Трагическая судьба Ленских отрядов, растянувшаяся на долгие годы, снова потребовала большого отступления. Теперь же мы должны опять вернуться в тот самый 1735 год, когда молодые, еще не ведающие своей судьбы командиры повели «Якутск» и «Иркутск» навстречу ледяному плену.

А Беринг остался и продолжил свой неблагодарный и титанический труд.

Сохранилась гравюра Рудакова по рисунку Люрсениуса – одного из штатных рисовальщиков Академического отряда экспедиции. Она так и называется «Вид города Якутска». Изображение очень подробное: определенные районы города вполне узнаваемы – и Спасский монастырь, и церкви, и башни острога. Город тогда был маленьким: северная его граница проходила рядом с этим монастырем, на территории которого сейчас находится музей, южная граница – в районе Богородицкой церкви в Залоге, восточная ограничивалась берегом Лены, а западная доходила до Талого озера. Так что тогдашний Якутск вполне можно было охватить взглядом.

К сожалению, от той эпохи почти ничего не сохранилось, разве что Троицкий собор – единственное здание XVIII века в Якутске. К моменту прибытия Беринга в городе было всего два каменных здания: Воеводская канцелярия, построенная в 1707 году, и этот собор, возводившийся с 1708 по 1728 год.

Должно быть, население города с прибытием экспедиции увеличилось сразу в несколько раз!

Основной состав (без учета ссыльных и военных) экспедиции Беринга насчитывал примерно тысячу человек: два западных отряда действовали вне Якутска, но остальные четыре – а это несколько сотен человек – встали на постой в городе.

Что немаловажно, экспедиция была самостоятельной административной единицей, подчинявшейся непосредственно Адмиралтейству и Сенату – эдакое государство в государстве. Как мы помним, обеспечение экспедиции было умело переложено императрицей на плечи местных властей, от которых требовалось всяческое содействие. Но Петербург был далеко, а вынимать из местного бюджета требуемое никому не хотелось.

Практически сразу после прибытия у командора начались серьезные конфликты с Якутской канцелярией, а позднее и с Охотской. С тех времен сохранилась часть документов – в основном те, что Беринг отправлял в Петербург, в Адмиралтейство и Сенат, через которые решалось всё. Они опубликованы в сборниках документов Камчатской экспедиции. А вот архив Якутской канцелярии сгорел. Там наверняка хранились документы, откуда можно было узнать какие-то подробности, связанные, допустим, с постоем экспедиции. Но кое-что о том, чем занимался Беринг в Якутске, кроме написания рапортов и получения инструкций и донесений (как считали многие современники и позднейшие исследователи), нам известно.

Еще будучи в Первой Камчатской экспедиции, Беринг принимал живое участие в том, как лучше обустроить необъятные и суровые сибирские земли. Замечал он на своем пути и плодородные земли, и удобные пути, и местные особенности, и рудные места. Особенно интересовали его месторождения железной руды, ведь железо, как и сейчас, было основой всего дальнейшего строительства. Квинтэссенцию этих собранных с таким трудом знаний он изложил Сенату в своих предложениях по организации Великой Северной экспедиции.

«…Что же он, Беринг, во 2-м пункте предлагает, в Сибири-де когда случится нужда в железе, тогда возят от Тобольска до дальних городов, от чего чинится в провозе лишний кошт, а при Ангаре-реке около Идинского острога и около Якутска имеется железная руда, о том послать в Коммерц-коллегию указ; в которой рассмотря, велеть завесть в пристойных местах малые заводы и делать на них столько железа, сколько там на расходы надобно, а лишнего не делать; потому что оттуда к здешним портам за дальностию возить не возможно.

Сенат, 2 мая 1732 г.»[80].

Решение о строительстве особого завода для целей экспедиции было принято Сенатом как составная часть указа «об отправлении капитан-командора Беринга в Камчатку» 2 мая 1732 года. Однако, как это обычно и бывает, все пошло не так, как надо. Изначально местом постройки завода был выбран Иркутск. Выбор был разумным – климат мягче, материалы доставить проще, и людей знающих проще отыскать. На одном из притоков Ангары даже начались уже работы. Однако как же далеко и долго было бы тащить тяжелый груз сначала до Лены, а потом сплавлять до Якутска! Берингу удалось убедить начальство и перенести место дислокации завода непосредственно в Якутск. Вместе со всем оборудованием инженеры и мастера весной 1734 года сплавились по Лене и прибыли туда еще до командора.

