После отправления в 1738 году японской экспедиции Шпанберга – Вальтона Беринг сотоварищи остались в Охотске с таким мизерным запасом продовольствия, что до следующего года могли оставить для продолжения постройки судов лишь два десятка плотников, а всех остальных пришлось отправить к складу на реке Урак и к Юдомскому Кресту, чтобы перебросить оттуда как можно больше снаряжения и провианта.

Только летом 1739 года с большим трудом удалось заготовить и переправить на верфь Охотска лес для строительства кораблей. При этом из Петербурга продолжали сыпаться раздраженные указания, перемежаемые угрозами: «Лесам давно надлежало быть приготовленным и судам построенным и парусам сшитым…»

«Таким образом, – сетовал Свен Ваксель, – для нас бесплодно пропал целый год. Все же и с немногими оставшимися в Охотске людьми работа продвигалась вперед, так что большая часть деревянного остова судов, а частично и обшивка были готовы. Когда же в 1739 году удалось благополучно перебросить по Ураку в Охотск более сорока судов с провиантом под командой капитана Чирикова, а в 1740 году такая же перевозка была выполнена под моей командой, то мы в течение этих двух лет уже могли содержать на месте почти всех наших плотников, в числе около восьмидесяти человек, а кроме того кузнецов, слесарей, парусников и тому подобных рабочих, и наша работа стала продвигаться очень успешно. Вместе с тем, мы старались не оставлять в Охотске лишних людей, а направляли всех, кроме необходимых для охраны, на Урак и Юдому, всего в количестве около ста двадцати человек. Они должны были получать продовольствие на месте и понемногу также помогать перевозке провианта в Охотск, так как нашей главной заботой оставалась все время перевозка. В 1740 году состав нашей экспедиции был усилен еще двумя офицерами, а именно Иваном Чихачевым и флота мастером Софроном Хитрово[84]; они должны были заменить в экспедиции захворавших и уволенных в отпуск офицеров».

Однако случались и радости. Как уже говорилось, в 1739 году до Охотска добрался освобожденный от ложного обвинения по доносу Михаил Гвоздев. Пусть его и не пустили в плавание, прикомандировав к Скорнякову-Писареву, но Беринг в любом случае мог увидеться со старым соратником. Однако со «скасками» Гвоздева повторилась все та же извечная история – материалы его плавания к берегам «Большой земли» и карта тоже где-то сгинули, новый отчет о них он напишет только через пять лет. Но наверняка он кому-то рассказал о своем плавании – потому что в 1738 году в одной парижской (!) газете появилась заметка «Плавания и открытия, сделанные русскими в Восточном море между двумя путешествиями капитана Беринга около 1731–1732 гг.». И подзаголовок «Новая информация относительно восточных земель, предоставленная Федором Соймоновым[85] 1 марта 1738 года». Судя по ее содержанию, сведения Соймонову были предоставлены именно Гвоздевым.

В то же время из того же Тобольска добрался наконец в Охотск и разжалованный в матросы Дмитрий Овцын. Беринг немало хлопотал, чтобы бывший руководитель Обско-Енисейского отряда отделался лишь разжалованием (а ведь могли бы и казнить вместе с прочими несчастными!), и сделал для своего верного соратника что мог: оставил его при себе в роли вестового, а на самом деле личного помощника и советника. Не пропадать же такому умному и энергичному человеку с бесценным опытом!

Чин лейтенанта Овцыну был возвращен 19 февраля 1741 г. по амнистии правительницы Анны Леопольдовны, а затем эта амнистия была подтверждена новой императрицей Елизаветой Петровной. Сам он узнал о своем восстановлении в офицерском чине только после возвращения с острова Беринга на Камчатку в конце августа 1742-го.

* * *

Как уже говорилось, перебралась из Якутска в Охотск и Анна Беринг с младшими детьми. Первоначально это и не планировалось – она должна была возвратиться в Петербург, но, узнав о болезни мужа, поспешила к нему. До Юдомского Креста Анна отправлялась вместе со «скарбом» на собственном судне Беринга. Часть лошадей по дороге пала, другая часть разбежалась, и женщине с двумя маленькими детьми, по ее собственным словам, «угрожал голод и холод. Слава Господу, преодолела я все это без особенных потерь»[86].

Здесь, на берегах Тихого океана, жены офицеров (помимо Анны Беринг с детьми, в Охотск перебрались Ульяна Ваксель с сыном Лоренцем, жена Мартына Шпанберга и его сын Андрей) наблюдали за постройкой пакетботов для американской экспедиции и в меру сил помогали своим мужьям.

В письмах Анна неоднократно повторяла. «Мы живем здесь совершенно как в пустыне». К счастью, несколько раз в год приезжал почтовый курьер из Петербурга, с ним же можно было отправить письма, хотя ответные послания приходили через полтора-два года. 5 февраля 1740 года из Охотска на запад отправлялся курьер с почтой, и вся семья Берингов села за сочинение посланий старшим детям, родственникам и друзьям, оставшимся на берегах Финского залива. Адресаты – отец Анны, ее две сестры, свояк, сыновья Йонас и Томас, профессор Сигизмунди и его жена, австрийский резидент в Петербурге Гогенгольц и его супруга – эти письма они так никогда и не прочитали. До нас письма дошли лишь благодаря очередной случайности – их обнаружили уже в наше время в Архиве внешней политики Российской империи среди писем графа Остермана, который тогда был канцлером. Эти 16 писем, написанные на немецком языке, составили основу книги «Until death do us part. The letters and travels of Anna and Vitus Bering» («Пока смерть не разлучит нас. Письма и путешествия Анны и Витуса Беринг»), где дается их постраничный перевод на английский язык.

