«Ученый мир несомненно осведомлен о снаряженной Россией в 1733 году так называемой второй Камчатской экспедиции, так как она в свое время получила большую известность как из газет, так и из иных опубликованных документов и донесений, и отправление ее не держалось в тайне. Однако до сих пор не нашелся никто, кто бы потрудился сообщить свету об ее подготовке, ее ходе и окончании, если только не считать судовых журналов, составленных с возможной краткостью и лишь отмечавших предметы, касающиеся вопросов навигации; прочие же наблюдения и заметки, как, например, о неизвестных островах, вновь открытых землях, берегах, вовсе в них не указаны. Поэтому я и решил положить начало, поскольку я принимал участие в экспедиции с самого ее отправления и до конца; быть может, это побудит и других, знающих о ней столько же, сколько и я, а, может быть, и еще больше моего, и участвовавших в ней лично, а потому способных написать для сведения любознательной публики еще лучшее сочинение и изложенное к тому же лучшим слогом.

Я совершил бы непростительную ошибку, выдавая себя за ученого историка или за человека, обладающего талантом писать книги или истории. От этого намерения я крайне далек, в этом отношении я заранее признаю свою неспособность и бессилие. Я осмеливаюсь доложить здесь о виденном лишь в качестве простого моряка, а всем известно, что немногие из них посещали высшие школы и что необходимая ученость у нас отсутствует» – так начинает Свен Ваксель свой отчет о Второй Камчатской экспедиции. В этом коротком предисловии мы уже можем увидеть многое о характере этого человека. Этот труд до сих пор является одним из основных источником сведений о Второй Камчатской экспедиции наравне со свидетельствами другого ее летописца – натуралиста Стеллера. Последний на корабле Беринга (мы знаем, что Чириков открыл Америку чуть раньше, но ведь Беринг сотоварищи этого не знал) стал именно тем первым европейцем, который ступил на землю Аляски, хотя этот эпизод (о нем позже) был скорее забавен, чем величественнен. Но обо всем по порядку.

Чтобы почувствовать вкус эпохи там, где это возможно и не слишком трудно для восприятия, я буду максимально давать слово первоисточникам, и здесь это описание Вакселя (вопреки его собственному мнению, весьма неплохо написанное) в первую очередь возможно потому, что в нем полностью отсутствует присущая языку XVIII века велеречивость. Итак, послушаем из первых уст, как пролегал путь основного состава Великой Северной экспедиции:

«В начале 1733 года необходимые судовые материалы были погружены на несколько сот саней и отправлены несколькими обозами; основной состав экспедиции выступил в путь в марте этого же года. Он насчитывал примерно пятьсот человек, главное командование коими было поручено капитану-командору Витусу Берингу, по рождению датчанину, уже много лет состоявшему на русской службе. В командовании экспедицией его помощниками были два капитана флота, а именно: Мартын Шпанберг и Алексей Чириков, оба – дельные люди. Было назначено также десять лейтенантов флота, а именно: Степан Малыгин и Алексей Скуратов, которые держали путь через Архангельск, по причине, о которой я расскажу в дальнейшем; прочие лейтенанты: Петр Лассениус, Вильям Вальтон, Егор Ендогуров, Дмитрий Лаптев, Дмитрий Овцын, Свен Ваксель, Василий Прончищев и Михаил Плаутин отправились все вместе с основным составом экспедиции в Тверь на реку Волгу, куда прибыли через несколько дней. Здесь пришлось дожидаться вскрытия реки и тем временем озаботиться получением необходимых судов как для личного состава экспедиции, так и для материалов, с тем, чтобы при первой возможности продолжить путешествие. Для того, чтобы экспедиция не испытывала нужды в научных силах и для использования всякой возможности производства необходимых научных наблюдений, Правительствующий Сенат особым указом вскоре после отъезда экспедиции назначил опытных и ученых людей, которые догнали ее в Тобольске. Это были профессор истории, член английского королевского научного общества Миллер, доктор медицины, ботаник, химик и натуралист Георг Гмелин, профессор астрономии Делакройер, которых сопровождали искусные художники и рисовальщики, студенты и т. п. Так как их деятельность и количество наблюдений с каждым днем все увеличивались, расширялись и они уже оказывались не в силах справиться со всей работой (а их прилежание и неутомимую старательность можно отметить лишь с высшей похвалой), то через три или четыре года, по приказу из Санкт-Петербурга, пришлось прикомандировать к ним профессора истории Иоганна Эбергарда Фишера и адъюнкта ботаники и натуралиста Стеллера. Оба последних оставались при экспедиции до самого ее окончания, а остальные были отозваны в Санкт-Петербург уже в 1744 году».

Одним из студентов, как уже говорилось, был будущий великий исследователь Камчатки Степан Крашенинников, чей труд «Описание земли Камчатки» вошел в золотой фонд российского естественнонаучного знания. Другие – Прончищев, братья Лаптевы, Челюскин – навсегда впишут свои имена в географические карты нашей страны. Вместе со своими студентами на целых 10 лет ехали маститые профессора. Их будут обвинять в неточностях, предвзятости, лени и подтасовках – но они это сделали. Анну Иоанновну тоже будут обвинять в бездарном правлении – но одна только Великая Северная экспедиция может затмить многие военные победы ее предшественников.

Во многом именно после этой экспедиции, беспрецедентной по своему масштабу, Сибирь была по-настоящему открыта для русских людей. Даже Петр Великий (читавший, как мы помним, книги Витсена, «Пропозиции «Салтыкова», отчеты экспедиции Лужина – Евреинова и, несомненно, лучше многих современников представлявший себе масштаб собственной страны) до конца все же не осознавал, насколько огромна эта «терра икогнита». Даже после Первой Камчатской экспедиции это оставалось так – людям, особенно чиновным, нужно время, чтобы встроить новые знания в бюрократическую систему, где любая информация кому-то и зачем-то или полезна – или вредна. Так же, как обрывочность сведений, густо приправленных слухами, ошибками и пустозвонством. Вот почему этот необъятный край следовало исследовать со всей тщательностью. Ни до, ни после исследовательских «поездов» такого уровня уже не будет. Всего за 10 лет Россия по-настоящему раздвинула свои границы – в первую очередь границы восприятия себя. Чтобы понять, каковы были масштабы этой экспедиции, приведу еще одну цитату из Вакселя:

«Не могу также не упомянуть о том, что для усиления состава нашей экспедиции был отдан приказ прикомандировать в наше распоряжение солдат из сибирских полков – Тобольского и Якутского, вследствие чего численность экспедиции возросла еще почти на пятьсот человек. Таким образом, общее число людей, участвовавших в экспедиции, составляло не менее тысячи человек, не считая тех, кто работал по перевозке провианта и материалов водой, что выполнялось в большинстве случаев казаками, крестьянами и ссыльными, которым ежемесячно выплачивалось денежное жалованье и довольствие, а таких было не менее двух тысяч человек. По этому одному уже можно судить, что на экспедицию не жалели никаких затрат и что правительство приложило все возможное старание к обогащению науки общей географии на пользу общественному просвещению, о чем можно и должно упомянуть как о славной заслуге России».

