После обширного отступления, повествующего о нелегкой судьбе Обско-Енисейского отряда, нам следует снова вернуться в 1734 год, к нашему герою. Напомню: напутствовав Дмитрия Овцына и спустив на воду «Тобол», Беринг с небольшой командой уехал в Иркутск, чтобы организовать дальнейшее прохождение гигантской экспедиции, размещение и прокорм всей этой огромной массы людей (мы увидим позднее, как много ему удалось сделать). Свен Ваксель остался руководить переброской людей и грузов к Усть-Куту. Остальные члены экспедиции под командой капитана Чирикова также остались в Тобольске в ожидании вскрытия рек.

Здесь мы опять видим, как Беринг применяет отработанную тактику времен Первой Камчатской экспедиции: вначале едет Шпанберг – налегке, предупреждая канцелярии и местные власти о необходимости подготовки всяких разрешительных мер к приезду основной экспедиции. Тогда, в 1734 году, наверняка там еще не знали о ней вообще, а тем более не были готовы к приему такого количества людей. Следом Беринг выезжает в Иркутск сам, чтобы уже организовать непосредственное размещение прибывающих, начать строительство судов для Ленских отрядов и «придать ускорение» подготовительным работам своим рангом и верительными грамотами. А на своих лучших помощников – Чирикова и Вакселя – Беринг возлагает непростую задачу провести людей и груз от Тобольска в Якутск, из Иртыша в Лену.

«Усилив состав нашей команды в Тобольске более чем двумя сотнями солдат и приняв более полутора тысяч ссыльных для работы на наших судах при путешествии по рекам, мы немедленно по вскрытии рек отправились из Тобольска на двенадцати довольно больших судах (и их еще нужно было где-то найти и снарядить! – О. П.), нагруженных всеми наличными нашими припасами; на них же разместилась и вся наша команда. Мы плыли по Иртышу, Оби и Кети до села Маковского, куда прибыли в конце июня 1734 года. Здесь нам пришлось оставить наши суда, так как предстоял переход почти в пятнадцать немецких миль[76] сушей до Енисейска. <..>.

Прибыв, наконец, со всей нашей поклажей в Енисейск, мы немедленно опять приступили к погрузке в другие суда, которые для нас уже были заранее приготовлены. Здесь мы задержались на семь или восемь дней и продолжали затем наш путь по Енисею и [Верхней] Тунгуске до реки Илима. До этой реки мы добрались поздней осенью, разгрузили наши суда и сложили грузы в пустые избы, а команду распределили на квартиры по близлежащим деревням. Между тем, мы немедленно же начали принимать меры к заготовке потребного количества саней, обеспечению лошадей и всего необходимого для путешествия, чтобы сразу по установлении санного пути двинуться в путь до села Усть-Кут на реке Лене, от которого мы находились на расстоянии примерно шестисот двадцати с лишним немецких миль. Туда мы добрались небольшими партиями, и в декабре 1734 года оказались все на месте в сборе».

Наверное, все же Ваксель имел свое представление о немецких милях, так как при использовании устоявшегося исчисления длина маршрута составила бы около 4500 км, а современная трассировка маршрута Енисейск – Усть-Кут дает расстояние 1300–1500 км. Этот путь более двух тысяч человек преодолели в октябре – декабре на санях. С трудом можно себе представить, чего стоило обеспечить это передвижение в настоящие сибирские морозы. Возможно, поэтому Ваксель указал такое огромное расстояние: для них оно действительно было неизмеримо огромным…

«В Усть-Куте вся работа началась сызнова. Стали строить новые суда и продолжали эту работу со всем возможным усердием вплоть до вскрытия реки[77]. Мы построили суда самых разнообразных видов, крупные и мелкие, и, как только река Лена вскрылась, то есть в начале мая, мы немедленно приступили к погрузке и к подготовке путешествия в Якутск[78]. Так как наши люди, в особенности из числа ссыльных, стали толпами убегать, то пришлось поставить крепкие караулы, а вдоль берегов Лены через каждые двадцать верст поставить виселицы. Это произвело прекрасное действие, так как с этого времени убегало уже весьма немного людей».

Жестокая правда как она есть!

Мы помним, что в экспедицию было отправлено не меньше полутора тысяч ссыльных, – для строительства судов, вырубки лесов и прочего обеспечения (учитывая, с какой легкостью в те времена ссылали и возвращали из ссылки людей, такое количество неудивительно). Но двигаться вперед с такой массой людей, отнюдь не горящих исследовательским задором, – задача сама по себе труднейшая. Да и вряд ли, планируя экспедицию, в Санкт-Петербурге хорошо представляли себе, что такое сибирские расстояния и сибирские морозы. Сколько людей насмерть замерзло в дороге – история умалчивает. Добравшимся же до Усть-Кута предстояла новая каторга – работа по постройке восьмидесяти (!) судов в сорокаградусный мороз. Для многих такая участь была хуже риска замерзнуть в незнакомой тайге. Обеспечить эту работу мягкими мерами вряд ли было возможно, что, впрочем, не делает установленные факты менее трагичными и дает хорошее представление о методах управления того времени. Так покорялась Сибирь…

«Подготовившись таким образом к путешествию, мы в начале июня двинулись из Усть-Кута на восьмидесяти, примерно, судах, нагруженных полностью провиантом и снаряжением, и в июле[79] прибыли в Якутск, где встретили капитана-командора Беринга и нескольких других офицеров экспедиции. Капитан Шпанберг, однако, уже поспешил вперед в Охотск. Самые мелкие суда, приведенные нами, были немедленно отправлены под командой лейтенанта Дмитрия Лаптева на реки Алдан и Маю; ему был дан приказ: пройти так далеко, как только удастся, а по наступлении морозов своевременно построить магазины, выгрузить провиант, поставить надежный караул, а самому с судами вернуться обратно в Якутск. Это сделано было с той целью, чтобы подвезти провиант как можно ближе к Охотску и чтобы совершить на тех же судах ближайшей весной, то есть в 1736 году, дополнительный рейс с грузом».