Жена Гогенгольца, близкая подруга Анны, видимо, выполняла и функции «почтовой конторы» для семьи Берингов. Скорее всего, имя австрийского резидента стояло на большой общей пачке, отправленной с курьером в начале февраля 1740 года из Охотска, поэтому письма не дошли до адресатов, а осели в архивах.

Исходя из обычных сроков, письма из Охотска должны были достичь Петербурга в декабре 1740 года или январе 1741-го. В это время разгорелся серьезный кризис в отношениях между Россией и Австрией. На Габсбургов напал прусский император Фридрих II, но Россия медлила с вступлением в войну на стороне Вены. Австрия оказывала все возможное дипломатическое давление на Россию, требуя официально высказать свою позицию в конфликте. Анна Леопольдовна, регентша при младенце-императоре Иоанне Антоновиче, ее муж, а также граф Остерман были преданными сторонниками проавстрийской политики, и только находившийся тогда в зените карьеры фельдмаршал Миних поддерживал интересы Пруссии. Вероятнее всего, его агенты перехватывали всю корреспонденцию, идущую на имя австрийского резидента в Петербурге, в том числе и эти письма.

До их опубликования было известно уже упоминавшееся одно-единственное частное письмо Беринга, написанное по-датски тетушке в Хорсенс. Теперь же наши знания о личности капитан-командора и его ближних сразу увеличились во много раз.

Главной проблемой, встревожившей родительские сердца, было будущее 19-летнего Йонаса: юноша взбунтовался против пребывания в ревельской гимназии и записался на военную службу в мушкетерский полк.

Вот письмо Беринга сыну:

«От Витуса Беринга Йонасу Берингу

Мой дорогой Йонас,

я получил два письма от тебя, помеченных Ревель и Санкт-Петербург соответственно, в которых ты, слава богу, жив и здоров. Также, что по твоей просьбе и с разрешения Его Превосходительства господина фон Хохенхольца ты был нанят на военную службу. Я признаю, что в моем предыдущем письме – по твоей просьбе – твоя дорогая мать и я дали тебе разрешение сделать так; однако мы даже не могли вообразить, что все обернется именно так, как сложилось. Тем не менее, желаю тебе, чтобы это привело тебя к преуспеванию в будущем. Более того, я настоятельно рекомендую тебе неизменно не забывать, о чем твоя дорогая мать настаивает в письмах и чтобы ты продолжал свои занятия; также чтобы ты практиковался не только в чтении и письме на русском языке, но также в переводах, чтобы ты не тратил понапрасну свое время (неоправданно). Я сделаю все возможное, чтобы оказать тебе всяческую поддержку, и я уверен, что ты поступишь не иначе, как добрый христианин: благородно и достойно, и что ты будешь стремиться совершать добрые дела. Здесь я благословляю тебя и да хранит тебя Всевышний. Остаюсь твоим преданным отцом,

В. И. Беринг, Охотск, 4 февраля 1740»[87].

А вот письмо Анны Беринг Гогенгольцу, в котором она беспокоится о судьбе сына и обозначает свой отъезд из Охотска:

«Милостивый государь мой, господин резидент,

то, что Вы вызвали моих детей из Ревеля, дабы посмотреть, сколь преуспели они за 6 лет я всегда буду помнить с великой благодарностью. И возвращение младшего в Ревель для продолжения штудий и экзерциций весьма мне приятно.

Но, говоря по чистой совести, дражайший мой Badska! отчего же Вы так плохо устроили старшего? Не сомневаюсь, то был совет моего брата фон Зальца. Я до глубины души опечалена этим. Но что сделано, того уж не поправить. Мне трудно утаить мое мнение на сей счет, находясь в уверенности, что господин резидент доселе являл премного доброты моим детям.

Милостивый государь мой, господин резидент, Вы благоизволили сообщить, что поспособствуете производству моего сына в фендрики в напольном полку. Вместо этого покорно прошу Вас, ежели он еще желает оставаться в военном звании, доставить ему место в конной гвардии, хотя авансирование там и происходит медленнее. Он еще молод и только вступает в девятнадцатый год своего возраста. Это даст ему больше пользы и почета, нежели чем если его отправят в армию. Он сперва должен обучиться тому, чего ему по-прежнему недостает: читать и писать на русском языке, ездить верхом – и я прошу дражайшего моего Badska (от русского «батька». – О. П.) сделать об этом распоряжение, поскольку Вы более трезво понимаете, что необходимо для его будущего счастья и умения. Мы согласны на любые расходы, которые Вы почтете нужными. Если б можно было устроить так, чтобы определили его унтер-офицером в вышеупомянутую гвардию на том основании, что он столь долго находился в регулярном полку, то меня б это порадовало. Чаяла, что он пристанет к гражданской службе, однако у него нет к тому охоты, так пусть остается в гвардии до моего приезда, что, уповаю, должно случиться – коли по воле Божьей жива буду – в конце 1741 года. А покуда может он употребить сие время к своей пользе. Я писала к господину графу фон Остерману и просила Его сиятельство при всяком случае иметь попечение об обоих моих детях. Надеюсь, Вы ничего не имеете против этого.

