентября 1740 года. Далее пакетботы взяли курс на Авачинскую бухту, куда прибыли 27 сентября, однако из-за тумана и штормовой погоды к берегу подойти не смогли и снова вышли в море, где пришлось пережить шторм и потерять уже поврежденную при проходе пролива лодку, шедшую на буксире.

«Наконец 6 октября 1740 года удалось войти в Авачинскую бухту и в тот же день стать на место зимовки, которое мы назвали Петропавловским портом, поскольку оба наших судна, носившие имена святых Петра и Павла, были первыми кораблями, которые воспользовались этой гаванью».

Этот день принято считать датой основания Петропавловска-Камчатского, хотя еще 27 сентября 1740 года в Авачинскую губу прибыл пакетбот «Святой Павел», ведомый Чириковым. Место для города и гавани было выбрано исключительно удачно. Авачинская бухта отлично защищена от всех ветров и достаточно глубока, чтобы принимать большие суда. В Петропавловской гавани с удобством могли (и могут до сих пор) разместиться на зимовку до двадцати кораблей. Вот что пишет об этом Ваксель:

«О существовании бухты нам было известно, конечно, и ранее, однако мы не знали, имеются ли там такие места, в которых возможна зимовка. Для выяснения всех этих вопросов в 1739 году был послан на разведку Иван Елагин, в то время штурман, ныне капитан-лейтенант, – толковый моряк и храбрый офицер. К нашей радости, он привез нам оттуда очень подробное донесение. Он построил там дома и склады, в которых мы могли на время зимовки разместиться со всей нашей командой».

После того как моряки сняли такелаж с кораблей и подготовили их к зимовке, главным стал вопрос о том, как сберечь запасы провианта. Было принято решение кормить команду в течение зимы рыбой и олениной и выдавать ей половинную норму хлеба с тем, чтобы будущей весной, к моменту отправки кораблей в плавание, не было задержки из-за необходимости пополнения хлебных запасов. Сушеной рыбой можно было запастись в нужном количестве у камчадалов, а северные олени в количестве нескольких сот голов уже заранее были закуплены за счет экспедиции. Они находились всё это время на пастбище, нагуляли жиру и были в отличном состоянии.

Особо волновал Беринга вопрос, как переправить на место запасы провианта, доставленного двумя провиантскими судами в Большерецк. Их предстояло перевезти сушей на расстояние около тридцати немецких миль (более 200 километров). Так как лошадей на Камчатке в то время не водилось, приходилось перевозить груз на собаках. В Большерецке оказалось невозможно собрать столько собачьих упряжек, сколько понадобилось бы для перевозки, а потому пришлось разослать людей к камчадалам за 200–300 километров, чтобы собрать их в Большерецк вместе с собачьими упряжками. Для камчадалов это оказалось необычным делом – они не привыкли удаляться от места своего жительства дальше чем на 30–40 километров. Теперь же их заставили (по их мнению) идти на край света и к тому же со своими собаками, которые у местных жителей ценились так же, как лошади в Центральной России (и по тем же причинам). Ваксель пишет, что деньгами камчадалы не соблазнились, так как почти их не использовали. Поэтому они взбунтовались, убили нескольких посланных к ним людей и бежали из своих становищ.

Для расследования и поимки виновных в убийстве был командирован лейтенант пехоты Василий Левашов с отрядом в полсотни солдат, хорошо вооруженных и снабженных амуницией. С большим трудом удалось найти сбежавших камчадалов, которые собрались на сорвавшейся с гор и откатившейся далеко в сторону скале, окруженной со всех сторон водой так, что добраться до них было крайне трудно. Решено было взять их измором, а для устрашения бросить в их лагерь несколько ручных гранат. Целью этой акции было устрашение, но результатом стала трагедия:

«Дело в том, что вначале они вовсе не понимали, что собой представляет граната, и когда она падала к ним, все сбегались поглядеть на нее, становились кольцом вокруг гранаты, со смехом и с удивлением ее рассматривали, допытываясь, что бы это могло означать. Когда же граната, наконец, взрывалась, то очень многих из них калечила, а немалое число и убивала. Увидев себя в таком безвыходном положении и не находя способов помочь себе в этих обстоятельствах, они спустились с горы и вышли на берег, чтобы отдаться в наши руки. Всех их доставили в Авачинское к главному командиру. Здесь было наряжено следствие, при котором их сильно пытали кошками с целью узнать виновных в убийстве, что и удалось; после того все материалы следствия были отправлены начальству».