Таким образом, к лету 1735 года вся экспедиция собралась в Якутске. Капитан Шпанберг, как уже говорилось раньше, еще в предыдущем, 1734 году поспешил с частью людей в Охотск, не выслав вперед никаких запасов продовольствия. Беринг получил тревожное известие, что ему из-за ранних холодов не удалось добраться до места назначения – Юдомского Креста (опять!) – и пришлось остановиться ниже по течению в совершенно пустынном месте. Также стало известно, что капитан Шпанберг с отрядом из нескольких человек покинул застрявшие суда и двинулся на лыжах к Юдомскому Кресту и далее в Охотск. Для оказания помощи этому отряду ранней весной 1735 года, как только это стало возможным, было направлено сухим путем сто лошадей. По местному обыкновению на каждую лошадь навьючили двести фунтов продовольствия; как полагали, они должны были прибыть в Охотск своевременно и стать подспорьем Шпанбергу и его обессилевшим людям.

Одновременно с этим Беринг готовил к отплытию вниз по Лене целых два отряда: Ленско-Енисейский под командованием Василия Прончищева должен был разведать путь из устья Лены в Енисей, а второй под руководством лейтенанта Петра Лассиниуса – из того же устья плыть на восток и искать Северо-Восточный проход, тот самый уходящий на запад берег, что видел Беринг в свою первую экспедицию. Карт тех мест вообще не существовало, и ни Беринг, ни кто-либо еще не представлял, что поставил перед ленскими отрядами невыполнимую задачу. А нам с вами достаточно взглянуть на карту и маршруты тех экспедиций. Но никаких карт тогда, повторю, не существовало. Именно они, первопроходцы Беринга, впервые нанесли на карты того времени реки, проливы и горы, очертания берегов, острова и глубины. Знания эти были добыты буквально ценой жизни.

* * *

Ленско-Енисейский отряд Великой Северной экспедиции получил задание двумя группами обследовать побережье России между Енисеем и Колымой. В январе 1735 года в Якутске были заложены бот «Иркутск» и дубель-шлюпка «Якутск» – точно такая же, как «Тобол», с двумя мачтами и двенадцатью парами весел. Опыт постройки «Тобола» пригодился – уже в мае того же года оба судна спустили на воду. Командиров назначал сам Беринг. Адмиралтейств-коллегия дала командору пакеты с инструкциями без указания фамилий. Пакет «Афицеру, что пошлется от Якутска до Енисейского устья» – был вручен Берингом лейтенанту Василию Прончищеву. Ему же поручили командование «Якутском». Помощником себе он выбрал своего однокашника и друга со школьной скамьи, фамилию которого мы все знаем, но по другому поводу. Друга этого звали Семен Иванович Челюскин, он был назначен штурманом.

В задачи Ленско-Енисейской части отряда, таким образом, входила опись участка побережья к западу от устья Лены; отряд должен был произвести картографические съемки, промерить глубины морей и речных заливов, изучить течения и ветры. В состав отряда входило более 40 человек, в том числе штурман Семен Челюскин, геодезист Никифор Чекин и жена Прончищева Татьяна, первая русская полярница.

Как уже говорилось, Василий и Татьяна были молодоженами, обвенчавшимися в мае 1733 года, сразу после назначения Василия в экспедицию. Татьяна Прончищева (в девичестве Кондырева) происходила из села Березова, что под Алексиным. Познакомились молодые люди, видимо, в Кронштадте, куда Татьяна переехала с родителями. По свидетельству Богданова, свадьба состоялась «по ее воле» – и это удивительно, так как в те времена согласия девушек на брак не спрашивали. Однако новое время властно заявляло о себе: Петр I, великий вольнодумец, издал специальный указ, по которому впервые на Руси никто не мог быть обвенчан «без свободного согласия и любви». Инерция вековых обычаев была все еще сильна – но вот яркое свидетельство брака по взаимному согласию. История этой без преувеличения великой любви трогает до глубины души всех, кто о ней узнает, остается в стихах, песнях и фильмах…

Как правило, женщины и дети (что, конечно, совершенно логично) в походах отрядов экспедиции не участвовали, дожидаясь своих мужей в городах и острогах на пути следования. Однако Прончищеву удалось добиться разрешения взять жену в плавание к устью Лены. Это было непросто – строгий Морской устав на этот счет гласил: «А ежели кто жену свою у себя на корабле иметь похочет, то ему волно, пока в гаване, на реках или рейдах, а на путях против неприятеля никому как вышним так и нижним, жен не иметь…» Должно быть, Прончищев напирал на то, что рейд-то речной, исследовательский, а не военный, да и неприятеля на тысячу верст в округе не предвидится. И Беринг не устоял перед влюбленными глазами своего молодого соратника – разрешил…

Второй офицер, лейтенант Петр Лассиниус, получил под свое командование «Иркутск». О данных им распоряжениях Свен Ваксель пишет так: «Их задание состояло в следующем: они должны были совместно, не разделяясь, спуститься вниз по Лене, выйти в Ледовитое море, а уже выйдя в открытое море, одно из них должно было повернуть на запад и разведать путь на реку Енисей, а другое направиться к востоку, обогнуть восточную оконечность Азии и попытаться пройти в Камчатское море».

29 июня 1735 года суда, сопровождаемые плоскодонными дощаниками, везущими провиант и снаряжение, вышли из Якутска навстречу неизвестности. Провожать их вышел почти весь город. Конечно, сам капитан-командор с женой и детьми, Алексей Чириков, другие офицеры, академики и ученые, которые к тому времени прибыли вместе из Усть-Кута с Вакселем. Особо отмечено в шканечном журнале, что при этом «кричали ура пять раз», а с барж, мимо которых проплывали, им «ответствовали три раза». Какое воодушевляющее начало!