Явившись в Якутск, он не сразу приступил к реализации этой идеи: сначала ему требовалось собрать и разместить все прибывшие грузы и людей, выбить из весьма недружелюбно настроенных местных властей все необходимое экспедиции довольствие, начать постройку судов, организовать отправку провианта и людей на помощь застрявшему отряду Шпанберга, затем отправку Ленских отрядов. Только в мае 1735 года начался поиск места под завод. К 4 июня плотинный мастер Бронских при участии лейтенантов Василия Прончищева и Вильяма Вальтона выбрал речку Тамгу в 29 верстах выше Якутска

Завод географической экспедиции – весьма примечательный факт сам по себе, но постройка и успешная работа первого в истории металлургического предприятия на вечной мерзлоте заслуживает не меньшего внимания. Сейчас единственное достоверно известное место близ Якутска, связанное с памятью о Второй Камчатской экспедиции – Тамгинский железоделательный завод, который находился напротив Табагинского мыса, в районе села Хаптагай Мегино-Кангаласского улуса.

Узнав о речке Тамме, где якуты выплавляли руду и где можно было возвести плотину, Беринг принял решение организовать там железоделательный завод, чтобы обеспечить и Ленские отряды (командор к тому моменту уже понимал, что дело может затянуться надолго), и Охотско-Камчатскую часть экспедиции. Как выяснилось впоследствии, и место было не совсем подходящее, и руда не очень хорошая, а соответственно, и продукция не первый сорт, но выбирать не приходилось.

Да и устройство завода – дело небыстрое. Руда поступала с Ленских Столбов, с разведанного Столбовского рудника. Ее спускали с горы в сумах из сыромятной кожи и сплавляли по реке 152 версты до завода. Целая чехарда была с руководством завода – одного отстранили за пьянство, другой заболел чахоткой и умер… Слабое руководство и специфика необученной рабочей силы привели завод на грань кризиса. Время шло, а без производства железа продолжать задуманное было совершенно невозможно. Беринг пишет тонны писем, добиваясь ясности в подведомственности завода, разбираясь с проволочками местных властей, решая прочие бесконечные мелочи, без которых, как известно, каждому большому делу – не быть.

В Якутске Беринг устроил и канатную мастерскую с полагающейся к ней установкой для просмолки. Из пеньки, которую удалось получить в Иркутске и в других городах, изготавливали всякого рода такелаж, который полностью в точно необходимом наборе привезти из Петербурга было совершенно невозможно.

* * *

В это время над командором снова сгустились тучи. Помимо неприятных препирательств с местными властями на его пути возник человек, которому суждено было сыграть в судьбе командора большую и по большей части неблагоприятную роль. Этого человека звали Григорий Скорняков-Писарев – тот самый, что отличился в пытках при дознании Евдокии Лопухиной, взлетел до должности генерал-лейтенанта, президента Морской академии и обер-прокурора Сената, а потом за участие в заговоре был разжалован и сослан в Богом забытый Жиганск.

Беринг знал Скорнякова-Писарева как жесткого, грубого, но умного человека, сподвижника Петра, участника Великого посольства, автора первого в России учебника геометрии. Еще после возвращения из Первой Камчатской экспедиции, размышляя о наилучшем обустройстве сибирских земель в целом и Охотского порта в частности, командор ходатайствовал за него, думая, что такой талантливый человек пропадает зазря и может послужить к пользе отечества.

Но Жиганское зимовье открыло Скорнякову-Писареву новую грань российской действительности. Здесь, за полярным кругом, где солнце пряталось на полгода, а морозы пробирали до костей, власть принадлежала таким же отщепенцам, как местный комиссар. Этот самодур с замашками палача первым делом обобрал ссыльного генерала до нитки. Затем приказал избить – просто так, для острастки. А под конец пообещал утопить в проруби, если тот вздумает жаловаться. В краю вечной мерзлоты закон был прост: кто сильнее, тот и прав.

В этот момент в 1731 году и пришел указ Сената о назначении Скорнякова-Писарева начальником Охотского порта. Указ в одночасье превратил колодника в правителя территории размером с половину Европы. Под началом Скорнякова-Писарева оказались берега двух морей, Камчатка, Анадырский край. Вчерашний арестант получил право распоряжаться судьбами тысяч людей.

«Григорий Скорняков-Писарев, который сослан в Сибирь на поселение и находится в жиганском зимовье, определен в Охотск, с тем, чтобы он имел главную команду над тем местом». За этим указом, а именно 10 мая 1731 года, последовал именной указ о назначении Скорнякова-Писарева в Охотск. Жалованье ему было назначено 300 рублей в год, «да хлеба всякого, каким он взять хочет, по сту четвертей, и вина простого по сту ведр в год». При этом ему предписывалось быть в подчинении у Иркутской провинциальной канцелярии. Инструкцией, присланной из Сибирского приказа (за подписью Павла Ягужинского и Ивана Давыдова), Скорнякову-Писареву, между прочим, поручалось заселить Охотск, с учреждением при нем верфи и пристани. Кроме того, ему ставилась задача «хотя бы народную школу не для одной грамоты, но и для цифиры и навигации завесть… и жалование малое для содержания учеников давать, из чего могут люди к службе знающие возрастать, а не дураками оставаться…».