Итак, общая численность экспедиции вместе с «войсками снабжения» могла достигать 3000 (!) человек. Невероятно! Притом следует понимать, что все это огромное разноуровневое «хозяйство» не только поступило в распоряжение командора, но и свалилось на его голову вместе со всеми дрязгами и проблемами.

Капитан Шпанберг с небольшой командой был послан из Санкт-Петербурга вперед за несколько недель до основного «поезда» экспедиции, чтобы подготовить в канцеляриях всех городов, расположенных на пути, все необходимое для наиболее благополучной перевозки личного состава экспедиции и ее грузов. Догнать его удалось только в Охотске. Лейтенант Дмитрий Овцын, один из самых замечательных участников экспедиции, остававшийся с Берингом до самой его смерти, был также послан из Твери впереди основного поезда в Казань – Беринг прикомандировал к молодому энергичному Овцыну опытного шкипера Белого, участника Первой Камчатской экспедиции, и возложил на него «приуготовление экспедичных припасов».

Сразу после вскрытия реки, в апреле 1733 года, экспедиция двинулась оттуда вниз по Волге до Казани, где провела некоторое время, готовясь к путешествию вверх по Каме. «На это ушло все лето, – пишет Ваксель, – и лишь осенью мы прибыли в местечко Осу. Здесь мы выждали установления санного пути и немедленно с первопутком отправились дальше».

Этот короткий отрывок дает представление о скоростях тех лет. Когда современники и потомки ругают Беринга за медлительность, они забывают, как трудно привести в движение большую массу людей. Не сразу вновь назначенные люди притираются, осознают свое место в организме коллектива. Кроме того, многие незначительные детали при любом самом грамотном планировании ускользают и очень громко дают о себе знать, едва начнешь путь. Ну и, наконец, учитывая, что решение о пополнении экспедиции профессорским составом было принято уже после ее отъезда, наверняка возникла неразбериха с тем, где им следует встретиться. Возможно, первоначальным пунктом встречи и была Казань, но господа профессора слишком долго собирались.

Кстати, в краеведческом музее города Осы Пермского края с 2012 года действует постоянная экспозиция, посвященная пребыванию там Великой Северной экспедиции. Несмотря на то что она пробыла здесь недолго (с 19 сентября по начало ноября 1733 года), энтузиасты сумели воссоздать ее быт, и я рада на страницах этой книги дать на нее ссылку[72].

Во время пребывания в Осе Беринг пишет одно из немногих сохранившихся доныне писем, которое наглядно иллюстрирует всю сложность поставленной перед ним громадной задачи.

«Высокородный и превосходителный господин генерал и ковалер, м[и]л[ос]тивый г[осу]дарь мой!

В[а]ш[е]го высокородия почтенное писание, отпущенное из Екатеринбурха от 5 числа прошедшаго июня, в коем изволите напоминать, что по промемории ис Таболской губернской канцелярии требующияся в Камчатскую экспедицию чюгунные пушки, а имянно: 3-х-фунтовые – 24, двухфунтовые фалканет на вертлугах[73] – 48, хотя им чертежей, каковы пропорциею надобны, и не прислано, однако чтоб той Экспедиции не учинить какого препятствия и остоновки, бл[а]говолили В[а]ше высокородие приказать лить при помянутых и Екатеринбур[г]ских заводех, которое и при нем тем пушкам чертежи я июля 13 дня получил. За которое В[а]ше высокородие м[и]лостиваго г[осу]д[а]ря моего попремногу бл[а]годарствую и покорно доношу:

О пушках, подлежащих в тое Экспедицию, хотя я при от[ъ]езде моем из Санкт-Питербурха Г[осу]д[а]рственной Адмиралтейской кол[л]егии и предлагал, чтоб повелено было лить на Демидовых заводах для лег[к]ости 4-х-фунтовые по 16 и 18 пуд, точию по указу оной Кол[л]егии определено те пушки требовать тамо 3-х-фунтовые, в пропорции не убавливая для легкости в весу, чтоб не было помешателства надлежащему действию. Понеже по справке с канторою Адмиралтейской артил[л]ерии показано, что хотя те 4-х-фунтовые пушки в показанной вес вылить и можно, но действием против надлежащей в стрелбе ядром и в клаже пороху быть не могут. И по силе того указа я инако учинить не могу. А что же по требованию Таболской губернской канцелярии вышепомянутые 3-х-фунтовые пушки – 24 да 2-х-фунтовые фалканет на вертлугах – 48 делаютца при помянутых и Екатериненбур[г]ских заводах, тому быть так.

Что же изволите В[а]ше высокородие упоминать, чтоб нам ехать на Екатеринбурх, понеже излишняго в пути пробытия не признаваетца, а понеже и по указу Правительствущаго Сената велено нам следовать до Таболска чрез кое место способнее и ближе, и для того сего сентября 19 дня прибыли мы с командою рекою Камою до села Осы, а оттуды имеем следовать чрез Кунгур до Екатеринбурха. И того ради В[а]ш[е]го высокородия м[и]л[ос]тиваго г[осу]даря моего покорно прошу учинить нам вспоможение в подводах, коих надобно под служителей и припасы с неболшим с триста подвод. И с тех будем отпускать в два или в три отпуска, сколко вдруг подвод можно достать.

Вручитель сего, команды нашей сержант, отправлен в Таболск с ызвестием об нас тамошней губернской канцелярии. И ежели ему от Екатеринбурха по данной от нас подорожной подводы за указные прогоны давать не будут, прошу Вашего высокородия учинить ему в том потребную помощь.

В протчем пребываю В[а]шего высокородия м[и]л[ос]тиваго г[осу]даря моего покорнейший слуга

W. Bering.

Из села Осы в день 21 сентября 1733 году»[74].

Такого рода писем за время экспедиции он напишет сотни – документы Великой Северной экспедиции составили 10 томов! Из письма мы видим, что каждое «приуготовление» требует непосредственного вмешательства командора. Вот где по-настоящему проявился незаметный за громом пушек истинный талант Беринга – не как моряка, а как организатора и снабженца. Тысячи людей на попечении и тысячи дел, которые нужно было продумать, осуществить и контролировать одновременно…

Отбыв из Осы в начале ноября, когда похолодало, экспедиция на санях перебралась в Екатеринбург. Здесь Беринг встречался с уральскими рудознатцами по делам организации железоделательного завода, который позднее будет основан в Якутске. Далее путь экспедиции лежал в Тобольск (зимние путешествия на санях вообще были более удобными, как мы помним, невзирая на сибирские морозы), где их догнали уже упоминавшиеся профессора, которые, в свою очередь, занимались по дороге наблюдениями за погодой и небесными явлениями в Казани и Екатеринбурге – одной из задач экспедиции была организация метеорологических наблюдений в разных областях России. Для этого Академический отряд вез с собой 20 термометров, 4 гигрометра и 27 барометров; кроме того, на инструменты были выделены значительные средства. Первая метеорологическая станция была открыта как раз в Казани, – ей передали термометр, барометр, компас и прибор «для познания ветра».