И вот другая великая сибирская река понесла к северу новых первопроходцев. За Жиганском места ниже по течению были совсем дикие – если в верховьях Лены с XVII века строились остроги, то здесь, севернее Якутска, русских поселений еще почти не было. Приходилось рассчитывать только на себя. Часто останавливались – пополнить запас еды, да и затем, чтобы Семен Челюскин мог выполнить свою штурманскую работу и составить точную карту ленских берегов.

Красота этих первозданных мест такова, что сейчас по Лене из Якутска до устья организуют круизы. Плоские отмели сменялись крутыми слоистыми обрывами, поросшими лиственничной тайгой. Горные увалы разрезали реки и речушки, впадающие в могучую реку, становившуюся все шире и многоводнее. После впадения в Лену речки Томпо справа встал величественной стеной Верхоянский хребет, безлесные выветренные сопки подступили к самой воде. Вдалеке завиднелись вершины, покрытые нетающим снегом. Иногда к реке спускались выходы вечной мерзлоты, когда из-под тонкого слоя земли вдруг выступают белые клыки тысячелетнего льда – словно пасть хищного зверя, ждущего свою жертву… А вот за излучиной вдруг будто вырос на берегу гигантский каменный город: ряды рыжеватых каменных башен, словно выточенных руками зодчих-великанов, молча смотрели на дерзких смельчаков, посмевших нарушить их незыблемый покой…

Вполне летние в Якутске, температуры с каждой ночью становились всё холоднее, и вот уже пар от дыхания уходит в небо, над водой виснет глухой туман, а вода поутру замерзает в ведрах.

Достигнув дельты Лены, мореплаватели столкнулись с первой проблемой – неизведанная огромная река разбивалась на множество проток. По которой плыть? Которая приведет к океану и будет достаточно глубока, чтобы провести по ней судно? В итоге решили разделиться: «Якутск» направился на запад, «Иркутск» – на восток.

Выбор «Якутска» оказался неверным: протока быстро обмелела. Пришлось разворачиваться и идти назад. Потеряли два дня и еще не знали, как ценны эти короткие летние дни… Прончищев теперь посылал вперед ялботы, но и следующие протоки оказались мелкими. Пришлось возвращаться и идти восточным путем, каким неделю назад прошел «Иркутск». Но ему было по пути, а «Якутску» пришлось огибать всю разветвленную дельту Лены. Перед этим Прончищев решил сделать остановку, чтобы засолить запас рыбы перед выходом в океан. Кроме того, где-то тут должен был быть склад провианта – Беринг загодя послал сюда приказчика с наказом обеспечить им отряд. Но ни склада, ни людей не оказалось – пришлось снова терять драгоценное время.

Только 13 августа удалось вновь поднять паруса и двинуться вдоль берега на запад. Быстро идти не получалось: вдоль побережья в море уже скапливалась шуга – то ли новая уже намерзала, то ли с прошлой зимы так и не растаяла… В шканечном журнале отмечено, что стояли «великие стужи и морозы, что уже и такелаж ожесточал». Маленькое «окно» полярной навигации быстро закрывалось…

Хлипкие ялботы первыми не выдержали «ледовой обстановки». Открылась течь, пришлось перегружать провиант на «Якутск» и тащить их на буксире, что еще больше замедлило ход отряда. Впереди завиднелось устье какой-то реки. Это был Оленек, и Прончищев немедля приказал стать на якорь. Был конец августа.

На уцелевшем ялботе Прончищев послал Челюскина разведать берега, а сам остался с экипажем в попытке заделать течь. Какова же была радость, когда Челюскин вернулся не один, а с местным жителем, одетым в лохматый малахай! Это оказался не якут, а русский – как выяснилось, здесь жило несколько семей русских промысловиков, и еще по соседству кочевали тунгусы (эвенки) и якуты. Но все они при появлении незнакомого корабля попрятались – в первую очередь страшась заразиться оспой, которая в те времена, в отсутствие прививок и иммунитета, означала верную смерть для всего небольшого поселения.

Идти дальше по смерзающемуся на глазах морю на ободранных льдами, протекающих кораблях было рискованно. А здесь все же жили люди – значит, перезимовать можно. Прончищев принял решение остаться, и Челюскин с проводником привели суда в поселок. Однако разместить сорок человек в нескольких тесных избах никак невозможно – пришлось самим строить себе жилье. Споро застучали топоры, и жители, уняв беспокойство, стали потихоньку возвращаться в свои дома. Леса на побережье не было, а плавника хватило только на две избы – одну двухсаженную, другую – четырех саженей. Еле разместились (а каково было Татьяне – единственной женщине в отряде?). Для провианта вырубили в вечной мерзлоте две землянки да соорудили амбарчик, в который сложили оружие и порох, поставив амбар под караул – мало ли что…

В оставшееся до зимы время нужно было заготовить мясо и рыбу на зиму, добыть шкуры, чтобы пошить или выменять зимнюю одежду – та, что была положена морякам по Морскому уставу, никоим образом не подходила к арктической зимовке.

Тунгусы со своими стадами уже откочевали к югу, птицы улетели – так что из крупных зверей добычей могли стать только моржи и белые медведи. А порох нужно беречь, буквально на каждый выстрел – что-то еще ждет впереди… Да и кремневые курки тех, старинных ружей на таком морозе часто отказывали. Не пойдешь же на медведя с уставной шпагой…

Однако местные приспособились к этой суровой жизни – и помогли морякам. Вместе ходили на охоту, делили радости и печали незамысловатого быта. Прослышав про незнакомый корабль, якуты и тунгусы на нартах начали приезжать – посмотреть на гостей да выменять на пушнину и еду что-то интересное. Один из них подарил Прончищеву большой золотистый камень, найденный будто бы в верховьях Анабары. Он-то считал, что это золото, но Прончищев засомневался. Впрочем, в конце ноября, отправляя гонца к Берингу с вестью о том, что отряд жив и остановился на зимовку, командир дал гонцу с собой этот кусок – показать рудознатцам…

Наступила долгая полярная зима. Каково было первопроходцам выживать в этом суровом краю, где и сейчас, с современными возможностями, жизнь весьма непроста? Медведи, не боясь людей, подходили к самым избам, песцы нахальничали, норовя утащить все, что казалось им съедобным… Но – выжили. Челюскин за зиму собрал все записи и создал прекрасную точную карту Лены. Этот бесценный труд, к счастью, не сгинул во время пожара в Якутском архиве и дошел до наших дней, а еще до того перекочевал на бесчисленные карты, которыми пользовались с того времени сотни новых первопроходцев. Белое пятно на месте дельты Лены было наконец заполнено.