Для этих целей по высочайшему повелению туда были отправлены вместо каторги «неоплатные» должники с распределением их в прежние сословия, т. е. купцов записали в купцы, мастеровых – в мастеровые и т. д. В 1731 году их был прислано в Охотск 153 человека.

Но ссыльный генерал, увы, урок усвоил, превратившись в озлобленного и очень опасного человека с неконтролируемыми вспышками ярости, неумеренного в жестокости и пьянстве. Благодарности от него Беринг не дождался. «Человек с большими способностями и хорошим образованием, приобретенным за границею, характера горячего, он, может через долговременное угнетение предался здесь разврату, взяткам и ябедничанию»[81]. Энергии у бывшего опального генерала было хоть отбавляй. Он взялся за дело с таким рвением, развернул такую масштабную стройку и такими методами, что через полгода власти взвыли и снова сослали его в Жиганск. Однако вскоре вернули – заменить Скорнякова-Писарева было совершенно некем.

Возможно, взаимоотношения с Берингом и сложились бы у него иначе – поначалу, встретившись в Якутске, они неплохо ладили. Однако скоро отношения испортились донельзя – в первую очередь потому, что Скорняков ожидания Беринга не оправдал и не желал слушать от того никаких указаний. А он был из тех людей, которые считают, что надо бить на упреждение и лучшая защита – это нападение. Знакомство с капитаном Шпанбергом привело к тому, что они (оба – самолюбивые, властные и беспощадные люди) возненавидели друг друга. Что называется, нашла коса на камень. Кроме того, в ссорах с местными властями для Скорнякова-Писарева куда выгоднее было быть на одной стороне с якутским воеводой, чем с Берингом, – командор со своей командой казался лишь временным неудобством. Да и сколько было в отрядах Беринга его бывших выпускников, свидетелей позора – неужто теперь перед собственными бывшими школярами спину гнуть?

Так что расчеты Беринга на то, что умный и способный человек организует к его прибытию всё как надо полностью провалились.

* * *

Обстановка накалялась. Поводов для недовольства в таких обстоятельствах всегда найдется более чем достаточно. А доносчики продолжали свой неустанный труд. В 1735 году Михаила Гвоздева, абсолютно бесценного участника Первой Камчатской экспедиции, который открыл Аляску еще в 1732 году вместе со штурманом Генсом, по ложному доносу взяли под стражу и отправили в Тобольск. До установления невиновности Гвоздев долгих три года содержался под стражей, и Беринг ничего не мог сделать с этой непредсказуемой и страшной бюрократической машиной. Только в 1739 году Гвоздев был освобожден и отправлен в Иркутскую канцелярию, а оттуда в Охотск в команду Скорнякова-Писарева. Но тогда Беринг еще этого не знал – он просто на ровном месте потерял старого соратника, который точно знал о существовании Северо-Восточного прохода и лучше, чем кто-либо другой, был способен привести экспедицию к заветной цели.

Как будто этого было мало, 26 июля 1735 года некий капитан-поручик Казанцев (ссыльный, ранее отправленный на Камчатку и прибывший оттуда в Якутск со своими предложениями, отвергнутыми Берингом и Скорняковым-Писаревым с довольно оскорбительной резолюцией) заявил якутскому воеводе, что он имеет «немалое к пользе государственной дело об Охотском правлении и экспедиции капитан-командора Беринга, что во всем их том чинится государству немалый убыток и разорение», которое надлежит объявить в Сенат, и просил отправить его в Иркутск.

Вместе с Гвоздевым и Генсом все они и отправились. Дальше – больше. 22 января 1736 года Казанцев, добравшись до Иркутска, объявил в Иркутской канцелярии «немалое к пользе государственной дело» и подал донесение из 27 пунктов о «непорядочном и нерассудительном отправлении дел» в Охотском правлении и экспедиции Беринга. При этом он писал, что, кроме этих пунктов, имеет еще немало устных доказательств. К донесению были приложены четыре чертежа. Казанцев заявил, что к этим чертежам у него есть еще 50 объяснительных пунктов, и просил немедля отправить его в Сенат, чтобы доложить там, что в экспедиции происходят «великие непорядки», ее отправление происходит крайне медленно, что Беринг и Скорняков-Писарев «своим нерассудительным и непорядочным отправлением дела сделают вскорости государству немалый убыток и разорение» и что вообще из экспедиции «прочного ничего не будет». И закрутилась на много лет такая канитель, отголоски которой командору придется расхлебывать до самой смерти.