Наблюдения за температурой и давлением воздуха, ветром, атмосферными явлениями, полярными сияниями, а также гидрологические наблюдения проводили маркшейдер А. Татищев, геодезист Н. Каркадинов, учитель арифметики Ф. Санников и другие. Всего за годы работы отряда было организовано около 20 метеорологических станций, в качестве наблюдателей выбирались местные жители, имевшие склонность к наукам. По ходатайству Миллера и Гмелина Академия наук выплачивала наблюдателям жалованье.

Так что уже к исходу 1733 года все члены экспедиции наконец благополучно собрались в столице Сибири.

Еще летом в Тобольске по распоряжению Шпанберга корабельный подмастерье Коротаев начал строительство корабля для будущей экспедиции отряда Овцына. К зиме судно, названное «Тобол». было практически построено, хотя вряд ли оно отвечало всем строгим канонам кораблестроения. Это была скорее дубель-шлюпка, небольшое судно, предназначенное для речных рейсов (никто еще не представлял, каковы устья сибирских рек!). Двадцать один метр в длину, пять в ширину. На носу, как полагается на военном все же судне – четыре медных пушки-фальконета. Две мачты, чтобы в случае чего поднять паруса. И 12 пар тяжеленных весел – странная конструкция по стандартам тех времен, какая-то допотопная галера. Однако какой полезной она окажется потом!

Беринг и другие офицеры начали детальную подготовку к первой серьезной экспедиции в рамках Великой Северной. Эта экспедиция под руководством Дмитрия Овцына вошла в историю как Обско-Енисейский отряд. Если в задачу Двинско-Обского отряда входило нахождение пути из устья Двины в устье Оби, то в задачу Обско-Енисейского – проход от устья Оби в устье Енисея с нанесением на карту морского побережья.

Нам придется часто отклоняться от жизнеописания нашего главного героя с тем, чтобы коротко описать ход отдельных экспедиций под его началом. Несмотря на то что руководителям отрядов была придана большая самостоятельность, сам план экспедиции и инструкции к ней они получали непосредственно от Беринга. Все это – только части Великой северной экспедиции, и о каждой из них впору написать отдельную книгу. Но без таких описаний не будет понятен весь масштаб громадной цели, поставленной перед Берингом.

Кроме того, руководитель Обско-Енисейского отряда Овцын – один из ближайших соратников Беринга, сыгравший здесь и в дальнейшем огромную роль в жизни командора. Его жизнь и заслуги достойны отдельной книги, настолько ярко в ней проявилась сама суть того времени, да и всей истории нашей страны.

В конце января 1734 года капитан-командор осмотрел практически достроенный «Тобол» – новенькое первое судно своей будущей грандиозной «флотилии», которой Берингу придется командовать через тысячи верст и дней. Экипаж судна состоял из 56 человек – очень много для небольшого суденышка, где и палубы-то обычно не делали. В их число входили подштурман Дмитрий Стерлегов, штурманский ученик Федор Канищев, геодезист Моисей Ушаков, ученик геодезиста Федор Прянишников, рудознатец (геолог) Захар Медведев и другие. Входил в состав команды и иеромонах, которому даже соорудили крошечную каютку для службы – дело предстояло серьезное, опасное, в котором Божья помощь была никак не лишней. Уже в Тобольске в состав команды был включен Михаил Выходцев из «тобольских детей боярских», по торговым делам много ездивший по тундре и знавший местные языки. Большую роль потом сыграл этот боярский сын, без него пришлось бы туго. А пока, поскольку состав экспедиции был уже утвержден, далеко не юного Выходцева удалось взять только «учеником геодезии».

Проводить Овцына пришли сам командор, Алексей Чириков, многие офицеры, академики и даже тобольский губернатор Плещеев. Командиру отряда были даны последние наставления, и через несколько дней Беринг, оставив Свена Вакселя руководить переброской людей и грузов к Усть-Куту, уехал в Иркутск – готовить плацдарм для громадной массы людей, перемещающихся на восток, к далекой цели.

14 мая 1734 г. Обско-Енисейский отряд Овцына с караваном судов вышел из Тобольска. Разлившийся Иртыш, зимой такой неширокий, теперь сиял на солнце, казалось, до самого горизонта. «Тобол» сопровождали небольшие плоскодонные суда (дощаники), на которые было погружено все снаряжение экспедиции. Перед караваном шли гребные лодки (с них осуществлялись промеры фарватера), так что для редких рыбачьих шалашей местных жителей, встречавшихся по пути, появление такой флотилии было событием необычайным. Но в основном берега, заросшие таежным лесом, были тихи и пустынны. Однако Овцын осторожничал на незнакомом фарватере, останавливаясь ночевать на берегу.

После слияния Иртыша с Обью берега раздвинулись втрое – гигантская сибирская река величаво несла свои воды на север, за серый пасмурный горизонт.

1 июня на крутом левом берегу вдруг вырос церковный купол и башенки деревянного острога. Это был Березов – город, одно название которого для современников несло ассоциации, которые для нас эквивалентны упоминанию Колымы или Магадана. Напомним, что именно в Березов был сослан светлейший князь Меншиков, и после смерти здесь, в этом Богом забытом месте, всемогущего князя, баловня судьбы и любимца Петра Великого, прошло всего каких-то пять лет… Впрочем, острог пустовал недолго. По иронии судьбы его следующим узником, как мы помним, стал князь Долгоруков, более всего способствовавший свержению Меншикова.

В Березове Овцын пробыл всего три дня, успев тем не менее направить в Обскую губу две команды. Одну – поскорее устроить маяк (в том числе для Двинско-Обского отряда, который пробивался где-то сквозь льды на поморских кочах и который Овцын ждал уже этим летом) по собственноручно сделанным чертежам и для того доставить лес для строительства. Другую – обстоятельно разведать местность по суше на случай, если придется возвращаться. Как мы видим, Овцын перенял предусмотрительную тактику Беринга, и это еще не раз поможет ему сохранить людей в тяжелейших условиях Заполярья.

11 июня (почти через месяц с начала плавания!) «Тобол» бросил якорь в Обдорске, когда-то цветущем торговом городке, а теперь даже не деревеньке. Можно ли назвать деревенькой четыре караульные избы да несколько летних чумов и шалашей? В Обдорске дощаники были разгружены, а на берегу устроен продовольственный склад.

Стоит напомнить, что на этом пути Овцын не был первопроходцем, как не были первопроходцами и члены Двинско-Обского отряда. Более чем за сто лет до Великой Северной экспедиции там, далеко на севере, в этом, казалось, безжизненном заснеженном краю, вовсю кипела жизнь. В устье Таза, при слиянии его с речкой Мангазейкой, еще в 1601 году был основан русскими колонистами северный Эльдорадо – легендарная «златокипящая» Мангазея, центр торговли пушниной и источник несметных богатств. Русские купцы тогда уже отлично знали дорогу в Мангазею из Архангельска. Говорят, до сотни кочей могло в давние времена приходить оттуда и плавать даже к Тобольску.