Татьяна делила с моряками этот суровый быт. Этой молодой женщине в ту пору было всего 22 года, Думаю, приходилось ей и стряпать, и чинить одежду, и делать наравне с мужчинами сотни других мелких, но важных дел. Несмотря на то что – о чудо! – в отряде Прончищева за зиму никто не умер, все страдали от цинги. В первую очередь наступала невозможная слабость. Хотелось прилечь, передохнуть, глаза слезились и десны кровоточили. Любое пустячное дело становилось непосильным. Да еще и любой громкий звук вызывал беспричинный страх, тяжесть, плаксивость. Люди не знали, что так проявляет себя болезнь, а потому считали невеселые эти мысли своими собственными, стыдились их и снова срывались…

И вот наступила долгожданная весна. Перезимовали! С юга потянулись стаи птиц, поднялось наконец выше над горизонтом низкое полярное солнце. На пригорках вспыхнули такие неожиданные и такие торопливые, хрупкие арктические цветы. Так и представляешь, как приносит их командир своей верной спутнице, как выходят они после чадной избы пройтись и подставляют лицо теплеющему ветру, окрыленные новой надеждой…

В апреле 1736 года случилась настоящая радость – вернулся посланный осенью с отчетом командору солдат Погодаев, привез от Беринга пакет с письмами и инструкциями. Слава Богу, все живы! Так далеко на севере еще никто не зимовал…

В инструкции на лето требовалось обследовать рудное месторождение на Анабаре, нанести его на карту и сделать пометки для академика Гмелина, который должен был туда прибыть с прочими рудознатцами. Интересный оказался образец!

Но была и горькая весть – по дороге Погодаеву посчастливилось наткнуться на зимовье отряда Петра Лассиниуса. Из этого отряда почти никого не осталось в живых, включая самого Лассиниуса – больше тридцати человек выкосила цинга. Принявший командование Василий Ртищев просил Прончищева о помощи – но чем они могли помочь? И все-таки совершенно невозможно было бросить на произвол судьбы умирающих товарищей. Выделив запас провианта из своих скудных припасов, Прончищев отправил на выручку Ртищеву квартирмейстера Афанасия Толмачева с небольшой спасательной командой. Они помогут спасти остатки отряда Лассиниуса – но, может, именно этих припасов не хватит им самим? К счастью, Толмачев успел доставить припасы Ртищеву, а почти следом туда добралась спасательная команда, посланная Берингом. Толмачев же успел вернуться до того, как «Якутск» вышел в море.

К сожалению, люди так и не оправились после зимовки. Цинга хоть и приутихла, но полностью не отступила. Конечно, теперь была возможность охотиться на целые стада непуганых птиц – с наступлением короткого лета многочисленные протоки заполнились птичьим гомоном. Появились и стада северных оленей, кочующие на север, чтобы спастись от вездесущего гнуса. А следом за оленями появились и ненцы – отношения между ними и моряками сложились хорошие, вместе охотились, вялили оленье мясо.

Прошел июнь, затем июль – а лед все так же закрывал путь на север. Прончищев начал задумываться о возвращении – еще пара недель, и о дальнейшем плавании не может быть и речи. И вот однажды их разбудил долгожданный грохот. Посеревшие льдины затрещали, наползая друг на друга, и наконец понеслись вниз, открывая холодную темную воду.

Прончищев решился на еще одну попытку прорваться к Енисею. 2 августа 1736 года море вскрылось ото льда, и «Якутск» смог продолжить плавание на запад к полуострову Таймыр. Ветер был попутный, море свободно ото льда, и за три дня прошли без малого триста верст! 5 августа отряд достиг устья Анабары, откуда Прончищев отправил вверх по течению реки Чекина и геодезиста Баскакова. Осмотрев гору с выходами руды, о которой рассказывали местные жители, они через пять дней привезли ее образцы. Задание Беринга он выполнил. Позднее профессор Гмелин произвел анализ проб и определил наличие в руде серы.

Пока ждали Чекина с Баскаковым, Прончищев и Челюскин составили подробную карту Анабарской губы. Двигаясь далее на север, они все чаще встречали плавающие льды. а в некоторых местах льды были многолетними. Вот как Челюскин писал о плавании в том месте:

«В начале сего 9 часа штиль, небо облачно и мрачно, мороз великий и появилась шуга на море, от которой мы в великой опасности, что ежели постоит так тихо одне сутки, то боимся тут и замерзнуть. В глухие льды зашли, что по обе стороны, також и впереди нас великие стоячие гладкие льды. Шли на гребле весел. Однако Боже милостив дай Бог нам способного ветру, то оную шугу разнесло».

Продолжив путь, 17 августа у восточного берега Таймыра исследователи открыли острова, названные ими в честь Петра I. 24 августа отряд подошел к левому берегу Хатангской губы, а затем повернул на север. Чем дальше заходили они на север, тем сложнее становилось продвигаться вперед: – мешали туманы, встречные ветры, постоянно встречались скопления льдов. Паруса и снасти обледенели, весла не проворачивались в смерзающейся воде. «А вода так густа, что перед носом судна был великий шум».