В первую очередь потому, что это дело послужило неким спусковым крючком, а потом уже донесения начали писать все кому не лень. Общая атмосфера экспедиции и раньше была далека от дружелюбия (что неудивительно в таких-то условиях), но когда командир находится практически под следствием, ему точно труднее управлять и местными властями, добиваясь от них содействия, и своей собственной командой – уже нет безоговорочного подчинения, любой промах запоминается и раздувается, любое неприятное происшествие видится не случайностью, а следствием допущенных ошибок…

Были даже сошедшие с ума, например немецкий пастор Миллиес, сознание которого оказалось настолько потрясено встречей с сибирской действительностью, что пришлось посадить его под замок и вернуть в Европу. В тюремном заключении пастор так увлекся написанием жалоб и доносов, что его лишили чернил. В Якутске лейтенант Плаутин попал под домашний арест после пьяной драки со Скорняковым-Писаревым. Сидя в вынужденном одиночестве, он проявил незаурядный писательский талант в жанре доносов и оставил историкам много интересных наблюдений из быта кризисных лет экспедиции.

Самое смешное, что обвинения в медлительности были совершенно справедливы. Ведь, конечно, дела бы пошли намного быстрее, если бы не огромная и по большей части неприятная переписка с инстанциями. Даже сейчас серьезные отчеты и официальные письма готовятся неделями и переписываются по нескольку раз. А тогда? Доносители в своих обвинениях, конечно, об этом забывали – и действительно, ведь такая деятельность непосредственно к делу не относилась! Наверное, все эти разбирательства можно представить, как если бы Беринг оказался подследственным сразу в нескольких уголовных делах, при этом без штата квалифицированных юристов. Как будто мало было других забот – теперь к ногам руководителя экспедиции будто привязали чугунные гири.

Но самой большой проблемой оставалась доставка грузов. Берингу неоднократно грозили судом за то, что он «засел» в Якутске, а он здесь, в последнем крупном городе по пути в Охотск и на Камчатку, занимался в основном решением логистических проблем. Помимо тысячи человек основного состава, на перевозке материалов и грузов, которые выполнялись местными крестьянами и ссыльными для нужд экспедиции, было задействовало еще около двух тысяч человек. Всех их следовало организовать и направить, а также обеспечить прокормом и жильем. Каждый год эта огромная масса людей сьедала по 50 тысяч пудов муки! По данным одной лишь Илимской канцелярии, ей было поставлено почти 100 тысяч пудов хлеба, а вина – 2100 ведер! Тысячи лошадей снимались с пашни и следовали указанным маршрутом, сотни умирали в пути…

Другой заботой была подготовка к тому, чтобы в следующем, 1736 году перевозка в Охотск продовольствия и снаряжения была произведена в наибольшем объеме; это должно было обеспечить содержание в Охотске возможно большего количества людей и ускорить постройку там судов для экспедиции (Шпанберг должен был произвести подготовительные работы). Для этой цели была начата постройка нескольких добавочных судов в Якутске и в устье реки Маи. Для того чтобы обеспечить еще более успешный ход дела, руководство перевозками на 1736 год было поручено капитану Чирикову. Так как постройка судов продвигалась довольно успешно, удалось усилить состав команды в Охотске, и постройка судов там также пошла вперед. Так как Шпанберг был назначен начальником Японского отряда экспедиции, но плавание свое должен был совершить по указанию командора Беринга (это была одна из трех основных целей Великой Северной экспедиции), то его суда во избежание потери времени были изготовлены в первую очередь. Чириков в ту же зиму 1736 года отправился в Охотск, а в 1737-м были заложены два бота, предназначенные для американской экспедиции; постройка их по мере возможности продвигалась вперед, однако ускорить ее не представлялось возможным до спуска на воду судов Шпанберга.

Их Охотска Шпанберг писал Берингу бесконечные рапорты и жалобы – не хватало то одного, то другого. В каждом таком случае тоже нужно было разобраться во всех деталях, правильно оформить, отослать в нужное время нужным людям, а потом отслеживать переписку с ними. Один неверный оборот речи – и обвинят тебя же. Все эти письма, репорты, челобитные годами ходили туда-сюда, и временами выходили боком как самому командиру, так и его соратниками, многие из которых не стеснялись вовлекать командора (и даже Адмиралтейств-коллегию и Сенат) в свои распри…

Ко всему прочему, строительство такого количества судов требовало организации огромного количества, как мы сейчас говорим, сопутствующих производств. Невозможно тащить таким ужасно долгим путем, с такими задержками всё оснащение – от гвоздей, инструментов до канатов и парусины. А устройство этих самых заводов и мастерских при противодействии местных властей задерживалось, что в свою очередь увеличивало затраты на прокорм простаивавшей экспедиции. Однако якутское начальство, видимо, этого не понимало.