В истории Великой Северной экспедиции было много печальных историй, но эта, без сомнения, одна из самых мрачных. Однако нельзя судить события тех лет по меркам нашего времени. Все предыдущие события должны были уже погрузить нас в то беспощадное время, когда крутые меры считались проявлением решительного характера, а милосердие и желание сохранить жизни вменялось как упрек в слабости и промедлении. И многие из простых офицеров, желая проявить себя, толковали данный им приказ в меру своего понимания. Пытка были обычным способом дознания, ссылка вместо казни понималась как помилование, а человеческая жизнь ценилась куда меньше, чем сейчас. Экспедиция не щадила своих участников, вне зависимости от национальности, веры или звания перемалывая человеческие судьбы в своих гигантских жерновах…

После того как все же было собрано от четырех до пяти тысяч собак, началась перевозка по установившемуся санному пути, которая продолжалась в течение всей зимы. Плата за перевозку, по свидетельству Вакселя, выдавалась камчадалам аккуратно за каждую поездку. Убедившись, что их при этом не обижают, и привыкнув к такого рода работе и плате за нее, местные жители больше не бунтовали: все грузы к весне были доставлены благополучно. Однако все перевезти не удалось и немедленно по вскрытии льда оба провиантских судна отравились из Большерецка в Авачинскую бухту с остатком продовольствия. По прибытии их в Авачинскую бухту провиант был перегружен на пакетботы; остальное выгрузили на склады Петропавловской гавани.

* * *

В то же самое время (1741 год), как сообщает В. Д. Сергеев в своей книге «Страницы истории Камчатки», в Большерецке при помощи Беринга и Стеллера открылась первая школа. Обучал детей грамоте и счету ссыльный Иван Гуляев. Глубоко заинтересованный в сохранении школы, Стеллер даже обратился в Петербург с просьбой о том, чтобы оттуда прислали студентов, способных обучать детей. Чуть позже Беринг и Чириков открыли школу в Петропавловске. Кроме школ, где ученикам давались начатки грамотности, существовали гарнизонные школы, в которых молодых людей обучали военному делу и ремеслам.

Беринг отмечает, что ительмены «многие желают детей своих обучать русской грамоте». Но из-за многочисленных трудностей в доставке учебников и учебных пособий условия обучения были трудными, вместо бумаги часто употребляли выделанные тюленьи шкуры или бересту. Так что командор взял на себя труд организовать школу (помним, что он хлопотал и об открытии навигацкой школы в Охотске).

Так, 20 апреля 1741 года Беринг отправил длинное и подробное письмо своему покровителю графу А. И. Остерману – пожалуй, единственному человеку, с которым командор, человек довольно сдержанный, позволял себе делиться мыслями, размышлениями и наблюдениями. Это последнее письмо звучит особенно горько. Беринг пишет: «Что же касается до земли Камчатки, то оная в том же состоянии или мало лутче того, как я ее в 1729-м году оставил, ибо туда присланной из Иркутской канцелярии командир (Камчатским командиром в 1734–1736 гг. был иркутский дворянин Иван Добрынский. – О. П.) пред 5-ю годами уже умре, а на его место никого еще поныне не прислано. И вся та земля от простых казаков управляется, которыя пьянству весма преданы. Ни одного мастера в школе не имеется, никакого суда не показуется и кабаки в великом безпорядке. Церкви в плохом состоянии, служба Божия весма редко и никогда исправно, ибо церкви еще не освящены, и во всей Камчатке токмо один священник, которой такожде пьянству весма предан. А по-прямому в такой нарочито пространной земле четырем или болше священникам быть надлежит».

В письме Беринг указал одну из причин, по которой распространение христианства на Камчатке идет медленно:

«Хотя по всемилостивейшему Ея Императорского Величества указу с новокрещаемых камчадалов на 10 лет контрибуцей (т. е. ясака. – О. П.) брать не повелено, однако же, не взирая на оное, они поныне не увольняются, и крещающияся с некрещеными равныя контрибуции платят, отчего в таком простом народе мало склонности к крещению является».

Однако были и те, кто искренне обратился в новую веру:

«Яко ж меня крещеныя камчадалы, которыя самопроизволно недалеко от Авача часовню построили, по прибытии моем в Камчатку писмянно просили, чтоб им кто-нибудь для отправления Божией службы и для обучения детей их читать и писать, також Христианскому Закону определен был».

