Я смотрю на Юлю. Она на меня.

– Ну как ты? – спрашивает подруга. – И… мне надо кое-что тебе сказать.

– А это кто? – шепчет Вика.

– Скоро подойдёт мама, – предупреждаю Юлю, не обращая внимания на соседку по палате.

– Да, я видела её в коридоре. Она мне и сказала, в какой ты палате. София-Евгения, она, кстати, тебя звала.

– Да? Зачем? – спрашивает недогадливая Макака – ясно же, что Юля пытается её выманить из палаты.

– Какая разница, сходи. Только не потеряйся! – принимаю правила игры, предложенные Юлей. – И… – смотрю на Вику.

К счастью, та догадливее, чем моя сестра, и легче на подъём, чем я, – у неё травма руки.

– Пойдём, мне тоже надо, – Вика откидывает одеяло и лезет под кровать доставать тапки.

– К моей маме? – хмурится Макака, не понимающая, что происходит.

– Ага, пожаловаться, что к моей соседке ходит толпа, а ко мне никто… В туалет, дурында.

– Сама ты.

Наконец они, переговариваясь, выходят из палаты.

– Так и начинается крепкая дружба, ты так не думаешь? – усмехается Юля, прикрывая за ними дверь. Такая же беззаботная и весёлая, как всегда, но вот руки выдают волнение: мнут, практически рвут пакет, который она держит.

– Апельсины. Во всех фильмах в больницу носят апельсины, – кладёт пакет на тумбу, где совсем недавно стоял подарок от Сенсея.

– Дураки. Лучше бы мандарины – их чистить легче.

Юля вымученно смеётся. И садится не в ноги ко мне, как Макака, а на стул для посетителей. Хлипкий и шаткий.

– Извини, – наконец говорит Юля.

Мне очень хочется верить, что она просит прощения за случай на тренировке, но я всё равно уточняю: «За что?» Ответа не получаю.

По коридору с грохотом проезжает медицинская каталка. Мы обе вздрагиваем.

– Операция как… больно было? – Юля косится на мою ногу.

Нахожу в себе силы ухмыльнуться:

– Не знаю, меня же усыпили.

– А, ну да, – говорит Юля.

Мы снова молчим.

– Я думала, ты мне напишешь, – прерываю тишину первая. Я и правда ждала хотя бы сообщения от неё. Пару раз хотела написать сама. Но наш чат за последние дни так и не пополнился ни одним сообщением.

– Я… – Взгляд Юли, как солнечный зайчик, бегает по палате – не поймёшь, куда дальше прыгнет. Только на меня никак не приземлится.

– Ты… – поторапливаю: неизвестно, когда мама вернётся.

– Я испугалась. Когда ты упала. Ты так кричала, – Юля вжимает голову в плечи.

Я приглядываюсь – нет, не показалось: под красными глазами синие круги, признаки слёз и недосыпа.

– Но ты ведь толкнула меня специально, да?

Я думала об этом до операции и после. Пыталась списать на несчастный случай – столкновения в танцах не редкость. Допускала, что она могла сердиться, что я увела, точнее, вернула себе Демьяна, ещё и наложилась усталость от необходимости тренироваться с нами. «Она не нарочно, – уверяла я себя. – Просто нелепая ошибка. Повернулась не туда – подумаешь, бывает».

– Я не… Прости, я не думала, что это приведёт к травме. Злата, это на каком-то автомате произошло, честное слово. Я так злилась на тебя, на Степаниду… Она же сама признала, что это моё танго, что я лучше! Ты просто не представляешь, сколько раз, пока тебя не было, она говорила: «А Злата бы уже сделала!» – и заставляла меня повторять снова и снова. И мне вдруг захотелось показать, что ты не безупречна.

От услышанного больно. За неё и за себя. Я знаю, какими колкими бывают слова Степаниды, но волнует меня сейчас совсем другое.

– Сенсей подарил мне альбом с фотографиями. Часть ему подкинула Макака, а некоторые явно кто-то другой. Ты?

Юля вздрагивает. Мне вдруг очень хочется, чтобы прямо сейчас пришла мама и я не слышала ответа. Потому что, как я и думала, Юля говорит: «Да», а потом добавляет:

– Ему… И тебе.

В палате открыто окно, но, несмотря на это, я ощущаю себя рыбой, выброшенной на берег, – в мои лёгкие перестаёт поступать кислород. Сенсей рассказывал, что мировой рекорд по задержке дыхания – двадцать четыре минуты, но в среднем уже через три-четыре минуты человек теряет сознание. Интересно, сколько выдержу я.

Намного меньше.