Напоминания милостивого государя моего господина резидента о самолучшем зеленом и черном чае я не забуду. Если у меня будет верная оказия до отъезда, то вышлю вперед коробку. Живем мы здесь в пустынном краю, до Иркутска (Ircutski) отсюда 3000 верст.

В прочем желаю, чтобы Господь Всевышний сохранял Вас, дражайший государь мой господин резидент, и супругу Вашу, любезную мою сердечную подругу, во всяком желанном благополучии в наступающем новом году и во все последующие годы, о чем воистину буду молить Всевышнего.

Даруй, Господи, счастье найти Вас в столь желанном мне довольстве. Я чуть не забыла поблагодарить Вас за учтивый укор моему мужу, никак не упомянувшему в письме братцу фон Зальца свою супругу.

Однако уверяю Вас, что и сам он тогда не ведал, в каких дебрях блуждает она, отсутствуя так долго. Между тем мне приятно, что мои друзья помнят меня и спрашивают обо мне.

Того ради я и впредь препоручаю себя и остаюсь со всей мыслимой признательностью и почтением во всю свою жизнь

высокочтимого государя

моего господина резидента

усердная слуга

Анна фон Беринг

Охотск (Ochotski), февраля 5 дня 1740 года».

Еще одно письмо Анны Беринг адресовано ее родственнику фон Зальцу:

«Высокопочтенный государь брат мой!

Примечаю у себя два письма от государя брата моего, правда, оставшиеся без ответа. Из них я с радостью узнала, что Вы с Вашими любезными домочадцами, слава Богу, здоровы и благополучны. Храни вас и впредь Всевышний и помоги нам когда-нибудь свидеться. Премного благодарю государя брата моего за заботу о моем здравии.

А ведь в то время даже мой Беринг не знал, в каких безлюдных краях я блуждала, отчего он слегка захворал. Ибо мои лошади по большей части разбежались, другие пали, и мне и моим детям угрожал голод и холод. Хвала Господу, я преодолела все это без большого ущерба. Когда мы однажды встретимся (если Господь даст мне здоровья, надеюсь, это случится в конце 1741 года), то чего я только Вам ни порасскажу. Но сдается мне, что радость моя будет столь велика, что я позабуду все напасти.

Я сожалею о сестре Донгин, что ее любезного супруга изувечило выстрелом, как и Вашего, государь брат мой, старшего сына в самом цвете его лет. В офицерском звании всегда должно ожидать подобного. Это беспокойная жизнь.

Благодарю Вас, любезный государь брат мой, за известия о дражайшем нашем батюшке. Для нас важно знать, как его здоровье. Особенно приятно мне было сведать, что пожар не причинил дражайшему нашему батюшке вреда. Препоручаю Вам заботиться о нашем батюшке при всяком случае более, нежели обо мне самой. Ниспошли мне Господи счастье узреть дражайшего батюшку. Прошу Вас, не дайте испытать ему нужду в его лета. Коли будет надобно, я все ему отдам, в чем бы ни нуждался, только б он не страждал, а жил бы так, как привык. Сохрани его Боже!

Любезный мой брат! Желала бы я иметь случай с чистым сердцем отблагодарить Вас, государя моего брата, за все старания о моем Йонасе. Храни его Господь! Но как Вы его пристроили? Под мушкет в обычный полк. В жизни своей я бы такого вообразить не могла! Почему не в конную гвардию или кондуктором в инженерный корпус? Великое дело – расходы, коли уж к ним готов! Хотя в гвардии продвижение идетмедленнее, так что с того? У Йонаса много времени в запасе. Он только вступает в девятнадцатый год своего возраста. Ему, прежде чем его пошлют в армию, надобно совершенствовать свое поведение и еще многому учиться: читать и писать по-русски, переводить, ездить верхом и многое другое, чего ему по-прежнему недостает. А подобным путем сего не достичь. Боюсь, он забудет все, что выучил за шесть лет.

Тому, что у полковника Икскуля в полку есть лифляндцы, вполне можно верить. Не все родители хотят или могут тратить средства на своих детей, и деньги вовсе не были бы потеряны, если бы он проучился еще один лишний год и еще раз прошел выученное. Он всегда успеет достигнуть того положения, что и сейчас, даже если б ничему не учился.

Потому мне бы хотелось, раз уж Йонас так стремится вступить в военную службу, чтобы его определили в конную гвардию. Тогда он сможет употребить часы досуга к своей пользе и благополучию. Очень меня сие печалит.

Чему он ни учился в это время! А ведь без проторов не бывать бы тому. Дай Боже, чтобы он переменился и взялся за то, что принесет ему пользу в гражданской службе. Издержки нам не в тягость, лишь бы только они пошли во благо детям.

Когда бы можно было сие предвидеть, то лучше б он явился к нам вместе с этим прибывшим лейтенантом. Тогда он оказался бы под крылом у своего отца и отправился бы с ним в плавание. И в первую же кампанию он мог бы стать адъютантом при родителе. После чего можно было бы позаботиться о дальнейшем производстве. Так мы рассуждали, но решили, что пускай он сперва сделает зачин там, где находится, потому что здесь ему нечему учиться и ничто не приучит его к большому свету и светскому обхождению. Но теперь и того хуже, особенно ежели он будет иметь стол в постоялых домах, куда всякий народ ходит, и где, как пишет моя сестра, стол и квартира станут ему в 5 рублей ежемесячно, и прочее. Оставляю сие на благорассуждение государя моего брата, стоит ли умение обращаться с мушкетом каких-либо расходов, и притом болтаться ему год или дольше в регулярном полку, чтобы стать унтерофицером.