Подходящего места для зимовья не было – никакого плавника или леса, чтобы построить жилье. Местные жители так далеко тоже не заходили, и ждать помощи было неоткуда. Дойдя до широты 77°29′, мореплаватели на общем совете приняли решение о возвращении в устье Хатанги на зимовку (примерно в это время такое же решение с тяжелым сердцем принимает Дмитрий Овцын и возвращается на зимовку в Березов).

Обратно «Якутск» шел по тому же знакомому маршруту: к своему прошлому зимовью в устье реки Оленек вдоль восточного берега Таймырского полуострова. Однако, как назло, поднялся сильный встречный ветер, перешедший в шторм. Ледяной дождь вперемешку со снегом валили с ног. Вода смерзалась на глазах. Вверх по течению идти на веслах не было никакой возможности. Вдобавок корабль царапнул днищем какое-то препятствие, хотя фарватер был известен хорошо. На воду спустили ялбот, и 29 августа Василий Прончищев отправился на нем искать проход для корабля. Целый день он провел на ледяном ветру в отчаянных попытках найти протоку и спасти людей – ведь до зимовья осталось совсем чуть-чуть… Во время этого злосчастного похода он сломал ногу. Вернувшись на руках товарищей на судно, Прончищев потерял сознание и в тот же день умер. Раньше считалось, что причинами смерти были цинга, сильное истощение и болевой шок. Современные исследователи склоняются к мысли, что Прончищев погиб от газовой эмболии, которую в то время ни распознать, ни тем более вылечить не могли.

Окаменев от горя, в маленькой тесной каютке четыре дня просидела над телом мужа несгибаемая Татьяна Прончищева – та, что вынесла без звука все тяготы этого пути. Она тоже была больна цингой, а после смерти мужа потеряла всякую волю к жизни.

Руководство отрядом принял на себя Семен Челюскин. Лишь 2 октября «Якутску» удалось бросить якорь вблизи берега. Только через четыре дня обессилевшие моряки похоронили своего командира в мерзлой земле на высоком мысу. Спустя еще пять дней «от великой печали», как написал в письме Челюскин, умерла и Татьяна Прончищева.

Эта прекрасная и печальная история о великой любви и лебединой верности – не выдуманная в книгах, а настоящая – навсегда осталась в истории нашей страны.

И опять нелепая оказия – по пути экспедиция открыла бухту, назвав ее в честь Татьяны. Да только перепутали что-то при снятии копий и осталась она на карте как бухта Марии… И много ли наших современников вообще что-то знают сейчас о Василии и Татьяне Прончищевых?

* * *

С установлением санного пути в декабре 1736 года Челюскин и Чекин отправились в Якутск с рапортом Берингу об их плавании и смерти Прончищевых. К рапорту они приложили карту, на которой был показан восточный берег Таймыра и прибрежные острова. Однако в пути их аж на полгода задержал какой-то самовластный самодур – местный сборщик ясака. Хорошо, что Челюскин оставил с командой опытного боцмана Медведева. Едва вскрылся лед, тот сумел организовать команду, подлатал дюбель-шлюпку и поднялся вверх по течению до Якутска, приведя остатки Ленско-Енисейского отряда в пункт отправления.

Таким образом, оба командира Ленских отрядов погибли. Отряд Лассиниуса сгинул почти целиком, а вот Прончищев ценой своей жизни сохранил почти всю команду.

Но каково было Берингу принять известие о смерти обоих своих командиров? И каково было Анне Беринг и Ульяне Ваксель узнать о смерти Татьяны?

В декабре 1737 года Адмиралтейств-коллегия приняла решение о продолжении работы отряда. Новым начальником Ленско-Енисейского отряда и командиром дубель-шлюпки «Якутск» был назначен Харитон Лаптев, получивший чин лейтенанта флота. Ему предписывалось пройти морем из Лены в Енисей с попутной описью неизвестных берегов. Кроме того, он получил задание выполнить сухопутные исследования, если лед будет непроходимым и «Якутску» не удастся выйти в море.

В 1739 году Харитон прибыл из Петербурга на Лену. Из Усть-Кута снаряжение экспедиции на дощаниках было доставлено в Якутск, а оттуда «Якутск», на борту которого было 45 человек, снова начал свой путь на север. Путь вниз по Лене занял больше месяца, а 21 июля дубель-шлюпка вышла в море и взяла курс на Оленек, где было решено соорудить склад продовольствия. На пути к Хатангскому заливу мореплавателями была открыта небольшая, глубоко вдающаяся в сушу бухта, которую они назвали Нордвик (Северный залив).

Льды и сильные ветры вынудили моряков в течение многих дней простоять в Хатангской губе, и лишь в середине августа они смогли продолжить путь. 21 августа «Якутск» подошел к мысу Святого Фаддея. На собачьих упряжках по льду группа участников экспедиции добралась до берега и исследовала его. Приближалась зима, начались морозы, поэтому по общему решению экипажа судно вернулось к устью Хатанги. Вблизи речки Блудной моряки построили избы из плавника, где прожили зиму.

В марте 1740 года геодезист Чекин с девятью собачьими упряжками и восемнадцатью оленями направился через тундру к устью реки Таймыры, чтобы провести описание берега до устья Пясины. На карту было положено около 100 километров побережья. На широте 76°26′ Чекин поставил маяк, а когда запасы провизии стали заканчиваться, повернул назад. Корма для собак на весь обратный путь не хватило, они гибли одна за одной. Бросив нарты среди тундры, часть пути до Хатангского зимовья Чекин проделал пешком и в конце мая встретился со своими товарищами.

Летом «Якутск» отправился в очередное плавание. Ледовая обстановка в навигацию 1740 года была сложной, и путь по Хатангскому заливу занял около месяца. 11 августа судно вышло в море, а спустя двое суток оказалось затертым льдами на широте 75°30′. Течениями и ветром судно понесло к северу, на бортах «Якутска» появились пробоины, трюм стало заливать водой, был обломан форштевень. Лаптев, опасаясь за судьбу экипажа, приказал выгрузить на лед продовольствие и снаряжение экспедиции. Покинув корабль, моряки по льду добрались до материка. Через полтора месяца, в середине октября, отряд подошел к зимовью на реке Блудной.