Как же получилось, что Дмитрию Овцыну пришлось открывать путь и чертить свои карты заново? Все дело в том, что весть о сказочно богатой пушниной Мангазее вызвала острый интерес на Западе. Европейские купцы правдами и неправдами пытались вызнать путь в Мангазею. Понятно, что в таком климате таможенные кордоны установить невозможно, а потому вся эта пушнинная река (по некоторым сведениям, в Мангазее продавали до 85 тысяч соболей в год!) протекала мимо казны. Мало того, привлеченные запахом наживы, европейские стратеги принялись строить захватнические планы. Так, например, некий Генрих Штаден сочинил план завоевания с севера всей России, уверяя, что для этого понадобится всего 200 кораблей и несколько десятков тысяч солдат. Аналогичный проект был и у небезызвестного англичанина Томаса Чемберлена. Так что уже в 1619 году царским указом морской ход в Мангазею был запрещен, все грузы пошли через Тобольск. А Мангазею буквально «снесли», в приказном порядке основав Новую Мангазею (позднее переименованную в Туруханск). И остались от времен «собольей лихорадки» только отрывочные рассказы да ненецкие предания о Тагаревы хард – «Разломанном городе»…

Плавание по Обской губе оказалось непростым. Дни стояли на удивление жаркие, но вода оставалась холодной и даже поутру замерзала в ведрах. Берег все не кончался. Овцын вел шканечный журнал:

«Июля, 15 дня, – Воздух теплой и туман. Глубина воды от 3-х с половиной до 3-х сажен. Воды в судне дюйм. Командировали от нас ялбот на берег, и ввелено им от нас пойти на берег к тому месту, где видно дым. Ежели сыщутся самоеды то от них 2-х человек привести на судно или уведомиться от них что как далеко впереди от нас натуральный лед и не знают ли чего от посланных от нас на левый берег и правый берег камвоях; а обид им, самоедам, не чинить но поступать ласкою…»

Вообще на протяжении всей экспедиции Беринг требовал уважительного и доброжелательного отношения к местным жителям. Таковы же были инструкции Адмиралтейств-коллегии. Однако, как мы увидим, ситуация «на местах» часто зависела и от характера командира, и от степени враждебности местных, и от разных случайных обстоятельств.

Ненцы сообщили, что до устья еще дней десять пути, но лед в этих местах устанавливается уже в августе. Надо было спешить. В незнакомых местах несколько раз садились на мель – несмотря на размеры великой реки, каждое половодье забивало ее громадным количеством ила и плавуна. У обоих якорей при попытках сняться с мели оторвало лапы. Шли медленно, нанося на карту плоские, еле заметные в тумане берега, благо полярный день позволял видеть далеко в любое время суток. Впрочем, полчища гнуса (кто бывал в это время в Сибири, тот знает) делали любые вылазки на сушу практически невыносимыми – только на середине реки и можно было немного отдохнуть, пока обдувает холодный северный ветер. Очень скоро погода начала портиться. Во время сильного шторма дубель-шлюпка лишилась руля. Лишь 31 июля отряд зашел в устье Таза, картографировал побережье Тазовской губы и установил маяк.

В начале августа стало быстро холодать, повалил снег. Холодная вода на глазах смерзалась в шугу, плоские заснеженные берега сливались с леденеющей водой, затрудняя всякую ориентацию в этом бесконечном белом безмолвном царстве. 5 августа сделали замер долготы и широты – оказалось, заплыли аж за 70 градус северной широты, а моря все не было… Дальнейшее продвижение во льдах на поврежденном судне со сломанным рулем было верхом безрассудства, к тому же нужно было учитывать немалый риск обессилеть и вмерзнуть в лед на обратном пути против течения. А зимовать здесь – в лютый мороз, без привычных лесов, дающих древесину на жилье и обогрев – верная смерть. Так что Овцын скрепя сердце собрал консилиум, как заведено было Морским уставом в таких случаях. В результате решили вернуться. Однако, не желая вот так сдаваться, Овцын отправил группу Стерлегова и Выходцева на ялботе для описания Обской губы. Опасения командира оказались не напрасны: оставленный ялбот был раздавлен льдами и затонул, о чем Овцын узнал весьма нескоро.

На обратном пути на юг на «Тоболе» поставили оба паруса и гребли изо всех сил, стараясь опередить быстро надвигающиеся холода. Судно шло тяжело, бока его были ободраны льдинами, в трюме открылась течь. По замерзающей буквально прямо за кормой реке 4 сентября «Тобол» вернулся в Обдорск. До крепких морозов еле успели поставить четыре избы – можно сказать, городок увеличился вдвое…

Всю зиму и весну 1735 года команда готовилась к новому походу. «Тобол» получил серьезные повреждения. Его требовалось заново осмолить, проконопатить, заделать пробоины, укрепить – теперь Овцын и его команда гораздо лучше понимали, какая опасная и трудная задача перед ними стоит. Один из отрядов благополучно вернулся, а вот ялбот Овцын долго еще высматривал на берегу. Река давно стала, но, может, кораблик не дотянул до Обдорска и вот-вот на горизонте покажется вереница людей, бредущих по льду? Он уже почти потерял надежду на возвращение Выходцева и Стерлегова, как вдруг те появились откуда не ждали – из тундры на оленьих упряжках примчались ненцы и привезли исхудавших, измученных путешественников. От них Овцын и узнал, что ялбот буквально через несколько дней плавания попал в торосовое поле и его раздавило льдом, как скорлупку. Едва сумев вытащить запас продовольствия и оружие, команда с трудом пробивалась к югу. Им повезло встретить кочующих ненцев, иначе не добрели бы, сгинули…

Обдорск того времени был совершеннейшим захолустьем, новости сюда не доходили. Запас провианта и снаряжения так и застрял в Тобольске. Нужно было ехать в Березов – хлопотать, писать письма, гнуть спину, чтобы обеспечить своих людей. Оставив команду, Овцын на самоедских нартах едет в Березов, где узнает, что зря тратил силы и время на маяки для Двинско-Обского отряда – те из Архангельска дошли только до Пустозерска, где и зазимовали. Овцын отправляет к ним двух казаков с проводниками-ненцами, чтобы передать товарищам свежие карты Обской губы, указать маяки и склады с продовольствием (отметим, что путешествие в Пустозерск на оленьих упряжках заполярной зимой никого не смущало). Да и ненцы рассказали, что «приходило из Пустозера назад тому лет двадцеть торговое судно, а при том де был из нас самоедин Адамосюпроев, роду сейзинчей с товарищи, который и ныне жив». Видать, сохранились еще предания о златокипящей Мангазее, и находились отчаянные головы, готовые рискнуть всем ради хорошего барыша…

Бесконечно тянулась долгая полярная ночь. Тьма, холод, завывание ледяного ветра и сводящий с ума заунывный вой березовских собак, о которых красочно написал Василий Зуев:

«Каждой день небывалым там людям наведут чрезвычайную скуку своим воем, которым по всему городу раздается таким образом: сойдутся собаки три или более, перво подерутся, потом начнут выть, что услыша прочие собаки то ж подымут; и так во всем городе сделается такой вой, что из конца в конец переходит, будто караульные перекливаются, крича: С Богом! Ночь начинаем!» Но нескор конец березовской ночи…

Кто бы мог представить, что такое гиблое место таит в себе невероятно грустные и прекрасные романтические истории? И что главным героем одной из них станет именно Дмитрий Овцын?