Противодействие чиновников продолжало нарастать. По мере того как Беринг слал в Сенат все более раздраженные жалобы, местное начальство не отставало и отправляло не меньшее количество жалоб и доносов. В ход шло уже абсолютно всё, вплоть до самых нелепых обвинений. Одно утешение – колоритные подробности о жизни семейства Берингов в Якутске мы как раз и можем узнать из доносов, которые щедро строчили как высшие чины местной администрации и бывшие ссыльные, так и члены его собственной экспедиции, науськанные или подкупленные недоброжелателями. Беринг обвинялся ими, в частности, в том, что вместо того, чтобы заниматься делами, катает жену в саночках.

Вот как описывался в одном из таких доносов (написанным уже упоминавшимся лейтенантом Михаилом Плаутиным) праздник, устроенный командором в Якутске: «А для зимних забав и прославления себя он сделал великие линейные сани такой величины, чтобы на них сидело до тридцати людей, помимо четырех трубачей. И забавлял жену свою и детей и якутских жителей. И поставлены были столы с конфетами, и он с триумфом проезжал по Якутску».

Вот же, кажется, невелик грех – устроить для людей праздник, при таких-то бесконечных трагедиях и трудностях, происходивших каждодневно! Ан нет, такими стараниями создавался образ медлительного, думающего лишь о своих забавах командора…

Еще Плаутин писал, что для летних забав своей жены Беринг приказал сделать баржу и карету, колеса для которой вез из Тобольска за счет экспедиции. (Полагаю, что ко всем прочим грузам добавилось не так уж и много. А ведь еще среди личных вещей Анны Беринг зачем-то везли фарфор и клавикорды!). Обвинял Плаутин капитан-командора еще и в том, что тот нажил огромное богатство за счет экспедиции (без всяких подробностей), а также благодаря тому, что гнал вино и выменивал его на пушнину. Последним достоверно занимался член Академического отряда профессор де ла Кройер, как мы узнаем позже. Что ж, возможно, что и сам командор был не без греха – хоть вино и выделялось экспедиции тысячами ведер, но его в таких условиях явно не хватало…

Вообще по количеству дошедших до нас дрязг и доносов Велика Северная экспедиция тоже занимает выдающееся место.

Еще более занятна дошедшая до нас в доносах история похищения Анной Беринг двух якуток, которых она сделала своими служанками:

«В прошлом 1734-м году октября 21 дня сказывал мне команъды Камчятцкой экъспедицы морскаго флоту трубач Михала Торопцов, что будучи в Ыркуцку, стоял капитан команъдор Беренъг на къвартере в доме посадцького человека Трифона Бречялова. И перед оть ездом из Ыркуцка в Якутск призвала ево, Торопцова, жена капитана-камандора Беренга Анна Матвеева дочь, и велела ему, Торопцову, (кварътеры, где стоял помянутой капитан-камандор, украсть от вышепоказанаго хозяина Бречялова девку Наталью да бабу Авдотю, отчего он, Торопцов, много и всячески отговаривал. А тогда помянутая Беренгшя сказала, что оне уже подговорены и хотят ити, и ты их толко у себя на кварътере скорони и вывези завтре из Ыркуцка, а штрафу тебе за то не будет, для того что капитан-каманъдор сам об них приказал, чтоб увесть. И по тем ея, камендоршным, словам он, Торопцов, не смел ослушатьца и вышепомянутую девку и бабу з двора Бречялова свели в ношное време и спрятали у себя в кварътере, а на другой день вывезли их из Ыркуцка на телеге, наметав на них епанеч и другова плать[ь]я, чтоб не видали. А как ехали мимо квартеры ка-питана-команъдора, тогда капитанъшя-камандоръшя глядела в окошко и махала рукою, чтобы везли скорее мимо квартеры. А как вывезли, тогда везли их впреди, где подводчиков не было, а как подводчики возратились в Ыркуцк, тогда показаная девка и баба ехали при капитане-камандоре, и ныне у него живут»

Просто какой-то русский вестерн! Странно, правда, что доносы Плаутин начал сочинять только в Якутске в 1735 году – видимо, раньше времени не было…

Терпение Беринга оказалось поистине безграничным. Сохранилось письмо, в котором он по-отечески увещевает Плаутина:

«Ты сам знаешь, больше моего, каков Писарев! Лучше, кажется, когда бешеная собака бежит, то отойти от нее; не тронь, других кусает, а нам дела нет… Ты упрямишься, а сам кругом виноват, и спесивишься, надеяся, что ты офицер и будто нельзя тебя штрафовать. А ежели б у какпитана-командора Вильбоа так не послушал, то давно бы тебя оштрафовали и не посмотрели бы, что ты офицер. Не знаю, в каких ты слабых командах служил, что столько упрям. Опомнись и побереги себя, ежели жаль голову… Никто своего счастия не знает. Может быть, ты будешь адмиралом, как ныне произошел Николай Федорович Головин, а прежде сего был у меня в командер подпоручиком. Посмотри же на Шафирова! Ныне видишь какую честь получил, как по письмам слышно! И Писарева счастье закрыто…»

Через какое-то время командор все же разжаловал доносчика в матросы, но через два месяца восстановил на службе и назначил в Ленско-Колымский отряд под начало Дмитрия Лаптева. После зимовки 1737 года Плаутин и вовсе отправляется к Берингу в Охотск и участвует в американской экспедиции под командованием Чирикова на «Святом Павле».