В течение двух навигаций 1739–1740 годов отряду не удавалось морем пройти до Енисея – мешал непроходимый лед. Поэтому, выполняя предписание Адмиралтейств-коллегии, Харитон Лаптев решил предпринять пешие походы для исследования берегов Таймырского полуострова. Ранней весной 1741 года всё было готово к началу работы, которую предполагалось осуществить с помощью трех партий. Остальная команда и грузы экспедиции на ста оленях были отправлены в Туруханск.

В марте Семен Челюскин с двумя матросами направился в верховья реки Пясины, откуда ему предстояло дойти до моря, а затем двигаться на восток. В середине апреля зимовье покинул Чекин в сопровождении двух спутников. Перед ним была поставлена задача описать северо-восточное и северное побережье Таймыра до реки Таймыры. Сам Лаптев, последним покинув место зимовки, отправился на север, чтобы обследовать восточную часть Таймырского полуострова, а затем в устье Таймыры встретиться с Челюскиным и Чекиным. По окончании работы всех трех партий неисследованными остались лишь несколько сотен километров на самом севере полуострова.

В декабре 1741 года для завершения описания северной части Таймыра отправился Семен Челюскин с тремя солдатами. Путь из Туруханска до устья Хатанги занял около трех месяцев. В начале апреля 1742-го, пополнив запасы продовольствия и корма для собак, Челюскин продолжил путь к северной оконечности Таймыра вдоль восточного берега полуострова. В начале мая он достиг мыса Святого Фаддея и начал съемку берега, продвигаясь на север. Через неделю путешественники достигли оконечности самого северного мыса Евразии. В путевом журнале Челюскин записал: «Сей мыс каменный, приярый, высоты средней. …Здесь именован мною оный Восточный Северный мыс… Здесь поставил маяк – одно бревно, которое вез с собою». Этот мыс носит сейчас имя Челюскина.

Положив на карту последние километры северного побережья Таймыра, Семен Челюскин завершил работу Ленско-Енисейского отряда.

Усилиями Прончищева, Челюскина, Чекина, Харитона Лаптева и многих других участников отряда на карте России появились очертания неизвестного ранее Таймырского полуострова.

* * *

Мы уже знаем про печальный конец Ленско-Колымского отряда Петра Лассиниуса, однако нужно подробнее рассказать о его судьбе – в первую очередь о том, что же все-таки с ним произошло.

О начале путешествия «Иркутска» и «Якутска» уже написано выше. Итак, 2 августа 1735 года суда разъединились. «Иркутск» пошел восточной протокой, и ему повезло больше, нежели «Якутску», потерявшему драгоценное время в блужданиях по разветвленной дельте Лены.

6 августа бот «Иркутск» уже вышел в открытое море, которое позже назовут морем Лаптевых, и пошел на восток, но уже 11 августа был остановлен льдами. Лассиниус дважды попытался пробиться через льды, но безуспешно. Несмотря на сравнительно ранее время года, он «за противным ветром, густым туманом, носимым льдом и великим снегом» принял решение вернуться обратно. 18 августа бот зашел в устье реки Хара-Улах, в губу Буорхая, где отряд остановился на зимовку. Четыре человека были направлены в Якутск с рапортом Лассиниуса об окончании похода.

То есть начало обоих походов в 1735 году было примерно одинаково, «Якутску» повезло даже меньше. А вот дальше случилось то, что случилось.

Место для зимовки Лассиниус выбрал очень неудачно. Оно было низким и сырым, а также отрезано от продовольственных складов, которые были (якобы) устроены местными промышленниками по указанию Беринга (как мы помним, их и не было устроено). Однако если отряд Прончищева встретил местных русских промышленников и ненцев, которые помогли им обустроиться и выжить, то люди из отряда Лассиниуса остались предоставлены сами себе. Тем не менее зимовье тоже было более или менее обустроено – из плавника были построены барак для членов экипажа, кухня и баня.

Как мы видим, Лассиниус и его команда сделали практически то же самое, что и благополучно перезимовавшая (дважды!) команда Прончищева. Однако уже 16 сентября зимовье после сильных северных ветров в течение нескольких дней было затоплено поднявшейся водой реки Хара-Улах (скорее всего, при этом часть провианта подмокла и испортилась). Поскольку приходилось рассчитывать только на свои запасы, Лассиниус, опасаясь голода, вдвое сократил рацион питания. Холод, сырость, испорченные припасы вызвали голод, и это вскоре привело к сильной вспышке цинги.

В отряде (может, из-за решения командира, а, может, из-за состава команды) начали возникать конфликты, перешедшие в бунт. Члены отряда узнали, что унтер-офицер Росселиус втайне торговал судовым запасом сухарей, кроме того, допустил рукоприкладство по отношению к матросу, который отказался копать яму для хранения смолы. Команда потребовала от Лассиниуса суда над Росселиусом, но командир принялся защищать унтер-офицера. Командиру объявили «слово и дело», а командование отрядом предложили принять штурману Василию Ртищеву, но тот отверг предложение, понимая, что за участие в бунте ему, как помощнику капитана, грозит смертная казнь. Лассиниус остался командовать отрядом, Росселиуса арестовали, а нормы питания были восстановлены. Однако в такой атмосфере совместная слаженная работа, которая могла бы обеспечить отряду выживание, была совершенно невозможна. И это в буквальном смысле оказалось смерти подобно.

Во время зимовки в отряде умерли от цинги 36 человек, в том числе Лассиниус, который скончался первым 19 декабря 1735 года. Штурман Ртищев принял командование отрядом и нарочным сообщил о бедствии начальнику экспедиции – капитан-командору. Узнав о трагической судьбе отряда, Беринг отдал распоряжение сформировать новую команду бота «Иркутск». Отряд возглавил лейтенант Дмитрий Лаптев, его помощниками стали лейтенант Плаутин и подштурман Щербинин.