Но сначала опишем первую. Как уже говорилось, именно в Березове отбывал ссылку и скончался светлейший князь Меншиков. Падение любимца Петра Великого, как и его восхождение к славе и богатству, было стремительным. Петр II подписал указ о ссылке Меншикова с семьей, лишив его всех чинов и орденов. Было конфисковано все громадное состояние фаворита. Меншикова обвиняли в том, что он угрозами принудил царя согласиться на обручение со своей дочерью. Брал взятки, присваивал частные имения. В окончательном протоколе местом ссылки для всего семейства Меншиковых назначался город Березов. Перед отправкой у ссыльных отобрали все личное имущество, включая запасные чулки, гребни и зеркальца. Жена светлейшего, не перенеся несчастий, обрушившихся в одночасье на ее семью, скончалась в дороге.

Свою участь Меншиков и его дети переносили с твердостью. На выданные ему перед ссылкой 500 рублей он выстроил дом и часовню: сам копал землю и рубил бревна. Его дочери Мария и Александра занимались хозяйством. Жителей Березова Александр Данилович поразил своей набожностью, смирением и простотой в обращении.

После роскоши и блеска Петербурга в Березове бывшая цесаревна Мария вела однообразную и томительную жизнь. 12 ноября 1729 года на пятьдесят шестом году жизни Меншиков скончался. Уже 26 декабря, в день своего рождения, умерла и Мария – якобы от оспы, при том что за десять дней до ее смерти Петр II отдал распоряжение о возвращении детей Меншикова из ссылки.

Такова официальная версия, и она кажется далекой от действительности: откуда зимой оспа в Богом забытом Березове? Если бы она и была, то выкосила бы крохотное поселение подчистую. Между тем братья Марии такой участи избежали и вернулись в Петербург.

Есть версия, что вслед за Меншиковыми в 1728 году в Березов под чужим именем приехал князь Федор, сын знаменитого Василия Долгорукого. Молодой князь давно любил Марию. Там они якобы тайно обвенчались, но через год Мария умерла при родах двойни. Ее похоронили вместе с детьми в одном гробу. Эти обстоятельства были раскрыты случайно, когда в 1825 году искали могилу Меншикова. После смерти Федора Долгорукого в березовскую церковь прислали по его завещанию золотой медальон с прядью светло-русых волос. Прядь принадлежала, по всей видимости, Марии Меншиковой.

Великая ирония судьбы, достойная шекспировской пьесы, – почти сразу же после смерти Меншикова, в 1730 году, в Березов был сослан князь Алексей Григорьевич Долгоруков со всей семьей. Причиной ссылки послужила смерть императора Петра II, обрученного с дочерью Долгорукова Екатериной, и воцарение Анны Иоанновны. Долгоруковых обвинили в присвоении ценностей из казны, а затем в государственной измене. Смерть Петра произошла буквально за день до предстоящего обручения с Екатериной Долгоруковой. Императорская невеста, едва не ставшая императрицею, так же как и несчастная Мария Меншикова, в одночасье оказалась нищей ссыльной на краю света.

В Березов Алексей Григорьевич прибыл с женой Прасковьей Юрьевной, четырьмя сыновьями, тремя дочерями и женой сына Ивана Натальей Борисовной, дочерью графа Шереметева. Семью поселили в деревянном остроге, где незадолго до них содержался Меншиков. Привыкшим к роскоши Долгоруковым точно так же пришлось вести убогое существование, выносить голод и зимнюю стужу. Они постоянно находились под надзором солдат, которые сопровождали их даже в церковь. Им строго запрещалось иметь бумагу, чернила, общаться с местными жителями. Престарелый князь с женой не вынесли тяжести ссылки и умерли один за другим в 1734 году. Главой семейства стал Иван Алексеевич. К этому времени Долгоруковы стали пользоваться относительной свободой. Начальник караула капитан Михалевский и воевода Бобровский всячески пытались облегчить участь ссыльных.

Именно в это время в Березов прибыл Дмитрий Овцын. Конечно, появление блестящего образованного молодого офицера, ранее преподававшего морское дело в самом Петербурге и знавшего не понаслышке тысячи мелочей о столичной жизни, не могло не интересовать несчастных пленников. Овцын сдружился с князем Иваном, стал вхож в дом Долгоруковых. И вроде бы при взгляде на него теплели глаза неслучившейся императрицы Екатерины…

Однако и зимой дел у главы Обско-Енисейского отряда было немало. Решив не терять времени, Овцын еще осенью 1734 года отправил на север на нартах с ненцами два отряда – один по левому берегу Оби, другой по правому «для постановления там маяков и следствия берегом подле моря ри проходе нашем к реке Енисею». И они вернулись – а командир одного из отрядов Петр Лапотников и сопровождавшие его ненцы уверяли, что дошли они по правому берегу до самого моря, где материк круто заворачивает на восток! В это даже сейчас верится с трудом – как можно было горстке людей в разгар полярной ночи преодолеть такое гигантское расстояние? Но силе человеческого духа нет предела…

Мучительно долго наступала весна в этих краях. Но едва закончился ледоход, «Тобол» вновь устремился на север. Перед отправлением Овцын послал на Таз новый отряд из 13 казаков. На случай неудачи с открытием морского хода из Оби в Енисей должны они были отыскать тот, старый путь, каким раньше ходили по Тазу в «новую Мангазею» – Туруханск. Говорили, что где-то в верховьях Таза кочи переправляли волоком, как когда-то «из варяг в греки»…

Бичом полярных экспедиций того времени была цинга, которую тогда считали заразной и не знали, как лечить. За зиму 1735 года в Обдорске, к счастью, никто из команды не умер, но кое у кого признаки болезни наблюдались. Во второй поход люди вышли ослабленными. Да, берега были уже разведаны намного лучше, и экспедиция шла по знакомым местам. Однако лето выдалось на редкость холодным, в небе висели низкие тучи, проливаясь на землю ледяным дождем, смешанным со снегом. Лед, сошедший с верховьев, не растаял, а, достигнув устья, застрял там непроходимой ледяной стеной. Пробиться сквозь беспорядочное нагромождение торосов не было никакой возможности. Восемь дней простоял «Тобол» в устье Оби в надежде, что вот-вот ветер взломает ледяную преграду и вынесет льдины в море. Но этого не случилось. В довершение несчастий от цинги начали слабеть и один за другим гибнуть люди. 17 июля 1735 года июля умер плотник Леденцов, затем – матрос Шаламов, солдат Петр Плотников, рудознатец Медведев…

Цинга – коварная болезнь. Прежде всего она лишала сил, лицо желтело, глаза слезились, рот покрывался язвами и не в силах был принимать пищу. Остальные члены команды были слишком больны, чтобы плыть дальше, даже если бы случилось чудо и проход к морю вдруг открылся. Вопрос на самом деле был в том, сможет ли обессилевшая команда довести «Тобол» обратно и сколько еще людей умрет в пути…

Снова пришлось созвать консилиум. С тяжелым сердцем решили опять отступить, поскольку «одержимы были тяжкою цынготною болезнью от тягчайшего воздуху, в котором числом было больных на судне 38 человек… Наверху в правлении судна токмо были один квартирмейстер да геодезии ученик да рядовых двенадцать человек» – то есть в строю оставалась едва ли четверть команды.