Удивительно, что камчадалы видели именно в Беринге человека, который должен помочь им в укреплении христианских начал. Не менее удивительно то, что Беринг действительно начал хлопотать о делах, к его прямым обязанностям никак не относящихся. Это говорит о том, что командор действительно был верующим человеком, а кроме того, будучи протестантом, не разделял христианское вероисповедание на конфессии.

Беринг не только использовал личные связи, но и официально доносил Сенату о бедственном положении поселенцев и об их нуждах. Объяснение тому простое – на Камчатке в то время практически царило безвластие, и все, кто нуждался в решении накопившихся проблем, вереницей шли к командору. Он мог бы отказать им – в конце концов, это было не в его компетенции. Но тот факт, что командор в своем непростом положении взялся сообщить в столицу о состоянии дел, говорит о том, что его это искренне волновало.

Официальное доношение Беринга Правительствующему сенату было написано им через пять дней после письма Остерману – 25 апреля 1741 года. Сообщая о бедственном положении Камчатки, он писал о необходимости прислать туда хорошего командующего, распространить христианство и завести школы. Более конкретно Беринг формулирует суть проблем следующим образом: «Сверх же того и самого нужного и главного дела к содержанию христианъской веры Закона показывать и наставлять некому, понеже и священников не токмо искусных и ученых, но и никаких, кроме одного попа, по всей Камчатке, такой немалой и многолюдной земле, и в таком отдаленном крае, и между таким азиадским народом, где про Закон христианской не за многия прежде сего года и не слыхали, не обретаетца. Да и тот поп уже престарелой, а жития также невоздержного. И хоша уже несколко человек по Камчатке ясачных иноземцов пришли и в христианскую веру, а ныне и весма много, что с прибытия моего сюда при одной Аваче обретающимся в каманде моей иеромонахом сто тритцать семь человек окрещено, кроме женска полу, и с великою охотою желают, чтоб им толковать о вере христианской и показывать о Законе, точию толковать и наставлять их некому»[89]. Беринг назвал главной проблемой нехватку священников, но не упомянул о том, что новокрещеных вопреки закону не освобождали от уплаты ясака. Скорее всего, командор сделал это из осторожности, чтобы не встрять в новые разбирательства и не получить на свою голову новую порцию доносов.

Еще через два дня, 27 апреля, Алексей Чириков пишет личное письмо своему высокому покровителю в Петербурге, президенту Адмиралтейств-коллегии графу Н. Ф. Головину. Кажется, что Чириков, как старший по званию офицер православного вероисповедания в Камчатской экспедиции, должен был в первую очередь заботиться о делах, имеющих отношение к православной церкви. Однако по многим документам Второй Камчатской экспедиции можно сделать вывод, что он принимал решения, касавшиеся количества священников и церковных книг в экспедиции, но вопрос христианизации местного населения явно больше занимал Беринга и Стеллера. Скорее всего, Чириков, не будучи главой экспедиции, понимал свои обязанности более узко и не считал возможным втягиваться в этот щекотливый вопрос, поскольку он входил в круг обязанностей местной администрации. Однако в конце письма Головину он сообщает:

«С начала октября прошлого 740 года по настоящея время крестилось здешнева народу мужескова и женскава полу болше полутары тысячи человек, а возбождены оныя к крещению милостивым указом, состоявшемся в прошлом 734-м году, которым повелено крестившимся камчадалам давать свободы от ясачнава платежу на десеть лет, которой указ, как видно, здесь еще впервой публикован от охоцкава камандира Антона Дивиэра прошедшей осени. И чаятелно им всем крестится, точию продолжается тем, что здесь токмо один священник, а другой при нашей экспедиции, и тот ныне за болезнью не крестит».

Несмотря на кажущееся противоречие между словами Беринга и Чирикова, на самом деле всё логично: Беринг в частном письме Остерману (всемогущему на тот момент) указывает, что местная русская администрация вопреки указам не освобождает камчадал от выплаты ясака на 10 лет, пользуясь их незнанием законов, чем и объясняется небольшое количество окрещенных в предыдущие годы. Чириков же пишет, что этот указ способствовал массовому крещению коренных жителей, – после того, как за дело взялся вновь прибывший охотский командир Антон Девиер. Скорее всего, Беринг общался с просителями, знал больше случаев нарушения императорского указа и своим письмом к Остерману хотел побудить того восстановить справедливость.

