Мы знаем, что одной из основных целей Великой Северной экспедиции наряду с нахождением американского побережья было разведывание пути в Японию. Интересу к ней немало поспособствовал уже упоминавшийся пленный «индеец» Денбей, привезенный в Москву Владимиром Атласовым и представленный 2 января 1702 года царю Петру Алексеевичу. Императора настолько заинтересовала Япония, что в 1707 году он приказал открыть в Санкт-Петербурге школу японского языка, а Денбея назначить ее учителем.

Экспедиции Козыревского дали русским первое представление о Стране восходящего солнца. Первая Камчатская экспедиция не только воспользовалась сведениями, полученными от Козыревского, но и заполучила карты тихоокеанских мореходов, а также аккумулировала сведения, не доходившие ранее до людей, принимавших решения в далеком Петербурге. При подготовке Великой Северной экспедиции разведывание пути в Японию Беринг изначально считал одной из основных задач и был в этом всецело поддержан. Поэтому плавание к японским берегам с самого начала было выделено отдельно с высоким приоритетом.

Преодолев на своем пути бесконечные трудности, только в 1738 году Беринг и его командиры могли наконец приступить к тому, для чего отправились на Дальний Восток, – к выходу в море. А то уже реально можно задаться вопросом: зачем стольких морских офицеров отправили на долгие годы руководить делами чисто сухопутными – переправлять грузы, строить заводы, искать железо и читать отчеты исследователей?

В середине июня капитан Шпанберг со своими тремя судами вышел из Охотска в море. Гукер «Архангел Михаил» шел под его личной командой; дубель-шлюпом «Надежда» командовал лейтенант Вильям Вальтон, а третье судно, названное «Гавриил», шло под командой мичмана Александра Шельтинга. Они могли бы выйти и раньше, так как были полностью подготовлены и снабжены всем необходимым, но на море так долго держались плавучие льды, что морякам никак не удавалось найти прохода; даже в это время года (то есть летом) они с величайшим трудом пробили себе дорогу между льдами.

Наконец ледяные торосы были преодолены, корабли взяли курс на Камчатку, пересекли Охотское море уже знакомым Шпанбергу маршрутом и стали перед устьем реки Большой – вероятно, для подготовки к предстоящей зимовке. После непродолжительной стоянки там флотилия вышла к Курильским островам, и дальше корабли пошли курсом, средним между югом и западом, до 46* северной широты. Они миновали при этом большое количество островов и отметили сильные переменные течения. Однако уже приближалась осень, а море было совершенно неизвестно. Так как экспедиция очень поздно отправилась в путь, вероятность вмерзнуть в лед у незнакомых берегов росла с каждым днем, и Шпанберг, наученный горьким опытом, принял решение вернуться на Камчатку с тем, чтобы в следующем году пораньше выйти в море и выполнить намеченное путешествие. Моряки благополучно достигли устья реки Большой на Камчатке, где перезимовали, чтобы согласно принятому решению весной следующего 1739 года снова выйти в море.

Весной, не теряя времени, они при первой же возможности покинули Камчатку и взяли курс на юго-запад от Курильских островов. Сначала всё шло хорошо – путешественники прошли ряд островов, нанося их на карту и сопоставляя с имеющимися сведениями. Однако, выйдя в открытое море, довольно скоро моряки попали в туман и сильный шторм, из-за которых лейтенант Вальтон отбился от отряда. Они так и не встретили друг друга, пока в августе весь отряд в полном составе, кроме мичмана Шельтинга, не прибыл обратно в Охотск. Шельтинг отсутствовал целый год и, как стало известно впоследствии, вторично перезимовал в устье реки Большой.

Лейтенант Вальтон со своим судном, ко всеобщему ликованию, явился в Охотск 21 августа 1739 года. С ним вместе прибыла небольшая яхта, которую капитан Шпанберг приказал построить предыдущей зимой в Камчатке из березового дерева; яхта была названа «Большерецк». Это маленькое суденышко, по свидетельству Свена Вакселя, так хорошо шло под парусом, что оставляло за флагом весь отряд.

Вальтон вручил капитану-командору Берингу донесение следующего содержания: 22 мая 1739 года он совместно с остальными судами под общей командой капитана Шпанберга вышел из устья реки Большой и направился на юг. Все четыре судна оставались вместе до 14 июня, когда Вальтон вследствие густого тумана и сильного шторма отбился от эскадры и, несмотря на приложенные усилия, не мог снова ее разыскать. Он решил, не теряя времени, продолжить выполнение миссии, возложенной на отряд, и искать Японскую землю.