На обратном пути остановились в Семиозерном урочище, где оставался склад. Отдохнули, ненцы-проводники насобирали хвои с карликовых елочек, и, как Овцын записал в журнале, «питье топленой ели» буквально на глазах вернуло команду к жизни. Однако о том, чтобы вернуться к устью, не могло быть и речи: по Оби уже шла, на глазах смерзаясь, ледяная шуга. На удачу, мимо проходили ненцы со своими стадами. Овцыну удалось уговорить их взять с собой прапорщика Переводчикова с десятью солдатами – выйти навстречу архангельским судам для установки маяков. Он все еще верил, что Двинско-Обский отряд вот-вот пробьется сквозь льды и выйдет в устье Оби, но, увы, он не найдет дороги в ледяном безмолвии…

А «Тобол», расталкивая льдины веслами, взял курс на юг. Как ни устали люди, «Тобол» даже не остановился в Обдорске – Овцын спешил напрямую в Березов. 1 сентября 1735 года «Тобол» бросил якорь у пристани. Успели!

Да только недолгой была радость – пришло донесение от Переводчикова. Ненцы взбунтовались, везти моряков отказались, избили и бросили в тундре. Голодные, обмороженные, остатки отряда добрались до ближайшего поселения и оттуда послали донесение. Нужно было разбираться. Кроме того, истек отпущенный Обско-Енисейскому отряду срок изысканий. Более полномочий продолжать экспедицию не было – а значит, Овцын не мог требовать от властей помощи в снаряжении и прокорме экспедиции. Одно радовало – Прянишников вернулся с подробным отчетом, да таким, что еще сто лет по его картам будут налаживать путь на Енисей…

По данной Овцыну инструкции тот должен был с отчетом возвращаться в Петербург. Решение нужно было принимать быстро. Кое-как подлатав многострадальный дюбель-шлюп, Овцын по смерзающейся Оби пришел в Тобольск, справедливо рассчитывая, что там «Тобол» отремонтируют лучше для третьей попытки – он был уверен, что добьется разрешения еще раз испытать судьбу и исполнить порученное дело.

5 октября судно вернулось в Тобольск, откуда Овцын отправился в Петербург с рапортом о ходе экспедиции. В столице ему удалось добиться разрешения не только на продолжение экспедиции, но и на строительство второго судна. Узнал он и о судьбе Двинско-Обского отряда: как мы уже знаем, в первый же год руководителей отряда отстранили с разжалованием в матросы, и на следующий год туда был назначен один из лучших штурманов русского флота – Степан Малыгин. Оттого и пошла задержка.

Все складывалось поразительно благополучно. Доклады Овцына приняли благосклонно, дали новых опытных помощников – штурмана Федора Минина (хотя тот, как мы знаем, всячески этому назначению сопротивлялся), а для второго судна – командира, штурмана Ивана Кошелева. Выделили средства. В инструкции, которую он вез, было сказано: «Ежели что и сверх данной инструкции к пользе интереса ея императорского величества будет, то исполнять и куда нужна будет посылать». Это был настоящий карт-бланш! Как на крыльях летел Дмитрий Леонтьевич в Тобольск – горький вкус неудачи, казалось, остался позади…

Однако и третья попытка оказалась неудачной. Второе судно достроить не успели – весна выдалась такой ранней и теплой, что Овцын решил не терять времени на ожидание и 23 мая 1736 года вышел в новое плавание на одном «Тоболе». Всего с Овцыным в плавание отправилось 50 человек. «Тобол», двигаясь на север, шел вдоль правого берега Оби и 5 августа достиг широты 72°40′. Но, несмотря на запас времени, на разведанную дорогу, на маяки, на склад в Семиозерье, суровый Север не желал так просто сдаваться. Снова появились льды, намертво сковав путь. Снова «Тобол» затерло – «и всегда были в великих льдах, которые назади себя оставляли, ревнуя неотменно ко исполнению порученного нам дела. Льды достигали саженей по 6 и 7, зело твердостью застарелые».

Вроде бы берег начал заворачивать на восток, но 15 августа сплошные ледяные поля простерлись до самого горизонта, без единого просвета. Что делать? Зимовать здесь – или в который раз возвращаться с неудачей? Как ни было горько, они снова приняли решение вернуться. Впрочем, в эту экспедицию никто из команды цингой не заболел – командир перенял ненецкий опыт и принял меры…

25 сентября 1736 года «Тобол» вернулся в Березов. Надо думать, настроение у Овцына было невеселое – трижды пытался он пробиться сквозь льды и трижды терпел неудачу. На этот раз неудачи быть не должно! В ноябре Овцын едет в Обдорск проследить за ремонтом «Тобола» – и тут его ждет неожиданная радость: хоть и не морем, а сушей, но встретиться с ним приехал Степан Малыгин – новый командир Двинско-Обского отряда!

Малыгин слыл человеком жестким и, по слухам, за малейшую провинность наказывал своих людей кошками – многохвостыми плетьми. Впрочем, после того, как его предшественников разжаловали в матросы, основания для крутых мер у него, скорее всего, были. В ту зиму ему удалось сдвинуть с места свой отряд и довести его до устья речки Кары, однако там, как и Овцыну, дорогу ему преградили непроходимые льды. Поэтому Малыгин, оставив людей зимовать, выехал вдоль берега Оби искать путь посуху. Как же, должно быть, рады были наконец встретиться два командира – ожидание такой встречи после стольких лет лишений почище встреч с родными людьми! И как много на самом деле сделал Дмитрий Овцын для успеха Двинско-Обского отряда, не жалея собственных сил на устройство маяков и складов, отправку людей, передачу карт…

К этой, четвертой по счету попытке покорить северные льды Овцын готовится очень серьезно. Вернувшись в Березов, он сам занимается постройкой бота, который решили назвать «Обь-Почтальон». Разрабатывает маршрут – ничто не должно вызвать губительной задержки! Федору Прянишникову весной 1737 года было поручено опять вернуться на Енисей разведанным им путем, и спуститься оттуда к устью, ставя магазины с провиантом и маяки, и там ждать встречи с товарищами. Другому своему соратнику, Выходцеву, Овцын приказал в новом сезоне обследовать тундру вдоль Обской губы, снарядив для него караван в 170 оленей.