Так что, как мы видим, были в экспедиции всякие моменты – и трагичные, и курьезные.

* * *

За тяжелыми и порой трагичными историями основных отрядов, год за годом штурмовавших суровые арктические побережья, почти незамеченной нами осталась история Академического отряда, который все это время производил масштабные исследования, и как раз в Якутске были сделаны одни из самых крупных открытий, имеющих огромную научную ценность.

Напомним, что в состав этого отряда вошли ученые Санкт-Петербургской Академии наук, студенты Славяно-греко-латинской академии в Москве, геодезисты, рудознатцы и другие специалисты. В задачи отряда входило естественно-географическое и историческое описание пути из Петербурга до Камчатки. Ученые должны были регулярно докладывать о своих научных изысканиях, причем оригиналы их донесений передавались для изучения в Академию наук, а копии оставались в Сенате. Несмотря на то что отряд входил в состав Великой Северной экспедиции, Берингу он не подчинялся и получал указания непосредственно из Академии и Сената. Тем не менее на капитан-командора был возложен нелегкий труд по обеспечению продвижения отряда к месту назначения. Бытовые вопросы тоже решались Берингом там, где отряды продвигались вместе – и это добавляло капитан-командору немало головной боли, учитывая, что командовать маститыми профессорами он никак не мог, требования у них были весьма немалые, а амбиций хоть отбавляй.

Возглавил Академический отряд действительный член Академии наук Герхард Фридрих Миллер, направленный в Сибирь в качестве историографа экспедиции. В работе отряда приняли участие профессор химии и натуральной истории Иоганн Георг Гмелин, профессор астрономии Людвиг Делиль де ла Кройер, адъюнкт Иоганн Эгергард Фишер, адъюнкт натуральной истории Петербургской академии наук Георг Вильгельм Стеллер, студенты Степан Крашенинников, Василий Третьяков, Илья Яхонтов, Алексей Горланов и другие. За громкими степенями как-то забывается, насколько молоды были эти ученые: когда они отправлялись в Сибирь, Крашенинникову был 21 год, Гмелину – 23, Миллеру и Стеллеру – по 27.

Как мы помним, в январе 1734 года Академический отряд прибыл в Тобольск, где в то время находился и основной состав Великой Северной экспедиции. Там Миллер начал работу по осмотру и приведению в порядок местных архивов, отыскивая в них дела, описывающие историю и географию края и делая копии с важнейших документов. Поиск архивных документов он продолжил и в других городах Сибири, в чем ему помогали студенты и подъячие из местных сибирских канцелярий.

Из Тобольска отряд по Иртышу добрался до Омска, затем посетил Ямышево, Семипалатинск и Усть-Каменогорск. Миллер помимо архивной работы занимался археологическими раскопками, Гмелин – организацией метеорологических наблюдений и описанием флоры, фауны и рельефа Кулундинской степи. По пути путешественники изучали флору и фауну, собирали коллекции редких растений, проводили геологические исследования. Гмелин изучил северо-западную часть Алтая в районе Усть-Каменогорска, проехал оттуда в Барнаул и, отметив плодородие почв края, через Салаирский пляж прибыл в Кузнецк.

Там отряд разделился: Миллер в сопровождении нескольких солдат и переводчика направился в Томск по суше, а Гмелин и Крашенинников на лодках спустились вниз по Томи, прошли по долине Чулыма, составив во время путешествия реестр селений, расположенных по берегам реки, описав обычаи, одежду и обряды местных жителей. В октябре 1734 года отряд вновь собрался в Томске. За время, проведенное в этом городе, Гмелин организовал метеорологические наблюдения, обучив им казака Петра Саламатова.

Зимой 1734/35 года Гмелин ездил по Ангаре до Братска и обследовал пороги реки. Затем зимним путем он проехал через Илимск в Усть-Кут на Лене и, повернув на юг, добрался до устья реки Илги. Зимой и весной 1735-го ученые посетили Енисейск, Красноярск, Иркутск, переправились через Байкал и побывали в Селенгинске, исследовав берега Селенги, Ингоды и Шилки, а также в Кяхте. Летом того же года отряд побывал в Читинском остроге и в Нерчинске, где исследовал древние памятники, могильные курганы и рудные копи. Путешественники то шли пешком, то плыли на плотах и дощаниках, то ехали на лошадях. Все наблюдения тщательно записывались в дневники, множество зарисовок делал художник Люрсениус. Осенью отряд вернулся в Иркутск.