Странно выглядят расхождения в количестве крестившихся за месяцы пребывания экспедиции на Камчатке: у Беринга – 137 человек мужского пола на Аваче, у Чирикова – более 1500 человек обоих полов. Адъюнкт Стеллер сообщал Синоду, что за три месяца пребывания Камчатской экспедиции на полуострове «едва не все неверныя от устия Болшей реки даже до Кигила-реки на шесть сот российских верст святым крещением крестилися и к церкви приступили»[90]. На основе других письменных источников С. И. Вахрин приводит такие данные: «Иеродиакон Гавриил Притчин с иеромонахом Феофилактом (из экспедиции В. Беринга) окрестили в зиму 1740/41 года 1417 человек. Иеромонах Дамаскин (также член экспедиции В. Беринга) положил начало крещению авачинских камчадалов, окрестив 90 человек».

Как мы видим, сведения источников о количестве крестившихся камчадалов настолько расходятся, что установить точное их число вряд ли возможно. Однако очевидно, что число обращенных на Камчатке заметно выросло благодаря приезду участников Второй Камчатской экспедиции.

Сохранилось интересное письмо, написанное 11 сентября 1743 года и адресованное «новокрещенному таёну Ивану Мартынову сыну Спанберху», в котором сообщается о назначении В. Хметевского для управления Камчаткой и Курилами. Следовательно, капитан Мартин Шпанберг, датчанин и протестант, был крестным отцом камчатского тойона – племенного вождя.

В этой связи любопытна судьба одного из личных слуг Беринга Ягана Мальцгана (или Малцова), уроженца Курляндии. Вместе с другим слугой, Матвеем Кукушкиным, он сопровождал Беринга везде, в том числе и в плавании к берегам Америки. Мальцган, в отличие от Кукушкина, был наемным слугой, а не крепостным и потому после смерти Беринга мог распоряжаться своим будущим сам. Он нарочно отстал от экспедиции при ее отъезде и остался на Камчатке. Там Мальцган занялся пушной торговлей, а в 1746 году принял православие и получил новое имя: Иоанн Иоасафов Хотунцевский – по имени крестившего его архимандрита Иоасафа Хотунцевского. В 1747-м он вошел пайщиком в компанию по добыче пушнины Емельяна Басова и несколько раз плавал вместе с ним на остров Беринга и на Алеутские острова. Так что не только ительмены носили на Камчатке фамилию Хотунцевский. Однако пока неизвестны примеры того, чтобы кто-то из коренных камчатских жителей получил фамилию Беринг.

* * *

В те же дни, 17 апреля 1741 года, два доношения – Сенату и Синоду – были подготовлены к отправке в Петербург и Георгом Стеллером. Стеллер, известный в первую очередь как ученый-натуралист, имел также теологическое образование – он изучал теологию и медицину в университетах Виттенберга и Галле, работал учителем в сиротском приюте Галле, крупнейшем центре пиетизма. После приезда в Россию в 1734 году он первые годы служил личным медиком новгородского архиепископа Феофана Прокоповича – сподвижника Петра Великого, обладавшего огромным авторитетом. Хотя Феофан умер еще в 1736-м (после чего Стеллер и устремился в Великую Северную экспедицию), у Стеллера, видимо, сохранились связи с Синодом. Возможно даже, что у него была отдельная духовная миссия, о которой он ни Миллеру, ни Гмелину, ни Берингу не докладывал.

Именно на этой почве Стеллер, возможно, сблизился с Берингом во время совместного пребывания в Большерецке – первоначально участие натуралиста в американской экспедиции не планировалось, но командор сам пригласил его. Вот как пишет об этом сам Стеллер:

«В 1740 году в прошении, направленном Высокоправительствующему Сенату, я покорно просил дозволения сопровождать капитана Шпанберга в другом предстоящем плавании – в Японию, чтобы, учитывая уже понесенные великие затраты, меня облекли заданием собрать подробные сведения об островах на пути, а также о самой Японии.

Но когда капитан-командор Беринг узнал о моем ненасытном желании посетить чужие земли и обследовать их состояние и диковины, он направил мне в феврале 1741 года особое письмо из гавани Святого Петра и Святого Павла, в котором просил прибыть к нему, чтобы обсудить со мной различные вопросы.