Этой зимой, проведенной в Березове, Овцын сильно сближается с опальным князем Иваном Долгоруковым. Должно быть, особо томительно тянулись вечера; их проводили за картами у воеводы Бобровского. Молодой князь стал сильно выпивать, во хмелю делался невоздержан на язык и без опаски честил императрицу и всех ее приспешников. Думал, должно быть, что уж и так на край света сослали – кто его здесь услышит? А услышали.

Тогда же, видимо под хмельком, случилась неприятность. Пару раз в Березов приезжал по своим делам местный подьячий, некто Тишин. Конечно, в таком месте все всех знали, так что был он знаком и с князем Иваном, и с его сестрой. Как-то, изрядно приняв на грудь, подьячий забыл про приличия и начал к ней приставать. Видимо, это было настолько неприятно, что девушка пожаловалась Овцыну, а тот крепко избил зарвавшегося воздыхателя.

Были ли Екатерина Долгорукова и Дмитрий Овцын действительно влюблены? Подтвержденных фактов нет, но это весьма вероятно. Бывшей императорской невесте, прозябавшей в этом Богом забытом месте, можно было от души посочувствовать. Но и не только: по словам очевидцев, Екатерина сохранила и красоту, и гордость, и достоинство, отгородившись от реальности маской молчаливой надменности, – а реальность ее была беспросветной, как березовские полярные ночи. Но она была молода, а Дмитрий Овцын был единственным молодым образованным человеком из Петербурга за долгие годы и на тысячи верст вокруг. Судя по его портрету, молодой офицер отличался красотой, а ореол первопроходца и его целеустремленность и лидерские качества не могли не вызывать восхищения, тем более что дела Обско-Енисейского отряда были, пожалуй, единственно значимым, что происходило в Березове с самой смерти родителей Екатерины.

Досадное происшествие быстро забылось, но, как оказалось, имело далеко идущие последствия.

А пока наступала весна, солнце отогревало сердца и берега, река с грохотом и треском вскрывалась, освобождаясь от ледяного плена.

Овцын готовился к новому походу как к последнему шансу. На этот раз непременно получится! Новый бот «Обь-Почтальон» в июне 1737 года пришел из Тобольска и он взял его себе, доверив «Тобол» Ивану Кошелеву. 29 июня оба бота, приняв на борт 70 человек, вышли на простор Оби. За июль прошли уже проторенным маршрутом Обскую губу и двинулись дальше – туда, где берег уже начал заворачивать на восток, к Енисею. 7 августа на широте 74°02′ суда вышли в открытое море. Но тут на пути снова встали ледяные торосы.

Неужели и в четвертый раз придется вернуться ни с чем? На острове (сейчас – остров Шокальского) мореплаватели соорудили маяк. Но вот ветер начал отгонять лед от берега, образуя узкий проход – появился шанс пройти! На совещании было принято решение повернуть к востоку. Отчаянно надеясь на удачу, моряки скользили вдоль берега, лавируя между льдинами, и уже 16 августа 1737 августа суда обогнули мыс Мате-Сале (Тупой мыс) и направились к Енисейской губе.

Льды расступились, и путники увидели стада китов, радуясь величественному зрелищу. Попались на глаза и белухи, коих моряки раньше не встречали и дивились, что за невиданный зверь такой: «Ушей нету, а только одне дырки. Шеи нету тое, туловище поперек толще, к голове покатее и к хвосту гораздо тонее…» Так они плыли, торопясь и тревожась, пока берег вдруг не завернул круто к югу. Неужели наконец-то, после стольких неудачных попыток, удалось выполнить задачу – и это и есть устье Енисея? Так и оказалось: 31 августа 1737 года экспедиция вошла в Енисейский залив, где почти сразу встретилась с отрядом Прянишникова, который с самой зимы тоже посуху пробивался сюда, к устью, чтобы встретить своего командира, как и было задумано. Сколько, должно быть, ликования и радости чувствовали все до единого!

Вблизи устья реки Гольчихи, где стараниями местных властей и Прянишникова был устроен продовольственный склад для экспедиции, путешественники пополнили запасы и пустились в плавание вверх по Енисею. Однако до первого города на Енисее, Туруханска, подняться уже не удалось. В начале октября начался ледостав и пришлось встать на зимовку. «Обь-почтальон» укрыли в устье реки Антгутихи, не дотянув до города всего 30 верст. Отставший «Тобол» укрылся в реке Денежкиной.

С четвертой попытки невероятная по своей смелости и сложности задача – одна из основных задач Великой Северной экспедиции – была выполнена. Это была долгожданная, трудная и оттого такая важная победа.

Команда обоих ботов по льду Енисея на присланных за ними санях добралась в Туруханск. Там Овцын провел зиму 1738 года, набираясь сил и составляя рапорты командиру и Адмиралтейств-коллегии. Победы окрыляют, и вот уже Овцын задумывается, а не пойти ли теперь на следующий год из Ениссея в Лену – навстречу Ленскому отряду.

А вот и новая радость – сюда же, в Туруханск, живым и невредимым добрался и второй высланный Овцыным на разведку еще в прошлом июле отряд Михаила Выходцева. И тоже полностью выполнив порученное задание – больше трех тысяч верст прошли первопроходцы по приморской тундре между двумя великими сибирскими реками, проведя точную геодезическую сьемку. Тундра в этих местах пересечена множеством речек и озер, и для того посуху вез Выходцев с собой на нартах лодки, а когда путь преграждала вода – плыл на лодках, погрузив на них нарты…

Материалы Выходцева и Прянишникова, полученные с таким трудом, представляли громадную ценность. Чего только стоит вот такое упоминание «Восточнее Речишного зимовья, вдоль морского берега в горах имеется много каменного масла…» Овцын не придал этому значения, не упомянул в своем рапорте. Много позже, разобрав добытые образцы, об этом напишет академик Гмелин, участник Академического отряда. Но именно с этого момента, можно сказать, были открыты месторождения нефти Западной Сибири – важность этого мы сейчас все понимаем. Но тогда – тогда еще эту важность никто не осознавал.

По заданию Адмиралтейств-коллегии отряд Овцына должен был по окончании плавания в Енисей заняться исследованием земель к востоку от устья Енисея. Выполнение этой задачи – пройти сколько возможно навстречу Ленскому отряду – Овцын поручил штурману Федору Минину, под командование которого был передан бот «Обь-почтальон». Сам командир, окрыленный предвкушением триумфа, на стареньком уже «Тоболе» по окончании ледохода направился в Енисейск с отчетом об экспедиции. Оттуда Овцын выехал в Петербург – давать отчет Адмиралтейств-коллегии о первом крупном успехе Великой Северной экспедиции. Его сопровождали Выходцев и еще несколько членов команды.

Тем временем из далекого Охотстка, куда к тому времени уже добрался Беринг, скакал гонец с благодарственным и трогательным письмом командора к своему верному сотратнику. Вот оно:

«Государь мой Дмитрей Леонтьевич,

Желаю Вам здравия и благополучия на множество лет.