«Это ему в действительности и удалось, – пишет Ваксель, – так как спустя два дня, а именно 16 июня, искомая земля оказалась в виду. <..> Подойдя ближе к берегу и следуя вдоль него в южном направлении, он заметил несколько судов, по величине примерно равных нашим самым мелким полугальотам, на каждом из них имелось команды по пятнадцати – двадцати человек. Так как эти суда избегали сближения с ним, он следовал за ними вдоль побережья и пришел наконец в бухту, где увидел большую деревню или городок, длиной, по его мнению, около трех верст и состоявший примерно из полутора тысяч каменных домов. Он бросил якорь в этой бухте и одновременно увидел, что от берега отчаливает множество судов. Они пристали к борту его судна; на одном из них находился человек, одетый в красивое шелковое платье.

По многочисленности сопровождавшей его свиты и по почету, которым он был окружен, можно было заключить, что это – начальник или самое знатное лицо этого селения. Все эти люди были приняты с величайшей учтивостью: им было поставлено угощение из всех припасов, находившихся на судне; их угостили также русской ржаной водкой, которая им пришлась по вкусу. Они, в свою очередь, приняли это угощение со всей возможной учтивостью и предложили лейтенанту Вальтону доставить ему все необходимое, если он в чем-нибудь нуждается. После этого Вальтон решил послать на берег шлюпку со своим штурманом и семью матросами, – чтобы привезти немного дров и пресной воды. Это было им немедленно доставлено и погружено японцами в шлюпку, между тем как матросов угощали в трех-четырех ближайших домах самыми лучшими фруктами и местным вином. Небольшой сосуд с вином был также послан в подарок лейтенанту Вальтону. Вино это, по цвету темно-коричневое, довольно приятное на вкус, лишь немного кисловато, может быть из-за жаркой погоды, но содержит порядочно алкоголя: мне пришлось отведать его в Охотске, а потому я и могу достоверно его описать. Матросы из команды Вальтона продавали также японцам различные мелочи, вроде старых рубашек, чулок и тому подобного, и за это получили целую кучу местных медных денег, у которых в середине проделано четырехугольное отверстие и которые носят нанизанными на тесемку».

Пройдя довольно большое расстояние к востоку с надеждой открыть какие-либо новые земли или острова и ничего не обнаружив, Вальтон взял курс на Камчатку, к реке Большой, куда благополучно прибыл 23 июля 1739 года. Не встретив там капитана Шпанберга, он оставался в ожидании его до 7 августа, а и к тому времени никто еще не прибыл, то отправился в дальнейшее плавание до Охотска, куда благополучно прибыл 21 августа. Судно под командованием лейтенанта Вальтона достигло острова Хоккайдо, так что именно его, а не Шпанберга следует считать если не русским первооткрывателем Японии (эта слава скорее принадлежит Козыревскому), то командиром, первым выполнившим задачу всей экспедиции и увидевшим японские берега.

«В том же 1739 году 29 августа, – продолжает Ваксель, – прибыл в Охотск и капитан Шпанберг. Как уже упомянуто выше, он донес, что 22 мая со своей эскадрой вышел с рейда реки Большой, затем 26-го стал на якорь у первого из Курильских островов в ожидании отставших других судов и, как следует полагать, чтобы надлежащим образом подготовить свою эскадру, снабдить всех начальников необходимыми инструкциями и распоряжениями, а также сигналами и тому подобным. Затем, выполнив все эти необходимые дела, он 1 июня со всеми судами отплыл от Курильских островов.

Сначала он плыл курсом на юго-восток приблизительно до 47R северной широты, затем взял курс на юго-запад. Он прошел мимо большого количества островов, заметил сильные и переменные течения; 14 июня он попал в густой туман и свежий ветер, вследствие чего бот “Гавриил” отбился от отряда. Он проискал этот бот в течение двух дней, неоднократно палил из пушек, чтобы дать ему сигнал, но не мог его разыскать; 18-го он увидел землю и стал на якорь на глубине двадцати пяти сажен. По счислению, он находился на 38R41' северной широты. Они приняли эту землю за Японию, так как видели громадное количество японских судов, а на берегу несколько поселений, а также засеянные поля; однако за дальностью расстояния различить, каким именно видом злаков засеяны поля, было невозможно. Равным образом можно было разглядеть довольно высокий лесок, но не удалось узнать, какой породы деревья. К ним приблизились два судна, которые остались, однако, на веслах на расстоянии тридцати или сорока сажен от них и не желали подойти ближе. Когда им стали делать знаки и приглашать подойти поближе, они в свою очередь стали показывать знаками, чтобы Шпанберг со своими людьми высадился на берег.