Вот в конной гвардии, мне ведомо, много добропорядочных людей. Не всегда идет на пользу то, что дешево обходится, в особенности касательно знакомств. С худым поведешься, худое переймешь – это я изведала здесь, в наших краях. Надеюсь, брат мой не прогневается на меня за то, что не утаиваю в сем деле своего мнения, ибо многих слез мне это стоило, и я не могу успокоиться, пока не получу лучших вестей.

Усердно всем вам кланяясь,

остаюсь высокопочтенного государя

моего брата покорная слуга

Анна Кристина фон Беринг

Охотский, февраля 5 дня 1740 года».

Приведем также перевод письма Антона Беринга его брату:

«Господину Йонасу де Берингу

в Санкт-Петербурге

Возлюбленный мой брат!

Будучи вполне уверен в Вашей братской любви, тем паче принужден я удивляться тому, что до сих пор не имею чести получить от Вас ни единой строчки, и потому повергнут в немалое удивление. И понеже теперь у меня есть довольно причин тревожиться о Вашем здравии, то, быть может, я и не столь несправедливо поступаю, ежели, в рассуждении разделяющего нас расстояния, опасаюсь, что Вы меня совершенно забыли. Дабы освободиться от таковой тяготы, настоящим желал бы я осведомиться о Вашем здоровье, а также, если будет позволено, о положении дел с Вашим производством на службе. Остаюсь навеки

моего возлюбленного брата

наипреданный брат

и слуга

Антон Беринг |

Охотск, февраля 5 дня 1740 года».

В феврале 1740-го Антону было девять лет, и он, конечно, не помнил своих старших братьев. Его письма написаны вполне взрослым «высоким стилем» и мало напоминают непосредственные детские послания. Вероятно, он написал их под диктовку кого-то из родных. В любом случае мальчик продемонстрировал умение писать не только по-немецки, но и в какой-то степени по-французски.

Похожее письмо Антон написал и другому своему брату – Томасу. Об этом втором сыне Витуса Беринга известно меньше. Сохранилась лишь справка о биографических данных Томаса Беринга, сообщенных им при зачислении в Преображенский полк, в которой, в частности, говорится, что он не знает своей национальности:

«1742 году ноября в 20 день лейб-гвардии Преображенского полку у полковых дел морскаго флота капитана-камандора Витуса Беринга сын ево Томас Беринг по заповеди Святаго Евангелия вправду сказал: от роду ему девятнатцать лет, и как отец ево, так и он природою из иноземцов, а которой нацы – того он не знаит, ибо отец ево Витус Беринг обретается по указу в экспедиции в Камчатке тому уже ныне Ноябрь 1742 г. 19 лет з девять, а он, Томас, родился здесь, в Петербурхе. До сего прошения в службу Ея Императорского Величества и поныне записан не был, також и в Геролдъмейстерской канторе не явился, болезний над собою никакой не имеет. А что ж в прошении ево, которым он просил о определении лейб гвардии в Преображенской полк в службу, написан Антоном, и оное учинилось в том прошении опискою того писца, кто оную челобитную писал, а ему подлинное имя Томаса. Деревень за отцом ево как в Великороссийском государстве, так и в других местах, не имеится. И в сей скаске показал он сущую правду, ничего не утаил. А ежели что сказал ложно, а впредь от кого в чем он изобличен будет, и в том он под штрафом по силе Ея Императорского Величества указов подписуится.

Thomas Bering».

Эти письма позволяют нам заглянуть в личную жизнь супругов Беринг – увидеть неподдельную заботу супругов о судьбе сына, решительность Анны Беринг, с которой она путешествует в Охотск и распоряжается делами; ее беспокойство о благополучии отца; это ее очень личное «мой Беринг» и, наконец, наверняка обсуждавшееся супругами участие сына в предстоящем плавании Беринга в Америку. Знала бы Анна наперед, какие испытания ждут ее командора!

* * *

Летом 1740 года в Охотске заканчивались последние приготовления к отплытию на Камчатку. Поскольку предстояло снова строить корабли, на борт собиралось и грузилось все – начиная от пушек, якорей и канатов, заканчивая одеждой, мукой и сухарями. Городок гудел, как разворошенный улей, полный готовившихся к отплытию участников экспедиции, которых в то время собралось там около полутора сотен.

Анна, как и все в Охотске в то лето, тоже в который раз собиралась в дорогу: супруги Беринг приняли решение о ее возвращении в Петербург вместе с детьми. Это обсуждалось давно, и их, конечно, волновала судьба сына, но, скорее всего, дело было в другом: оставаться далее одной в Охотске с учетом сложившейся на тот момент враждебной обстановки женщине с детьми было попросту опасно.

Над Берингом уже несколько лет сгущались тучи, и к 1740 году его карьера повисла на волоске. Экспедиция могла затянуться еще на пару лет, а по возвращении командору грозили арест и долгие разбирательства. Следовало уезжать немедленно (во всяком случае, так им казалось). Ну и, наконец, подраставшие дети нуждались в надлежащем образовании – Антона следовало устроить в гимназию (навигацкая школа в Охотске так и не появилась), а Аннушке – обучиться изящным манерам и всему прочему, что требовалось от благородной девицы того времени.