А мы с камандою обретаемся в Охоцку, за помощию Божиею, в добром здоровье. За писание Ваше, отпущенное от 14 декабря прошедшаго 737 году, а в Охоцку полученное июля 31 чисел сего 738 году, в котором (кроме полученных от Вас того ж числа репорту) объявляете о счасливом на судах от Обского устья чрез Северное море вь Енисей-реку Вашем прибыли, благодарствую. И веема радуюся о таком благополучном и еще до сего не обретенном, ныне же счасливо Вами сысканом новом пути. При чем и Вам о том Вашем благополучии поздравляю и прошу, дабы я и впредь приятным Вашим уведомлением оставлен не был, чего охотно слышать желаю.

Я иного к Вам писать не имею. Токмо объявляю о господине капитане

Шпанберхе, что он из Охоцка в надлежащей ему ваяж з Божиею помощию уже отправился в минувшем июня 18 числе сего году благополучно.

В протчем остаюсь

Ваш охотны слуга

W. J. Bering.

Охоцк, августа […] дни 1738 году»[75].

Письмо это Овцын так и не получил. Едва достигнув Тобольска 13 сентября 1738 года, он был арестован за государственную измену – якобы топтал он ногами деньги с портретом государыни. На самом же деле под изменой подразумевались дружеские отношения с опальным Иваном Долгоруковым и участие в «нескромных речах». Пока Овцын и его команда пробивались сквозь северные льды, над князем сгустились тучи. Последовал ряд доносов (в том числе уже известного нам Тишина, придумавшего на ровном месте заговор против государыни) о том, что березовские узники «вели нескромные речи» про Анну и Бирона. Доносы достигли Петербурга, и в апреле 1738 года князя Ивана заключили под стражу, в августе вместе с братьями увезли в Тобольск и посадили в тюрьму. Молодых князей сослали: Алексея и Александра – на Камчатку, Николая – в Охотск. Трех княжон, включая царскую невесту Екатерину, заточили в женские монастыри.

Вскоре Ивана увезли в Новгород и там колесовали. Одновременно было репрессировано более 100 березовских жителей, включая воеводу Бобровского и начальника охраны ссыльных майора Петрова, проявивших сочувствие к Долгоруковым. Среди них оказалась даже некая вдова Анисья, чья вина заключалась только в том, что она однажды принесла поиграть младшему из братьев Долгоруковых «двух малых утенков». Страшной, воистину страшной в своей слепоте и жестокости была российская Фемида!

К счастью, успех Овцына все же спас его от каторги – местные правоохранители не рискнули сразу причислить его к «заговорщикам». Продержав несколько месяцев в тюрьме, его, конечно, в итоге осудили. К счастью, эта неторопливость сослужила хорошую службу – Беринг, получив известие о судьбе своего соратника, успел похлопотать за него. 20 января 1739 года по решению суда Дмитрий Овцын был разжалован в матросы «за некоторую вину» и отправлен под конвоем в Охотск, в отряд Беринга.

Тем временем 4 июня 1738 года бот «Обь-почтальон» под командованием Минина вышел из Туруханска и направился для обследования берегов Таймырского полуострова к востоку от Енисея. В состав отряда входило 57 человек. В этот поход морякам удалось, миновав мыс Ефремов Камень, достичь, хотя и с большими трудностями, того места, откуда берег стал уклоняться к востоку. 16 августа моряки достигли широты 73°07′, где открыли группу каменистых островов, которые Минин назвал Северо-Восточными. Продвинуться дальше путешественникам не удалось – они были задержаны грядою сплошных льдов. Попытки продвинуться вперед были совершенно бесполезны; 30 августа мореходы повернули назад и 7 сентября вошли в устье Енисея. Укрыв бот в речке Курьей, участники экспедиции остановились в зимовье Исакова.

Во время зимовки Минин составил карту Енисейского залива. Эту карту и рапорт об окончании похода 1738 года он отправил в Петербург. Летом 1739-го он повторил попытку обогнуть Таймыр, но она оказалась еще более неудачной. По вине местных властей для экспедиции к началу навигации не успели подготовить запас продовольствия, поэтому выйти в море Минину удалось лишь в начале августа. Экспедиция дошла лишь до устья Енисея, где была надолго задержана штормом. Дело шло к зиме, и Минин принял решение о возвращении. 1 октября «Обь-почтальон» бросил якорь в Ангутском заливе. Экипаж судна возвратился на зимовку в Туруханск.

В январе 1740-го из Туруханска на север отправилась сухопутная экспедиция под руководством Стерлегова. 22 марта группа на собачьих упряжках добралась до Северо-Восточных островов, где выполнила астрономические определения. Продвигаясь в северо-восточном направлении, отряд миновал устье Пясины и в середине апреля достиг мыса (впоследствии названного мысом Стерлегова) на широте 75°26′. На мысе был построен маяк из плавника, под ним оставлено письмо с отчетом о работе партии. Второй маяк был установлен Стерлеговым на обратном пути на 75°10′. Во время этого похода Стерлегов нанес на карту участок берега Таймыра, начиная от устья Енисея.

В устье реки Гольчихи группа Стерлегова встретилась с морским отрядом. Выйдя из Енисейского залива и двигаясь на северо-восток, Минин 17 августа миновал устье Пясины и открыл россыпь мелких островов, позднее получивших название «шхер Минина». Судно дошло до 75°15′ с. ш., дальше путь преградили льды. Повернув назад, «Обь-Почтальон» 27 августа вошел в Енисей и встал на зимовку в Дудино.

В связи с безрезультатностью морских походов восточнее Пясины весной 1741 года Адмиралтейств-коллегия приняла решение о прекращении работы отряда. 4 августа «Обь-Почтальон» прибыл в Енисейск, откуда Стерлегов направился в Петербург с рапортом.

Летом 1742 года Минин предпринял еще одну попытку пройти на восток. Во время плавания на дубель-шлюпке «Тобол» он встретился на Енисее с начальником Ленско-Енисейского отряда Харитоном Лаптевым, который сообщил, что остававшийся неснятым участок побережья между Хатангой и Енисеем им и Семеном Челюскиным уже описан. Минин вернулся в Енисейск. В начале 1743 года Минин и Лаптев направились в Санкт-Петербург. В пути Минин заболел и прибыл в столицу 8 октября 1743-го, всего на полтора месяца позже Лаптева. После возвращения из экспедиции он был вовлечен в многолетнее разбирательство по жалобам подчиненных, в первую очередь штурмана Стерлегова и местных жителей, обвинявших его в пьянстве, жестокости и самоуправстве. В 1749 году Федор Минин был отдан под суд и разжалован в матросы на два года.

За годы работы отряд Овцына – Минина описал и нанес на карту восточный берег Обской губы, Тазовскую и Енисейскую губу, берега Енисея и Оби, западный берег полуострова Таймыр, а также ряд островов. На основании сделанных отрядом описаний была создана итоговая карта побережья Северного Ледовитого океана и Западной Сибири.

За эти бесценные знания, как и за вечную свою славу, первооткрывателями была заплачена очень горькая цена. И это было только начало…