20 июня снова увидели множество японских судов, в каждом судне команды по десяти-двенадцати человек. Шпанберг, однако, из осторожности не посылал своих людей на берег, и считает, что поступил в этом случае благоразумно. Он не мог одобрить поведение лейтенанта Вальтона в подобном же случае, когда тот послал на берег лодку с людьми. Он очень легко мог потерять всех этих людей и не имел бы возможности оказать им какую бы то ни было помощь; возможно даже, что он сам со всей командой был бы захвачен врасплох. Капитан Шпанберг несколько раз подходил к берегу в различных местах, становился на якорь, но ни разу не оставался на одном месте на более продолжительный срок, а держался все время под парусами, чтобы в любой момент быть готовым ответить силой на насилие, если бы в этом встретилась необходимость.

22 июня он пришел в другую бухту на 38R23' северной широты. Здесь к его борту причалили два рыбачьих судна и доставили немного свежей рыбы, риса, большие листья табака, соленые огурцы и различные другие предметы питания. Рыбаки не соглашались продавать эти припасы, а выменивали их у матросов на различные мелочи и, по рассказам, держали себя вполне честно и пристойно. Капитан Шпанберг достал у них также несколько японских дукатов, которые он, вероятно, выменял у них на русскую или другую европейскую монету. Эти дукаты имели четырехугольную форму, только слегка удлиненную, и были покрыты какими-то восточными, неизвестными знаками. Их вес равнялся семи десятым русского червонца, а золото, как передают, было весьма высокой пробы. Наибольшее желание купить или сменять они, по-видимому, проявили относительно сукна и полотняного платья, а также относительно синих стеклянных бус. На другие мелочи они не пожелали обратить никакого внимания, хотя им неоднократно их показывали».

Шпанберг находился у берегов Японии несколько дней, неоднократно общался с местными жителями и получил от них ценные сведения о географии Японских островов, нравах и обычаях их населения. После этого он отплыл на северо-восток, где 3 июля наткнулся на большой остров, названный им Фигурным (это был Шикотан). Там он первым из русских путешественников встретил представителей народа айнов:

«По внешнему виду и росту они напоминали жителей Курильских островов, с тем лишь отличием, что все их тело было покрыто довольно длинными волосами. Он угостил их водкой и сделал им подарки из различных мелочей, которые они приняли самым дружелюбным образом. Они носили длинную одежду, сшитую из пестрых лоскутков шелка самого различного цвета, но ходили босиком. Судя по одежде, можно полагать с полным основанием, что они имели сношения с японцами. На лице у них были черные бороды, а у стариков бороды совсем седые. У некоторых в ушах были вдеты серебряные кольца; говорили они, конечно, по-курильски. Их суда также совершенно похожи на курильские. Увидев на борту живого петуха, они все стали на колени, сложив обе руки над головой, низко поклонились ему; также поклонились они до земли за полученные подарки».

Отправившись после этого на юг, Шпанберг 23 июля добрался до острова Матсумаи (Хоккайдо), где не решился стать на якорь, поскольку знал, что японцы держат там сильный гарнизон. Он отправился назад на Камчатку, 15 августа остановился на отдых в устье реки Большой, а 29-го бросил якорь в Охотске. Его отчет об экспедиции разительно отличается от спокойного тона рассказа Вакселя – расходятся и даты прибытия кораблей в Японию, и многие детали. Такое ощущение, что Шпанберг в своем рапорте намеренно пытается очернить Вальтона и присвоить себе славу первооткрывателя. Да, любому, наверное, было бы обидно выполнить успешно главнейшую цель экспедиции, вернуться благополучно, сохранив команду и добыв ценные сведения, – и обнаружить, что тебя всего на несколько дней опередил твой же подчиненный, уже и начальству доложивший, и получивший всеобщее внимание. Но Шпанберг опускается до подтасовки. Иначе как объяснить такие расхождения?

Ваксель был в том же ранге, что и Шпанберг, был намного более близок Берингу и точно присутствовал при прибытии Вальтона в Охотск и его докладе командиру. А уж забыть или перепутать, в какой последовательности корабли причаливали к берегам, когда совершается столь значимое открытие, бывалый моряк попросту не мог. Так что его свидетельству стоит доверять в большей степени хотя бы потому, что он слышал доклад Вальтона из первых уст и был, что называется, независимым свидетелем. Конечно, Ваксель мог затаить злобу на Шпанберга и попытаться в свою очередь очернить его. Но у Шпанберга было куда больше интереса подправить рапорты.