Зимой 1736 года студент Крашенинников и геодезист Иванов занимались исследованием минеральных источников на берегах реки Баргузин, весной по просьбе Миллера они изучали архивные дела в Верхоленске. Группа Миллера и Гмелина в это время работала в архиве Илимска, а затем добралась до Якутска, сделав боковой маршрут по Витиму до реки Мамы для изучения крупных слюдяных месторождений. Гмелин дал характеристику гор по берегам Витима, став первым исследователем Северо-Байкальского нагорья. «Весной 1736 года собрались мы все в верхних местах реки Лены. Де ла Кройер поехал прямо в Якутск, нигде не останавливаясь. А Гмелин и я препроводили паки целое лето, идя по Лене, дабы нам для своих дел тем более времени получить», – писал Миллер. Летом 1736-го в Якутск прибыла и группа Крашенинникова.

Тем временем, разбирая Якутский архив, Миллер обнаружил в нем те самые затерянные челобитные Семена Дежнева, описывающие его поход вокруг Чукотского полуострова. «Сие известие об обходе Чукотского Носу, – писал Миллер, – такой важности есть, что оное паче вышеописанных примечания достойно, ибо известие есть, что прежде никогда подлинно не знали, не соединилась ли в сем месте Азия с Америкою, которое сомнение и к первому отправлению господина командора Беринга в Камчатку причину подало. А ныне в том уже никакого сомнения больше не имеется».

Какое же странное чувство должен был испытать Беринг, получив от Миллера это известие! С одной стороны – радость: ведь он был прав, а сомневавшиеся в его открытии посрамлены. С другой – горечь: сколько людей сгинуло лишь потому, что хрупкие листы затерялись в архивах по чьему-то невежеству и нерадивости…

В это же время (1736–1737) Гмелин изучал рудные месторождения Якутского края, а также добыл первые научные сведения об Алтае, Кузнецком Алатау, Салаире, Западном Саяне, Становом и Яблоновом хребтах, Кузнецкой и Минусинской котловинах. Он был вторым – после Мессершмидта – научным исследователем Среднесибирского плоскогорья, Прибайкалья и Забайкалья. Гмелин продолжил работы своего предшественника по изучению вечной мерзлоты и создал в Сибири первые метеорологические станции.

За время пребывания участников экспедиции в Якутске значительно пополнилась зоологическая и ботаническая коллекции отряда, было изготовлено множество чучел птиц и мелких животных, художники сделали более сотни зарисовок местной фауны и флоры.

И снова обидная и нелепая случайность – почти все материалы исследований, проведенных в течение года, погибли во время пожара, вспыхнувшего 8 ноября 1736 года в доме Гмелина в Якутске. В следующем году ученому пришлось часть исследований проводить заново. Миллер с горечью пишет:

«Между тем для убежания праздности положили мы восприять вновь разные путешествия. Понеже во время приключившегося в Якутске у Гмелина пожара все путевые его записки сгорели, между которыми паче сожалеть было о тех, которые он учинил прошедшего лета при реке Лене, ибо с прежних копии в Санкт-Петербург уже посланы были, то сия утрата побудила его летом 1737 года паки вверх ехать по Лене, а де ла Кроер производил путь вниз по реке Лене до Жиганского и Сиктакского зимовий и до реки Оленека. Я же ехал с Гмелиным, чтоб от него при худом моем здоровье пользоваться. Потом сия болезнь была причиною, что ни я, ни Гмелин в Якутск назад не возвратились, ибо воспоследовал из правительствующего Сената указ, коим освобожден я был от продолжения пути на Камчатку; вместо же того велено было мне прочие сибирские страны, где я еще не бывал, а хотя и был, но на малое время, по возможности объездить, дабы всей Сибири учинить описание тем обстоятельнее».

Таким образом, планы Миллера и Гмелина достичь Камчатки поменялись. Летом 1737 года ученые отправили на полуостров группу под руководством Степана Крашенинникова, а сами продолжили изучение Сибири в обратном направлении. Гмелин проводил ботанические, зоологические и метеорологические наблюдения, Миллер занимался историческими и географическими исследованиями. В декабре Миллер отправил в Петербург прошение об отзыве его из экспедиции. Весной 1738-го рапорт с просьбой о возвращении в Петербург направил и Гмелин.