Я сразу понял, что меня хотят убедить присоединиться к экспедиции в Америку, и не стал понапрасну терять время: со служилым человеком я выехал на собачьих упряжках, чтобы с ним встретиться.

Как только я прибыл, он привел мне множество оснований необходимости и полезности услуг, которые я мог бы оказать, и как благосклонно мое предприятие будет воспринято в высоких сферах, если я решу стать его спутником.

Я ответил, что не имею приказа плыть в Америку, а сам не осмеливаюсь принять такое решение, тем более что я уже попросил дозволения Правительствующего Сената отправиться в Японию. Я добавил, что решение плыть в Америку можно счесть весьма вольным и бездумным нарушением, если американское путешествие затянется и меня не окажется на месте по прибытии приказа отправиться в Японию.

Но капитан-командор заверил меня, что возьмет на себя всю ответственность, а также обратится относительно меня с прошением в Правительствующий Сенат. Кроме того, он обещал также предоставить мне все возможности для достижения чего-либо существенного и, при необходимости, выделить мне людей, сколько потребно, так как мне придется оставить тех, кто мне здесь подчиняется.

Позднее, посовещавшись со всеми офицерами экспедиции, он также передал мне официальное письмо с предложением, хотя и касающимся лишь точного наблюдения минералов.

Поэтому я решил принять предложение ввиду того, что изучение Камчатки от этого никак не пострадало бы»[91].

Донесение Синоду о необходимости духовной миссии на Камчатке было написано Стеллером еще 5 января 1741 года. 17 апреля он послал «Предложения» Сенату об усовершенствовании жизни и торговли на Камчатке, где он упоминает, что также послал доношение в Синод о необходимости распространения на Камчатке христианства. В нем Стеллер пишет о необходимости прислать на Камчатку необходимое число священников, построить церкви, организовать школы. Он сурово критикует нравы русского населения Камчатки. К христианам, погрязшим в многочисленных грехах, у пиетиста Стеллера снисхождения нет. Совершенно иначе он отзывается о коренных жителях полуострова:

«Неверные народы суть добросердечны, справедливы, весма правдивы, во обещаниях постоянны, странноприимны, трудолюбивы, боязливы, однако ж и неглупы. Когда что лучшее видят, то к тому аки быстрым потоком несутся, а к худому, хотя и с принуждением, но неохотно текут. Что же до суеверия языческаго надлежит, суетны они более от невежества, нежели безбожны, и когда приятно обличают их, то и самым себе безмерно смешны».

Это совершенно новый взгляд на «туземцев», только-только начавший распространяться в Европе, в первую очередь среди миссионеров-пиетистов. Для пиетистов аборигены были сродни маленьким детям – они от природы чисты душой, но им необходимы крещение, образование и просвещение в христианском духе, и если они его получат, то все будет хорошо. Это по-прежнему взгляд «христианина-взрослого» сверху вниз на «туземца-ребенка», но это и огромный шаг вперед в развитии представлений о соотношении разных народов. Ранее в Европе господствовал взгляд на всех нехристиан как на дикарей, греховных по своей натуре.

В России отношение к иноверцам всегда было менее снисходительным и более практичным, в первую очередь потому, что с ними издавна приходилось жить бок о бок. Мы уже наблюдали, что практически на всем протяжении Великой Северной экспедиции высокое начальство в Сенате и Адмиралтейств-коллегии указывало, что следует проявлять дружелюбие к местным жителям. В инструкциях Беринга и его офицеров часто это подчеркивается. Однако ситуация на местах развивалась порой далеко не так гладко.

Что касается Беринга и Чирикова, то оба они были в первую очередь морскими офицерами и вопрос этот их касался косвенно. Однако стоит предположить по их синхронно написанным письмам, что к этому моменту все трое, встретившись, наверняка обсудили этот вопрос.

Все рассматриваемые здесь послания Беринга, Чирикова и Стеллера дошли до Санкт-Петербурга, судя по делопроизводственным пометам, с одной почтой в конце декабря 1741 – начале января 1742 года. Однако политическая ситуация в столице Российской империи опять резко изменилась. В результате военного переворота 25 ноября 1741-го и прихода к власти Елизаветы Петровны кабинет-министр Остерман был арестован, а президент Адмиралтейств-коллегии Головин формально сохранил должность, но лишился влияния. Все усилия наших героев снова остались втуне…

* * *

4 мая 1741 года все ключевые фигуры экспедиции окончательно согласовали маршрут, и данный факт закрепили соответствующим постановлением консилиума.