Анне Беринг предстояло в очередной раз упаковать все семейное имущество для отправки на противоположный конец Российской империи, оставив Витусу лишь то, что понадобится ему по возвращении.

Так что, когда капитан-командор Беринг вышел в море и с берега никто не махал вслед ему платком, он чувствовал скорее облегчение, чем обиду. Из письма Стеллера явствует, что еще 19 августа Анна вместе с двумя детьми выехала из Охотска на запад, при этом для нее специально был сооружен паланкин, так как колесный транспорт в тех краях и в то время года был весьма неудобным.

«На плечи Анны ложилась большая ответственность, – пишет Наталья Охотина-Линд. – Ей надлежало вывезти все нажитое Берингами за годы Второй Камчатской экспедиции имущество, которое оказалось, по сути, “вдовьей пенсией” Анны Беринг. Состав имущества командорской четы мы знаем абсолютно точно: когда в феврале 1742 года Анна наконец добралась до Тобольска, все ее вещи подвергли таможенному досмотру. Были составлены детальные перечни содержимого ее 11 сундуков, груженных на семи подводах. Имущество состояло в основном из товаров, купленных в Сибири – в первую очередь пушнины (соболя, лисицы, горностаи, бобры, белки, песцы, рыси в шкурках и большое количество мужских и женских меховых шуб), китайского фарфора и тканей. Различных серебряных предметов набралось в общей сложности на 28 фунтов (примерно 11,5 кг!). Были в багаже и диковинки: “Одна завеса китайская, шитая шелком по алой канфе з зеленым подзором, подержаная; одна жаровня китайская ис красной меди; один чайник китайской финифтяной, серебреной; одна кукла медная китайская на пружинах… одне клевикорты… шесть ящичков лаковых с чернилами китайскими… сундучек з бельем, скатертьми и с салфетки… девять кукол… один цветник фарфоровой синей з золотыми травы”. На большинство товаров предусмотрительная Анна представила справку: “На которые товары оная госпожа командорша при досмотре объявила данную ей из Якутской таможни выпись, в которой показано, что де вышеписанные товары куплены про домовую нужду не на продажу, вышепоказанным мужем ее, капитаном-командором господином Берингом, [за] получаемыя из казны блаженныя и вечнодостойныя памяти Ея Императорскаго Величества жалованныя деньги”.

Для путешествия Анны от Тобольска до Москвы к ней был приставлен эскорт – как ей было объяснено, для ее безопасности. Но сохранилась данная солдатам секретная инструкция, приказывавшая не спускать глаз с таможенных пломб на Аннином багаже. Идея заключалась в том, что весь товар должен был быть в неприкосновенности доставлен в Москве в Сибирский приказ, где с него полагалось уплатить налог. Из доноса солдата Кондина, следившего за Анной, мы знаем, что она прибыла в Москву 29 марта 1742 года, остановилась в Немецкой слободе у пастора кирхи Св. Михаила, а той же ночью она вместе с пастором таскала мешки в дом, а потом оказалось, что таможенные печати повреждены: “И того же числа без объявления в Сибирском приказе она, капитанша, взяв сильно из возов 2 места с товары с пожитки, вносили в хоромы к тому пастору, а потом оные места выслала на двор и велела положить в возы. А по усмотрению те места явились за ее, капитаншиной, а не за казенною печатьми. А что из оных мест она вынимала, того он не знает, а им в Сибирской приказ тех товаров и пожитков объявить не дала и сказала, что оного приказу она не послушна, и хотела ехать и те товары и пожитки увесть в Санкт Питербурх”. За свое имущество Анна Беринг сражалась как львица!»[88]

Вот что удивляет – если у Анны были все бумаги, то зачем она занималась этой «тайной операцией»? Конечно, она вполне могла сражаться и за свое имущество, но есть вероятность, что имущество было не совсем ее. Кто из нас не наказывал друзьям, едущим в экзотические страны, привезти то или это? Вполне вероятно, что предприимчивой Анне дали с собой денег на покупку мехов и шуб и австрийский резидент, и Остерман, и родственники. Но к некоторым из них не то что являться – даже упоминать о них теперь было опасно. Сразу после восшествия Елизаветы Петровны на российский трон всемогущий Андрей Иванович Остерман был арестован и 18 января 1742 года едва не казнен (публичную казнь в последний момент заменили ссылкой всё в тот же злополучный Березов).

В Москве Анна с детьми пробыла довольно долго и уехала в Петербург ночью 15 сентября, сразу же после визита в «дом Ея императорского величества» (означает ли это выражение, что она была на аудиенции у самой Елизаветы?), так и не появившись в Сибирском приказе. Так завершилась сибирская экспедиция капитан-командорши Беринг. Однако она продолжала сражаться за благополучие своих детей и после возвращения. Вот челобитная Анны Беринг императрице с просьбой выдать ей причитающееся ее сыновьям жалованье (16 декабря 1742 года):

Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Елисавет Петровна, Самодержица Всероссийская, Государыня Всемилостивейшая.