Вот что говорится в рапорте Шпанберга в Адмиралтейств-коллегию, датированном 19 ноября 1739 года:

«В тех Курильских островах надеелся я сыскать вышеписанные отсталые от меня команды моей суды: бот “Гаврил” и “Большерецк”, и имел намерение шлюп “Большерецк” удовольствовать провиантом и отправить ко островам для призыву ближних островных жителей в подданство ея и.в. и привесть в платеж ясаку, а бот “Гаврил” отправить в Охоцк для взятья правианта, а самому, пришед на Большую реку, варить соль и заготовлять рыбу впредь служителем для пропитания. Токмо лейтенант Вальтон намерение мое провергнул и учинил тем остановку и немалой убыток интересу ея и.в.

И от тех Курильских островов пошел в путь и пришел к большерецкому устью августа 14 числа. И от того числа по 19 число дожидался дубель-шлюп “Надежды”, токмо дождаться не мог. И пошел к Охоцкому порту один на брегандине “Архангел Михаиле”, к которому пришел августа 29 числа, и вошел в устья Охоты реки благополучно. А бот “Гаврил” и вышеписанное построенное мною четвертое судно – шлюп “Большерецк” пришли к Охоцкому порту еще до меня. А дубель-шлюпка “Надежда”, не знаю за каким препятствием, и при мне к Охоцку еще не бывала.

А того бота “Гаврила” командир лейтенант Вальтон письменно ко мне репортовал, что вышеписанного июня 14 числа бутто у него на боте «Гавриле» попортило фока-фал и кливер-фал блоки и, как оные блоки исправлял, и в то де время бот “Гаврил” имел самой малой ход и якобы за тем от нас отстал и, оставши, нас найти не мог. И то ево, Вальтонова, напрасная и затеянная отговорка, понеже о том и о протчих ево поступках, о ослушании команды и о протчем морском плавании, також о перевозе чрез море бес повеления нашего от Большерецка до Охоцка купецких людей и протчих посажиров для своей бездельной корысти, и о взятье им, Вальтоном, под неволею команды нашей шлюп “Большерецка” и о перевозе на оном товаров и купецких людей, изволит Государственная адмиралтейская колегия увидить ис тово ево, Вальтонова, репорту, которой при сем Государственной адмиралтейской колегии предлагаю для расмотрения»[83].

Мимоходом очернив коллегу, Шпанберг постарался как можно подробнее описать собственные заслуги и выгоды, которые может принести государству его плавание. Говоря о тех же Курилах, он пишет: «А кругом того места имеется лежащих островов довольно и людей также, и на тех островах лесу, свежей воды, зверей, рыбы, ягод множество. И ежели повелено будет, то надеюся божиею милостию и сщастием Ея И.В. можно большия и малыя острова привести в подданство ея и.в. от 43-х и до 46°, а от 46° до последнего острова без всякого опасения можно привести в самой скорости». При всех преувеличениях эти слова интересны тем, что описывают Курилы как «ничейную» территорию, где (в отличие от того же Хоккайдо) нет ни японцев, ни их войск. В свете нынешних споров о принадлежности островов это служит еще одним аргументом против японских притязаний на них.

Портрет Мартына Шпанберга как человека и командира из этого рапорта тоже ясно виден. Мы помним, как именно он отличился в Первую Камчатскую экспедицию и какую репутацию заслужил. Иногда бывает, что несимпатичный человек с тяжелым характером совершает великое дело, в том числе на плечах других. Но тут, пожалуй, все же стоит принять за истину свидетельство Свена Вакселя – в первую очередь потому, что Шпанберг в своем рапорте отчаянно пристрастен. И это сработало – слава первооткрывателя Японии досталась именно ему. Остров Шикотан одно время носил имя Шпанберга. А кто сейчас хоть что-то помнит о лейтенанте Вальтоне?

Впрочем, счастья Шпанбергу это не принесло. Со своим склочным характером он встрял в судебное разбирательство (по доносу неугомонного Скорнякова-Писарева его обвинили в том, что он плавал вовсе не в Японию, а в Корею, а Беринг его покрывал!). В 1742 году под его руководством была снаряжена новая экспедиция от Охотска на юг до побережья Амура, которую ему не удалось завершить, так как в 1743-м последовало высочайшее распоряжение о прекращении экспедиции. В 1745-м Шпанберг самовольно вернулся в Петербург, за что был приговорен к смертной казни. В 1747-м его помиловали с понижением до поручика, а в мае 1749-го назначили на корабль «Вафалаил», который следовало провести из устья Северной Двины в Архангельск. Меньше чем через месяц, в июне 1749-го, корабль затонул вместе с командой. Шпанберга снова судили, но оправдали в 1752-м. Умер Мартын Шпанберг в 1761 году в Кронштадте в бедности и забвении.