В ожидании ответа Миллер и Гмелин предприняли ряд походов по Сибири, добрались до Мангазеи, поднялись по Енисею, а затем вернулись в Красноярск. В октябре 1739 года Миллер получил из Петербурга распоряжение, предписывающее ему следовать в Петербург, передав дела адъюнкту Иоганну Фишеру. В 1740-м в Сургуте Миллер встретился с Фишером и составил для него подробную инструкцию.

На пути в Петербург Миллер посетил Березов, где изучил местный архив, а летом 1741-го совершил плавание по реке Ирбит. В июле того же года, прибыв в Екатеринбург, он опять заболел, но, оправившись от недуга, вновь продолжил свои исследования. Лишь в феврале 1743-го, проведя в экспедиции почти десять лет, Миллер вернулся в Петербург. Почти одновременно с ним из экспедиции возвратился и Гмелин.

Работа Академического отряда Великой Северной экспедиции, продолжавшаяся в течение 10 лет, была в целом завершена. Его участниками были исследованы огромные просторы Сибири и Камчатки, составлены географическое, историческое, этнографическое, ботаническое и зоологическое описание этого обширного края, собраны уникальные архивные документы, давшие новые знания о истории России. Сотни карт, составленных отрядом, использовались при создании генеральной карты Российской империи. Большое значение для изучения гидрометеорологических условий Сибири имела сеть наблюдательных станций, открытая учеными Академического отряда и продолжавшая работу после окончания экспедиции.

Обработка материалов, собранных отрядом, заняла много лет. Ее результатом стали фундаментальные труды – «История Сибири», «Описание путешествия по Сибири», «География Сибири», «Описание сибирских народов» Миллера, «Сибирская флора» Гмелина.

Часть участников Академического отряда (де ла Кройер, Стеллер, Крашенинников) не последовала за своим руководителем и продолжила работу, отправившись вслед за Берингом в Охотск, а оттуда – к берегам Америки.

Будучи свидетелем всех трудностей, которые пришлось перенести участникам полярных исследований Великой Северной экспедиции, Миллер безоговорочно вторит Свену Вакселю, убеждая своих читателей в верхних эшелонах власти в невозможности прохода Северным морским путем. Заодно он приводит различные аргументы из иностранных источников, бывшие в то время в ходу и способные повлиять на высокопоставленных петербургских чиновников, с маниакальным упорством раз за разом посылавших на невыполнимое дело северные отряды. Жаль, что, как и записки Вакселя, эти сочинения будут опубликованы лишь через много лет. И жертвы будут принесены все равно.

«Иные рассуждают, – пишет Миллер, – что не подле берегов, но далее от них по свободному морю близ Северного полюса путь произвести должно. Сие правда, что такой путь был бы гораздо короче, но препятствия, чаятельно, явятся те же. Ибо когда реченные большие льдины, каковы присмотрены и около Гренландии и Новой Земли, стоят неподвижно, то должно чему ни есть быть, чтобы удерживало их от движения, в которое приведены бы были они от ветров и от моря. Сие может делаться от того, что лед до Северного полюса продолжается беспрерывно, или под полюсом, или близ оного есть земля, о которую означенные большие льдины упираются, что делаться может и к большим по морю мелям, ибо под водою находятся они еще глубже, нежели стоят верх оной. Как сильно капитан Вуд в 1676 году ни утверждал еще до вступления своего в путь, что-де можно по морю пройти, следуя близ Северного полюса, однако невозможность сего сочувствовал он, когда в самом пути о всех обстоятельствах оного удостоверился».

Немецкий историк особо предостерегает от путешествий на Север моряков европейских стран, а вот русских считает гораздо лучше подготовленными к подобным путешествиям:

«Обычай чужестранных мореходцев и содержание их себя пищею нимало для зимования в северных странах негодны. Водкою, солониною и сухарями не можно спастись от цинготной болезни. А то здоровью еще вредительнее, что матросы, находясь без дела, кроме что исправить надобно им в их жилище, поневоле не будут иметь движения телу. В таковых случаях может служить примером обычай русских людей, кои от города Архангельска почти погодно ходят на Новую Землю и там без всякого вреда зимуют. Последуя в сем самояди, пьют они часто оленью свежую кровь. Вино, которое берут в путь, еще не доехав до Новой Земли, выпивают, не едят ничего соленого и сушеного, но питаются свежею дичиною, которую промышляют, а паче дикими оленями. К хождению за зверями на промысел требуется всегдашнее движение, и потому на всякий день не остается никого из них в жилище, разве воспрепятствует иногда выйти им чрезвычайно большая буря и снег превеликий. К тому ж защищаются они от стужи добрыми теплыми шубами, а у иностранных мореходцев такой одежды не бывает. Сих причин, по моему мнению, кажется довольно к отвращению всякого народа от таковых предприятий».