Бьет челом морского флота капитана-командора Берингова жена Анна Матвеева дочь, а о чем мое прошение, тому следуют пункты:

В прошлом 1733-м году, как муж мой отправился в Камчатскую экспедицию, подал он доношение в Государственную адмиралтейскую колегию и просил, чтоб из жалованья ево давано было сынов[ь]ям ево Йонасу и Томасу Беринговых, которые тогда училися в Ревеле в школе, по триста рублев на год

И в приеме оных денег поверил он росписыватца зятю моему статс-комисару Антону фон Залцу, которой ныне в Статс конторе вице-президентом. Которое жалованье оные дети мои чрез помянутого зятя моего получили с 1734-го году по нынешней 1742 год, а на 1742-й год ничего не получали.

А понеже ныне вышепомянутые сыновья мои обретаются в службе Вашего Императорского Величества, а имянно Йонас в Ростовском пехотном полку сержантом, а Томас в гвардии Вашего Императорского Величества в Преображенском полку салдатом, и за неполучением оно го жалованья претерпевают нужды.

И дабы высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было, чтоб оное сыновей моих жалованье на ге варскую и майскую трети сего 1742 году повелено было мне, матери их, выдать. Всемилостивейшая Государыня, прошу Вашего Императорского Величества по сему моему прошению решение учинить.

Декабря […]a дня 1742-го году. К поданию надлежит в Государственной адмиралтейской колегии. Прошение писал Статс-конторы канцелярист Яков Алтухов.

Anna Bering».

«Мы не знаем, – продолжает Н. Охотина-Линд, – ни год рождения, ни год смерти Анны (или, как на русский манер ее называют некоторые официальные документы, – Анны Матвеевны) Беринг. О своем возрасте она сама оставила сведения, приводящие исследователей в полное замешательство. В апреле 1744 года она подала прошение о вдовьей пенсии, где написала, что ей 39 лет. Но в таком случае получается, что она вышла замуж в 8 лет, а сына Витуса родила в 11 лет. Объяснение находим в параграфах Морского устава о назначении пенсий вдовам морских офицеров. Женщина, овдовевшая до 40 лет, получала единовременную выплату одного полного годового оклада мужа, а овдовевшая после 40 лет или больная и не имевшая шансов выйти вторично замуж, получала пожизненную пенсию, являющуюся восьмой долей последнего годового оклада мужа. С точки зрения здравого смысла второй вариант представляется более выгодным и надежным, но надо думать, что у Анны в тот момент были какие-то другие соображения: ей нужна была крупная сумма денег. Не забудем, что все ее родственники занимались коммерцией, и, наверное, Анна тоже хотела вложить деньги в какое-то “дело”, обеспечившее ее старость. Но с выплатой возникли осложнения. В декабре 1745 года Анне пришлось повторить свое прошение, при этом ей все еще якобы 39 лет. И последнее, что мы знаем об Анне Беринг: в марте 1750-го она подает еще одно прошение, где пишет, что она стара (“а ныне имея себе близ пятидесят лет”) и больна и просит назначить пожизненную вдовью пенсию.

По иронии судьбы ей в конечном итоге выдали годовой оклад мужа, потому что о нем она просила в своем самом первом прошении.

Нехорошо, конечно, обманывать, но, судя по всему, не так уж много добра нажили супруги Беринг за десять лет. Во всякому случае, ни сама Анна, ни ее дети не числились далее в рядах безумно разбогатевшей знати.

Архивы сохранили огромное количество документов о Витусе Беринге, однако его характер просматривается в них очень скупо. Это был человек сдержанный и не любящий выставлять напоказ мысли и чувства. Совсем иное дело – Анна Кристина. Даже из тех немногочисленных документов о ней, которые сохранились в архивах, хорошо видны яркий темперамент, неукротимая энергия и бесстрашие, граничащее порой с авантюризмом, и самое главное – горячая любовь к близким. Оставив зажиточный бюргерский дом в Выборге, Анна проехала вслед за мужем тысячи верст и претерпела всевозможные тяготы и неудобства, сражаясь за благополучие своей семьи».

* * *

Есть еще одна, довольно неожиданная грань личности Витуса Беринга, о которой следует сказать и которая равно много говорит и о его личности, и о деятельности на своем посту. Как уже неоднократно отмечалось, он был набожным человеком, поэтому на своем пути занимался не только организацией работы своих людей. По мере сил он принимал участие и в духовной жизни своих подопечных.

Для Беринга, глубоко верующего человека, было необыкновенно важно, чтобы как можно больше коренных жителей Восточной Сибири и Дальнего Востока приняли «истинную веру», чтобы акт крещения не был для них пустой формальностью. Судя по всему, тот факт, что новокрещенные становятся православными, для протестанта Беринга не играл большой роли. Какое большое значение имело для него крещение язычников, хорошо видно из сугубо личной переписки семьи Берингов с родственниками и друзьями в Петербурге. В письме родственнику Антону фон Зальцу в начале февраля 1740 года Беринг сообщает: «Здесь в Охотске в продолжение двух с половиной месяцев крестилось 30 тунгусов, а на Камчатке в прошлый год много больше. Мне недостает школьных учителей как здесь, так и на Камчатке».

Анна Беринг отправила с той же почтой из Охотска в Петербург письмо своей подруге госпоже фон Гогенгольц, в котором говорится: «Язычников встречаем мы здесь достаточно, многие из которых в этом году приняли крещение».