Постановление совещания 4 мая, которому приписывается такое неблагоприятное значение для судьбы экспедиции, было, в сущности, предрешено еще в Петербурге. Для полного понимания стоит привести ниже текст сенатского указа от 21 февраля 1733 года:

«Указ Ея Императорского Величества самодержицы Всероссийской ис Правительствующего Сената Адмиралтейской колегии. По указу ея императорского величества Правительствующий Сенат, слушав доношения и мнения Адмиралтейской колегии о дополнении в ынструкцию отправляющимся в Камчатскую экспедицию, чтоб в вояж сперва шли по предложению и мнению профессора Делила и по их общему разсуждению. И когда самые американские берега тамо найдутся, то на оных побывать и разведать подлинно: какие на них народы, и как то место называют и подлинно ль те места американские, и учиня то и разведав с верным обстоятельством, поставить на карту и потом итти для такого ж разведывания подле тех берегов, сколько время и возможность допустит, по своему рассмотрению, дабы и к камчатским берегам могли по тамошнему климату возвратитца в благополучное время. Быть для представленных во оном доношении резонов по мнению той коллегии. И Адмиралтейской колегии учинить по сему ея императорского величества указу. Февраля 21 дня 1733 г.

Обер-секретарь Иван Кириллов. Секретарь Михайло Володимеров. Регистратор Алексей Остафьев».

А вот сам текст протокола «консилиума» 4 мая 1741 года согласно записи в журнале С. Хитрово[92]:

«1741 года майя 4 дня в собрании комисии капитан-командор Беринг, протчие офицеры и астрономии профессор и штюрман, слушав пунктов, написанных в данной ему капитану-командору Берингу от государственной Адмиралтейской Коллегии инструкции, а именно: девятого, десятого и седмовонадесять пунктов, и написанной в приобщенной при той инструкции копии с указу ис Правительствующего Сената шестой пункт, согласно положили: по силе тех пунктов ко взысканию американских берегов иметь от здешней гавани курш сперва зюйд-остен-остен по правому компасу и итить оным румбом, ежели земли не найдем, до сорак шестого градуса северной ширины, а от той ширины иметь курш остен-норден непременно, докамест получим землю. А как землю получим, идучи на зюйд-остен-остен или на остен-норден, то итти подле той земли, как она то простиратца будет от оста к норду и от норда к весту. А ежели будет простиратца меж зюйда и оста, то оставлять оную землю и итить на ост, докамест паки получим землю, и подле земли итить к северу, как выше показано, до шестидесят пятого градуса и докамест с божьею помощью время допустит; и ежели благовременно дойдем до шестьдесят пятаго градуса, то иттить на вест и увидеть Чюкоцкую землю, чтоб известно было, сколько меж Америкою и Чукоцкою землями растояния, и оттуда возвратитца в здешнюю гавань. А ежели вышеписанным положенным румбам будут противные ветры, то держатца как возможно к тем румбам ближе. И ежели з божьего помощью получим землю, то чинить об оной разведование, как в данных инструкциях капитана-командора изображено. А время пути своего продолжать в таком рассуждении, дабы могли возвратитца и приттить в последних числах сентября месяца в здешнюю гавань.

Подлинная подписана руками тако: – Беринг, Капитан Алексей Чириков, Лейтенант Иван Чихачев, Лейтенант Ваксель, Лейтенант Плаутинов, Людвиг Делил Делакроер, Флота мастер Софрон Хитрово, За флотского мастера Авраам Дементьев, Лейтенант Андрис Эзельберг, Штюрман Иван Елагин».

Но было и еще кое-что, не вошедшее в протокол – настоящие планы командора мы находим в дневнике Стеллера:

«Дело в том, что капитан-командор твердо намеревался провести зиму в Америке и завершить оттуда весной, до возвращения в родную гавань, то, что нельзя было закончить в один сезон из-за короткого лета и дальнего расстояния. Такой план не только воспрепятствовал бы заболеванию экипажа цингой во время слишком продолжительного осеннего плавания и привел бы к получению точных знаний о состоянии Американского континента и его народах, но и позволил бы полезно и удачно завершить все предприятие.