Тем временем Ртищев, как мы помним, получил помощь от отряда Прончищева. Почти одновременно с этим к остаткам отряда добралась спасательная команда из Якутска из 14 человек и вызволила оставшихся в живых девять человек. Спасенные летом 1736 года были доставлены в Якутск, а затем в Охотск. Однако задача отряда должна была быть выполнена, несмотря ни на что. Дмитрий Лаптев, новый командир Ленско-Колымского отряда, приступил к своей миссии.

31 мая 1736-го отряд Лаптева на трех дощаниках вышел из Якутска и по Лене добрался до мыса Быковского. Льды не позволили небольшим судам продвигаться дальше, поэтому Дмитрий Лаптев отправился в Хараулах, где прошлой зимой зимовал «Иркутск». В конце июля на переоснащенном судне Лаптев вышел в море, и через десять дней бот дошел до места, где были оставлены дощаники с провиантом. 11 августа «Иркутск» отправился в очередное плавание, но пройти на восток судну вновь не удалось. К северу от мыса Буорхая на широте 73°16′ мореплаватели встретили непроходимые льды, судну грозила опасность быть раздавленным ими. 14 августа Лаптев созвал совет, который, обсудив положение отряда, решил вернуться к устью Лены. На совете было принято и такое решение: «И на предбудущий год на море не выходить, понеже к проходу до реки Колымы и до Камчатки, по всем обстоятельствам, ныне и впредь нет никакой надежды».

Отряд остановился на зимовку в устье реки Борисовой. Зимовали в пяти юртах. Зимовка проходила сложно, цингой переболели почти все участники экспедиции, но смертельный случай был всего один. Больных Лаптев лечил «кедровым стланцем», образцы которого он позже представил начальству – без видимого, впрочем, результата…

По окончании зимовки Лаптев отправился в Петербург, чтобы доложить о ходе экспедиции. В конце 1737 года Адмиралтейств-коллегия приняла решение о продолжении работы всех отрядов Великой Северной экспедиции до тех пор, пока ее цели не будут достигнуты. 27 февраля 1738-го коллегия заслушала рапорт начальника Ленско-Колымского отряда Дмитрия Лаптева и рассмотрела привезенные им карты. Несмотря на заявление Лаптева о невозможности прохода морем от устья Лены до Колымы, ему было предписано продолжить поиски этого пути, а также провести сухопутное обследование берегов. Отряду было поручено особое внимание уделять устьям рек, промерять их глубины, делать съемку берегов и устанавливать их пригодность для зимовки судов.

Вернувшись в Якутск, Лаптев занялся подготовкой к новому плаванию. Ранней весной 1739 года из Якутска на реку Яну был направлен матрос Лошкин – ему было поручено провести опись берегов от Яны до мыса Святой Нос, а затем вернуться в устье Лены. Одновременно на Индигирку с целью описи ее берегов отправился геодезист Киндяков. В случае неудачи морского похода вокруг Святого Носа Дмитрий Лаптев планировал для продолжения экспедиции построить суда на Индигирке.

В июле 1739-го отряд Лаптева по Лене вновь вышел в море. Выполнив опись губы Буорхая, экспедиция продолжила путь на восток. В течение нескольких дней судну пришлось продвигаться сквозь льды, затем оно вышло на чистую воду, а в начале августа подошло к одному из рукавов Яны. Удачно начавшийся поход едва не закончился трагически – северным ветром в устье реки нагнало мощный лед, грозивший раздавить бот. К счастью, этого не произошло, и спустя несколько суток путешественники возобновили плавание. Во время вынужденной стоянки в устье Яны моряки занимались описью берегов реки и промером глубин.

В середине августа мореплаватели добрались до Святого Носа. Обрывистый каменный мыс был окружен льдами, но между берегом и полем льда обнаружился канал чистой воды, по которому «Иркутск» прошел через пролив между морем Лаптевых и Восточно-Сибирским морем. Однако приблизиться к берегу судну не удалось. Лаптев несколько раз посылал на берег матросов на шлюпках, чтобы описать местность и найти гавань, в которой можно было бы укрыть судно. Две поездки на берег закончились неудачей – моряки на судно не вернулись.

В конце августа, когда судно находилось вблизи устья Индигирки, море начало замерзать. Во время шторма лед взломало, и бот вынесло в море. К счастью, через несколько часов ветер сменил направление, судно направилось к югу и встало на якорь у восточного протока Индигирки. Отправленная на берег группа моряков обнаружила там своих товарищей, считавшихся погибшими, и доставила их на судно.

Приближалась зима, льды мешали завести судно в реку на зимовку. Запасы топлива подходили к концу, и Лаптев принял решение оставить судно и выгрузиться на берег. По рассказам геодезиста Киндякова, обследовавшего Индигирку весной того же года, недалеко от места, где бросил якорь «Иркутск», находилось селение Русское Устье. Это было несомненной удачей – на нартах участники экспедиции добрались до этого селения и благополучно перезимовали. Лаптев отправил в Петербург рапорт и составленную им карту исследованных отрядом берегов.

Во время зимовки 1739/40 года участники экспедиции продолжили обследование побережья. Матрос Лошкин прошел с описью до реки Алазеи и по Голыжинскому протоку Индигирки, Щербинин и геодезист Киндяков описали восточное и среднее устье реки. Весной 1740 года Киндяков произвел опись берега от Алазеи до Колымы, Щербинин нанес на карту берега реки Яны, а сам Дмитрий Лаптев описал еще одну реку – Хрому.

В июне Лаптев получил ответ Адмиралтейств-коллегии, в котором говорилось: «Исполнять, усмотряя по тамошнему состоянию с крайнею возможностию и ревностию, по наилучшему его рассуждению; а Чукотский Нос, ежели возможно, обходить водою; ежели ж, за препятствием от льдов, водою идти будет невозможно, то сухим путем». Отряд стал готовиться к продолжению плавания на восток.