Из доношения, написанного 15 апреля 1740 года начальником Охотского порта Скорняковым-Писаревым, известно, что проживавший в Охотске ссыльный проповедник М. Аврамов, противник Феофановских церковных реформ, поддерживаемый членами Камчатской экспедиции капитаном А. Чириковым, штурманом М. Плаутиным и другими, собирался построить в Охотске специальный странноприимный дом (иначе говоря, богадельню) для новокрещеных. И – да! – это тот самый Плаутин, строчивший один за другим доносы на командора и которого Беринг так отечески увещевал. Вот он, уже здесь, в Охотске, вполне полноправный член команды! Видать, все же действительно милосерден был командор…

Интересно, что эта «группа инициаторов» собиралась просить Беринга обратиться в Петербург за помощью для создания странноприимного дома. Отметим также, что Аврамов и его единомышленники не сомневались, что Беринг одобрит эту идею и воспользуется для ее реализации своим личным контактом с кабинет-министром Остерманом.

В одном из своих доносов Скорняков-Писарев подробно описывает, каким образом чаще всего происходило крещение: жители Охотска (по большей части члены Камчатской экспедиции) приводили в православную церковь своих «служителей», представителей коренных народов. Вероятно, иногда это делалось по принуждению, но чаще неофитов завлекали обещанием как небесных, так и вполне земных благ – например, тем, что они, будучи старыми или больными, смогут найти помощь в упомянутом странноприимном доме (вспомним, что у народов Севера потерявших силы стариков нередко убивали или просто оставляли умирать).

В документах Второй Камчатской экспедиции встречается множество упоминаний о том, что иностранцы выступали в качестве крестных родителей при крещении по православному обряду младенцев или взрослых. Сперва это происходило в Якутске, где сам Беринг и большая часть членов Камчатской экспедиции жили с 1734 по 1737 год, а затем в Охотске. В доносе комиссара Петра Мировича и поручика Козьмы Шкадера на многих членов Камчатской экспедиции (октябрь 1737 года) упоминается, что жена Беринга – протестантка Анна Кристина – и православный Иван Дауркин выступали крестными родителями при крещении младенца по православному обряду. О кумовстве Анны Беринг и начальника Охотского порта Скорнякова-Писарева говорится и в челобитной Плаутина на высочайшее имя от 26 июня 1735 года. Это означает, что они выступали в роли крестной матери и крестного отца на чьих-то крестинах. Кумовьями они стали еще в то время, когда отношения между членами Камчатской экспедицией и Скорняковым-Писаревым были дружественными.

Впоследствии, когда отношения были уже испорчены, Беринг сообщил Адмиралтейств-коллегии, что начальник порта подговаривал охотского священника Анисима (Аврамова) не брать больше капитана Шпанберга – датчанина и протестанта – в крестные отцы при крещении русских младенцев, потому что все протестанты – «еретики». В данном случае интересен тот факт, что ни православный священник Анисим, ни прочие священники, исполнявшие обряд крещения, не видели прежде никакой проблемы в том, что крестным отцом или матерью может быть человек иной конфессии.

* * *

Биография командора чрезвычайно богата на невероятные кульбиты судьбы. Все уже было почти готово к отплытию, когда из Петербурга вдруг пришло совершенно безумное распоряжение: кабинет министров, высоко оценив рапорт Шпанберга об успешном завершении Японской экспедиции, назначал его руководителем экспедиции и приказывал Берингу передать Шпанбергу все дела и казну.

Это решение было следствием всех неурядиц, доносов, ошибок и проволочек, выпавших на долю командора. Успех Шпанберга (во многом обусловленный и подготовленный тем же Берингом) вдохновлял, а все упущения и ошибки Шпанберга «повесили» на Беринга, который стараниями все того же Скорнякова-Писарева и прочих воспринимался в Петербурге как «неудачник». В столице тем временем шла ожесточенная борьба за власть. Фронду против всемогущего Бирона возглавил кабинет-министр Артемий Волынский, которому удалось привлечь на свою сторону Федора Соймонова – одного из немногих оставшихся в живых сподвижников Петра. Их противником в сложных придворных интригах сделался глава Адмиралтейств-коллегии граф Головин, а значит, в ход пошли все возможные поводы для критики, чтобы очернить его деятельность на этом посту. А поводов затянувшаяся, неповоротливая, разбухшая, трагичная Северная экспедиция давала более чем достаточно.

Первая попытка была предпринята еще в 1738 году, когда экспедицию попытались прекратить из-за того, что она не оправдала потраченных на нее средств (это действительно было так). Головину удалось отбиться, и тогда противники зашли с другой стороны, принявшись подвергать сомнению эффективность решений командора. В результате графу пришлось «сдать» Беринга.

Указ о его назначении руководителем экспедиции Шпанберг получил 10 апреля 1740 года в Якутске, куда был отправлен Берингом, поскольку вздорный характер капитана, весьма возгордившегося успешно выполненной миссией, грозил успеху американской экспедиции. В соответствии с указом Шпанберг немедленно помчался в Петербург принимать так неожиданно свалившееся на него повышение. Однако счастье оказалось недолгим: уже в Киренске его настиг другой гонец с указом, отменявшим предыдущий: Берингу предписывалось продолжить начатое, а Шпанбергу – готовиться к новой экспедиции в Японию.

Причиной такого кульбита была победа бироновской партии: Волынский и его соратники были схвачены и казнены, а Соймонов как их единомышленник лишен всех чинов и прав, бит кнутом, закован в кандалы и сослан на каторжные работы… куда бы вы думали? В Охотск! Беринга он там уже не застал, но пребывание Соймонова на каторге в Охотске продолжалось до вступления на престол Елизаветы Петровны, по повелению которой он был освобожден из ссылки, но без возвращения чинов.