Однако две неудачи мастера Хитрова с самого начала сделали осуществление этого плана невозможным. Во-первых, по его вине весь готовый запас сухарей для обоих пакетботов был потерян в 1740 году в Охотске, в устье реки Охоты, а по другому упущению провиант, предназначенный для доставки в Авачу вместо первого, остался на Большой реке. Его предстоящая перевозка зимой на собачьих упряжках побудила коряков на реке Тигиль к мятежу еще до ее начала. Чтобы доставить в порт до пяти пудов припасов на каждого моряка, коряков пришлось бы гнать в острог за 500–600 верст, из-за чего они решили, что затевается что-то иное; тем более что казаки из морского экипажа, обязанные выдворить их для этого из домов, обращались с ними жестоко и совсем не по-христиански и обременяли их многими дополнительными ненужными тяготами.

В таких обстоятельствах капитан-командор и другие офицеры, вероятно, считали себя принужденными принять решение о двух отдельных путешествиях для выполнения всего проекта, тем более что расследование бунта и препятствия, чинимые постоянным пьянством камчатского коменданта Колесова, задержали отплытие из гавани Святого Петра и Святого Павла до начала июня, хотя ранее оно планировалось на май, который был для этого более подходящим».

Вот зачем нужны были те припасы, из-за которых случился бунт. Не будь бунта – командор бы, возможно, решился на зимовку у американских берегов и не погиб. Не будь у него планов на эту зимовку – возможно, он не стал бы так гнать людей и бунта бы не случилось… Что это, как не горькая усмешка судьбы, из-за которой все участники понесли свою расплату?

Оба командира, Беринг и Чириков, перед выходом в море, ссылаясь на болезни, возраст и усталость, просили Адмиралтейств-коллегию, чтобы после плавания им было разрешено вернуться в Петербург. То есть оба считали это плавание для себя последним.

* * *

В то время как американский отряд наконец начинал свое плавание, 12 июня 1741 года подошла к концу миссия Степана Крашенинникова, которой фактически завершилась работа Академического отряда. Этому предшествовали почти четыре года очень насыщенных исследований и невероятных приключений.

Как уже говорилось, отряд Крашенинникова прибыл в Большерецк на судне «Фортуна» 22 октября 1737 года. Камчатка встретила ученого неприветливо. В пути «Фортуна» дала течь: «Такое учинилось нещастие, что судно вода одолела и уже в шпагаты забиваться стала». В воду сбросили почти весь груз, бывший на судне, чтобы облегчить его («чего ради все, что было на палубах, также и из судна груз около 400 пуд в море сметали»). Пострадал и Крашенинников, который лишился всего своего груза. «Провианту моего брошено в море 11 сум, также чемодан с бельем. И больше у меня не осталось, как только одна рубашка, которая в ту пору на мне была», – писал он в своем первом рапорте с Камчатки.

Трудными оказались и условия работы на Камчатке. Об этих трудностях скромный студент лишь изредка сообщал в своих рапортах. Крашенинников пишет об избах русского населения на Камчатке, в которых ему пришлось жить: «У всех у них черные избы, к которым у некоторых проделаны маленькие каморки, и в те пущается тепло окнами из черных изб. Но в оных каморках зимою как ради стужи, так и ради угару жить невозможно, и мне оное от того известно, что случилось жить в такой каморке и ради беспрестанного от угару беспокойства вытти в черную избу».

В течение трех месяцев Крашенинников занимался описанием флоры и фауны, беседовал с местными жителями, собирая информацию об их быте, нравах и обычаях, составил словарь ительменского языка.

В январе 1738 года в сопровождении двух казаков и писаря Осипа Аргунова он отправился для исследования теплых источников на берегу одного из притоков реки Большая Баня, а затем к Авачинской сопке. В феврале группа вернулась в Большерецк. В марте путешественники провели второй поход по полуострову, в ходе которого исследовали горячие ключи на реке Озерной и собрали данные о землетрясении, произошедшем летом того же года. Двое участников экспедиции – Степан Плишкин и Михаил Лепихин – совершили поездку на Курильские острова. В июне Крашенинников обследовал берег моря вблизи устья реки Большой, в течение месяца наблюдал за приливно-отливными явлениями, описывал породы рыб. В конце года участники экспедиции побывали в Верхнекамчатске, где Крашенинников разбирал архив и беседовал с местными жителями, пытаясь прояснить вопрос о первых русских поселениях на Камчатке.