В июле, прорубив канал во льду, моряки вывели «Иркутск» на чистую воду. Однако пришедший в движение взломанный лед, подойдя к берегу, выбросил бот на мель. В течение двух недель участники экспедиции предпринимали попытки снять судно с мели, а затем еще две недели ожидали, когда изменится ледовая обстановка. Лишь 31 июля экспедиция смогла продолжить путь. 2 августа моряки увидели остров, названный островом Святого Антония (сейчас – Первый Медвежий остров). 4 августа путешественники дошли до устья Колымы. Лаптев отправил в Нижнеколымск сообщение, в котором говорилось, что отряд продолжит плавание к Чукотскому Носу.

Однако уже спустя несколько дней «Иркутск» вновь оказался во льдах. Погода стала ухудшаться, шел снег, количество льда заметно увеличивалось, и дальнейшее продвижение на восток стало опасным. 14 августа у берегов Большого Баранова Камня участники экспедиции единодушно решили вернуться на зимовку. 23 августа бот бросил якорь в Нижнеколымске. В октябре Лаптев отправил в Петербург отчет о плавании и карту побережья между Леной и Колымой.

Во время зимовки, прошедшей без происшествий, сухопутные партии экспедиции обследовали верховья Колымы и путь от реки Ангарки до Анадыря. 29 июня 1741 года Лаптев предпринял последнюю попытку пройти морем на восток. Ледовая обстановка не благоприятствовала плаванию: лишь 25 июля путешественники дошли до Большого Баранова Камня, где их вновь остановили льды. Для разведки безопасного пути для судна Лаптев выслал вперед на двух дощаниках группу моряков под командованием штурмана Щербинина, однако лодки были раздавлены льдами, а их команда едва спаслась. Льды угрожали и «Иркутску», поэтому Лаптев принял решение вернуться к устью Колымы.

* * *

Через много лет Свен Ваксель (и не только он – ему в своих трудах вторит Г. Ф. Миллер) в своих записках настойчиво попытается убедить своих читателей, что морской путь до Берингова пролива неосуществим:

«Из приведенных мною фактов нетрудно убедиться, что никакой видимой надежды на этот путь не существует; однако, согласно обещанию, вкратце изложу еще следующие соображения. Во-первых, общеизвестно, что вследствие позднего наступления весны в тех краях и позднего вскрытия льда невозможно пройти Новоземельские проливы раньше, чем в середине июля, а нередко и позднее, так что уже больше половины лета проходит, прежде чем удается добраться до побережья. Во-вторых, известно, что расстояние от Новой Земли до восточной оконечности Азии немалое и составляет несколько сот немецких миль, и что проплыть такое расстояние под парусами можно лишь в довольно большой срок, в особенности в такой части света, где постоянно меняется направление ветра. Если же и удалось бы забраться по побережью несколько дальше, то стоит установиться северному ветру, нагоняющему лед, как не останется пути ни назад, ни вперед. В таком случае приходится поневоле дрейфовать со льдом вблизи пустынного берега, где не только судну суждена гибель, но и люди из-за недостатка пищи, нездорового климата, сильных холодов и полного отсутствия привычных для европейцев удобств в большинстве обречены на гибель. <..>.

Расстояние от Новой Земли до восточной оконечности Азии очень велико; указали мы также и на краткую продолжительность периода вскрытия моря ото льда. Допустим теперь, что какой-нибудь корабль сравнительно далеко пройдет в глубь Ледовитого океана и что он вследствие преждевременного наступления морозов вынужден будет искать места для зимовки. Допустим, что он найдет такое место в устье какой-либо реки, которых здесь множество, или же в какой-нибудь бухте или естественной гавани, которую, быть может, удастся разыскать на побережье, и что он сумеет в безопасности провести там зиму. Открытым остается лишь вопрос: может ли такое судно, проведя десять месяцев или больше на одном месте и уничтожив большую часть своего запаса провианта, продолжать поход на восток? Не говорю уже о людях, значительная часть которых погибнет во время такой зимовки, что, без всякого сомнения, случится, если только оно выйдет в плавание, не взяв команду в сверхкомплектном числе и везя на борту больше чем двухлетний запас провианта, так как в тех местностях, где ему придется зимовать, невозможно получить какое-либо продовольствие, а питаться приходится исключительно судовыми запасами. Если бы мне пришлось ответить на такой вопрос, я не мог бы не выразить глубокого сомнения в способности такого судна продолжать свое плавание на восток. Великой удачей для него будет, если оно сможет вернуться опять обратно в Архангельск, чтобы снова взять свежий запас провианта, а затем… отправиться в обратное плавание домой. В течение этого времени оно давно бы успело совершить свое путешествие, если бы воспользовалось обыкновенным путем вокруг Африки».

Выводы, которые делает Ваксель о непроходимости Северо-Восточного прохода (правильнее говорить – всего Севморпути), основаны на поистине душераздирающем опыте его товарищей, безуспешно пытавшихся год за годом пробиться сквозь льды. Ваксель пишет свой труд уже после окончания и Великой Северной, и Второй Камчатской экспедиций. Не хочу забегать вперед, но в следующих главах читатель увидит, что человек этот не только знал, что говорил, но и сам совершил практически невероятное. И по большому счету он прав: до рождения ледокольного флота Северный морской путь не мог стать устойчивой судоходной магистралью, и рассчитывать на него в политических ли, военных или торговых целях не имело никакого смысла. Именно это в своем рапорте начальству он пытается донести. Сгустить краски более просто невозможно – но настойчивость Вакселя (в целом в экспансивности не замеченного), возможно, вызвана горячим желанием остудить стремление столичных кабинетных стратегов предпринять еще одну столь же героическую и самоубийственную затею.