Впрочем, существует версия, что позицию кабинета в этом вопросе изменило не падение Волынского, а другое, в общем-то совершенно случайное и мелкое происшествие. Штурман М. Петров, бывший в плавании со Шпанбергом на «Архангеле Михаиле», сказал 6 ноября в Якутской воеводской канцелярии «слово и дело по 2-му пункту» на Шпанберга, то есть обвинил его в бунте или измене. Пока дело расследовалось, Шпанберг оставался под следствием по этим обвинениям. Известие о доносе Петрова достигло Петербурга в конце марта 1740-го и 10 апреля рассматривалось Сенатом. Естественно, что человек, находившийся под подобными обвинениями, не мог занять пост руководителя Камчатской экспедиции. Таким образом, в очередной раз в этой истории донос сыграл ключевую роль в развитии событий.

13 августа 1740 года Шпанберг вернулся в Охотск под команду Беринга и начал готовить новое плавание к японским берегам.

Однако можно представить, каково было Берингу хлебнуть из этого ковша, да еще сызнова – почти так же, в склоках и неопределенности, начиналась и Первая Камчатская…

* * *

Напоследок бессмысленному и беспощадному противостоянию командора со Скорняковым-Писаревым пришел конец – и какой! Эта книга богата на головокружительные кульбиты судьбы и вот – пожалуйста! – еще один.

Не без живейшего участия Шпанберга, строчившего свои доносы, слухи о разврате и бесчинстве Писарева дошли до императрицы Анны Иоанновны, которая указом своим повелела: «На место в Охотске командира Григория Скорнякова-Писарева определить из ссылочных Антона Девьера; а жалованье давать по тому ж, как определено было Скорнякову-Писареву».

Итак, 13 апреля 1739 года начальником Охотского порта был назначен Анто́н Мануилович Девиер. Он познакомился с Петром Великим во времена Великого посольства, когда будущий император пригласил португальца, жившего тогда в Амстердаме, к себе на службу. Тот стал личным денщиком царя, сделал стремительную карьеру и уже в 1711 году получил звание генерал-адъютанта. Девиер женился на сестре князя Меншикова по личному указу Петра, хотя Меншиков его не любил и сопротивлялся браку. В 1718 году Девиер был назначен главным петербургским генерал-полицмейстером.

Вместе со Скорняковым-Писаревым Девиер участвовал в суде над царевичем Алексеем. Екатерина возвела его в графское достоинство и дала титул генерал-майора. Однако Девиер активно выступил против планов брака дочери Меншикова Марии (снова она!) с Петром II. Воспользовавшись болезнью Екатерины, в 1727 году Меншиков добился ареста Девиера по обвинению в ненадлежащем обращении с царевнами. Девиер уехал в Жиганск, где провел двенадцать лет, первоначально коротая дни со своим товарищем по несчастью Скорняковым-Писаревым (именно Девиер под пыткой выдал его и всех заговорщиков). В 1731 году Писарев был направлен в Охотск, а Девиер оставался в ссылке. В 1735-м Василий Прончищев, проходя мимо Жиганска, встречался с ним.

Указ о новом назначении добрался до Девиера в августе 1739 года, и в апреле 1740-го он был уже в Иркутске, а 8 мая – в Верхоленском остроге, откуда просил выслать к нему из Иркутска приказных. В каком именно месяце он прибыл в Охотск, неизвестно, но первое его донесение оттуда в Иркутск пришло в ноябре 1740 года. В указе императрицы ему предписывалось: «И велено тебе, по прибытии в Охотск, сменить Писарева и поступать во всем по его инструкции. А Писарева, по смене, держать под арестом, а о доносах Беринга, Шпанберга и его, Писарева, друг на друга, исследовать накрепко». Девиер вступил в должность еще до отъезда Беринга, причем вступление это было поистине эпическим. Для начала он арестовал своего предшественника, а затем описал и распродал его имущество. Следом выяснилось, что жалованье гарнизону не платилось несколько лет, и Девиер тут же выплатил долг.

По отзывам современников, он был честным, справедливым и энергичным начальником. Охотский порт и команду он нашел в самом бедственном положении: «Люди претерпевали голод, малым пропитанием едва дни живота своего препровождали». К осени 1740 года экспедиция Беринга была уже готова к походу, и потому Девиер обратил все средства порта на постройку необходимых зданий и судов. Завел школу, которая стала основанием штурманскому училищу Сибирской флотилии. Школа эта существовала более 100 лет и была центром образования всей северо-восточной Сибири.

При следствии Девиер раскрыл все злоупотребления своего предшественника и донес о них Сенату. Донесение это было получено в Петербурге за несколько дней до вступления на престол Елизаветы Петровны, которая 1 декабря 1741 года подписала именной указ: «Обретающимся в Сибири Антону Девьеру и Скорнякову-Писареву вины их отпустить и из ссылки освободить». Указ этот был получен в Охотске только 26 июня 1742 года, а уже 11 июля Девиер сдал свою должность и выехал в столицу. В апреле 1743-го ему (а заодно по иронии судьбы и Скорнякову-Писареву) был возвращен генеральский чин с назначением снова обер-полицмейстером столицы. Но Девиер недолго занимал эту должность – в 1745 году он умер.