В середине января 1739 года отряд на нартах прибыл в Нижнекамчатск, где были организованы метеорологические наблюдения. Летом Крашенинников вернулся в Большерецк, где продолжил сбор географических, исторических и этнографических материалов и даже проводил сельскохозяйственные опыты: сеял разные травы и ячмень, сажал овощи. В 1740 году он на собачьих нартах совершил круговое путешествие по северной части Камчатки, описав весь свой путь, собрав сведения о жизни и быте коряков, населяющих Карагинский остров, и даже составив словарь коряцкого языка. В конце года Крашенинников совершил последнюю поездку по полуострову до Верхнекамчатского острога. Во время этого путешествия он впервые наблюдал землетрясение.

Отряд Крашенинникова провел на Камчатке почти три года. К рапортам, которые ученый отправлял в Якутск, он добавлял и собранные образцы трав, чучела зверей и птиц, одежду и предметы домашнего обихода местных жителей. При всем этом два года (1739 и 1740) он не получал денежного жалованья. Соответствующий указ не был прислан из Охотска (ведь Академический отряд не был в подчинении Беринга, он финансировался и управлялся отдельно, а Миллер и Гмелин уже отбыли из Якутска, вероятно позабыв о бедном студенте). «А чего ради о том неизвестно, – пишет Крашенинников, – и я от того ныне терплю немалую нужду и пался в долги». В Охотск Берингу Крашенинников не сообщил об этом «за опасением, дабы оное мне в вину не причлось, что кроме коммандиров бил челом», как указывает он в своем рапорте. «Коммандирам» же (Миллеру и Гмелину) Крашенинников не писал, очевидно, не желая беспокоить их своими просьбами и рассчитывая на то, что его все же не забудут.

С приходом Беринга на Камчатку осенью 1740 года Крашенинников поступил в распоряжение Стеллера. Он уже был вполне самостоятелен и не слишком обрадовался тому, что ему было велено передать Стеллеру все материалы своих исследований (впоследствии оба составили свое «Описание земли Камчатки», и во многом Стеллер опирался на материалы Крашенинникова). Однако впоследствии между ними сложились вполне нормальные отношения.

Ввиду отсутствия жалованья Крашенинников вынужден был обратиться к своим «коммандирам»: «Велено… на своем коште провиант ставить, в чем мне будет немалая нужда, понеже купить негде, а и покупать по здешней цене нашего жалования на один только хлеб достанет, ибо в год понадобится одному человеку 25 пуд, а пуд и в дешевую пору здесь по 4 рубли покупается, а харчю и платья и купить не на что» (в год он получал 100 рублей). Несмотря на все эти трудные условия, Крашенинникову удалось сделать потрясающе много. Самым главным его достижением стало «Описание земли Камчатки» – ставший классикой русской научной мысли труд, где собраны полные и точные сведения о природе региона, населяющих его народах и путешествиях туда русских первопроходцев.

Стеллер хлопотал о выплате Крашенинникову денег за два года – в итоге они были выплачены, но зато отказано было в продуктовом снабжении. Покинув Камчатку в начале лета 1741 года, Степан вернулся в Петербург одновременно с Миллером и Гмелиным, при этом обвенчавшись по пути в Якутске с дочерью тобольского дворянина. Его встреча со Стеллером перед отъездом была очень символической – будто два ученых передали друг другу эстафетную палочку

Невероятно одаренный, энергичный и целеустремленный, Степан Крашенинников – сын бедного солдата, одноклассник Михаила Ломносова, будущий профессор Императорской Академии наук и художеств в Санкт-Петербурге, ректор Университета Академии наук и инспектор Академической гимназии – еще сделает очень много для российской науки, а его «Описание земли Камчатки» станет трудом, на который будут опираться поколения российских исследователей.

Неутомимый и неунывающий, амбициозный и обидчивый, Георг Стеллер станет врачом и натуралистом пакетбота «Святой Петр», отправится с Берингом в американскую экспедицию, одним из первых ступит на землю Америки, переживет командора и составит свое «Описание земли Камчатки».

Хотя Беринг и его команда относились к натуралисту Стеллеру весьма скептически и подшучивали над ним (что ученого невероятно обижало, хотя он сам давал к тому немало поводов), этот человек, как мы увидим впоследствии, сыграл значительную роль в судьбе экспедиции.