Шумно выдыхаю.

И впервые за всё время нашей… дружбы… вижу, как Юля плачет.

Мне больше не надо задавать вопросы, потому что она всё рассказывает сама, захлёбываясь слезами, теряя окончания слов, шепча что-то так, что разобрать получается с трудом. Хочется накричать на неё, чтобы говорила чётче: она себе выговаривается или всё-таки мне? Но я слушаю молча, покусывая губу.

– Сначала я просто хотела пошутить, а потом ты, такая невозмутимая и вечно уверенная в себе, начала пугаться и… Я не знаю, что на меня нашло. Просто мне очень хотелось оказаться на твоём месте. Танцевать как ты, чтобы быть в призах, чтобы мой партнёр меня поддерживал, а не пытался сбежать, как только появляется возможность. Чтобы родители были за меня, а не спрашивали после каждого провала, за что они платят деньги; что лучше бы я пошла в экономический колледж, а не тратила время на танцульки, раз я бездарность. И мне показалось, что это мой шанс. Что с Демьяном я смогу проявить себя, ну и что мы не только на паркете станем парой.

– Степанида запрещает отношения в парах, – зачем-то напоминаю я.

Юля на миг замирает, потом кивает.

– Да. Я это знала, но… Так ревновала его к тебе. Глупо, он всё равно меня отшил, а у тебя как раз Сенсей появился, – она сделала паузу. – Я ему написала тогда. Ну, когда ты мне профиль скинула. Мол, если он тебя обидит…

Удивительная забота. Правильно, обижать меня – это же её «зона ответственности».

– И что он тебе ответил? – зачем-то спрашиваю. – Прислал смеющийся смайл?

– Заверил, что ни за что и никогда, – Юля противно шмыгает носом. – Может, если бы не это, я и не отправила бы те фото. Когда он попросил помочь с сюрпризом, я несколько дней искала подходящие. Все папки на ноуте и на телефоне перерыла. И в последний момент прикрепила ещё несколько, ну из тех. Типа случайно. Даже не верила, что он их вставит. Просто… У вас всё было так идеально, что…

– Тебе стало завидно, – договариваю за неё.

Юля закрывает лицо рукой – пытается то ли остановить слёзы, то ли выдавить глаза.

Потом мотает головой из стороны в сторону.

– Нет, ну капельку – да… Просто. Он так тебя поддерживал, так восхищался тобой. Ты с ним такая уверенная стала. Начала снова про танцы говорить. А ещё всё больше отдалялась от меня.

– То есть если бы я… – Не была такой дурой. – Если бы я увидела и спросила, откуда у него фотографии, это бы снова сблизило нас? Ты серьёзно?

Юля наконец отнимает руку от лица и смотрит на меня опухшими глазами:

– Думаешь, мне нравилось тебе врать? Ты же… моя лучшая подруга.

И это так смешно звучит после всего сказанного раньше, что я истерично хохочу, сгибаясь пополам. Смех мешается со слезами, а в груди как будто сидят и квакают лягушки – иначе почему она так сильно дёргается и боль отдаёт куда-то под рёбра.

Мне требуется пять минут, а может, полчаса или вечность, чтобы успокоиться, выпрямиться и произнести:

– Ты сейчас серьёзно? После всего… Ты даже наняла кого-то, чтобы меня облили газировкой! Хотела, чтобы у меня сердце остановилось или волосы пришлось сбривать?

– С газировкой – это не я! Просто совпадение, пранк какой-то. Ну правда, я сама тогда за тебя испугалась.

Я хмыкаю, больше не веря ей. Юля снова начинает плакать. И я ещё сильнее ненавижу эту палату, её облезло-жёлтые стены, на которые наносят и наносят краску. Так много, что в итоге она просто отваливается, оставляя дыру.

Наша многолетняя дружба с Юлей сейчас как эта стена – слои лжи отваливаются, являя на свет всю неприглядную сущность.

Именно в этот момент в палату заходит мама. Смотрит на меня, потом на Юлю и – кто бы сомневался – бросается её утешать:

– Юлечка, милая, ты чего? Не переживай, я говорила с врачом – всё заживёт. Ты ни в чём не виновата!

Я смотрю на маму, успокаивающую Юлю, и не чувствую ничего, кроме солёной крови из прокушенной губы.

* * *

На часах почти два часа ночи, а я всё ещё не сплю. Уснёшь тут…

Днём, после признания Юли, у меня даже не было времени обдумать всё как следует: сначала пришла мама, потом начался обход врачей, процедуры… В девять вечера – детское же время – медсёстры заставили погасить свет. Потом пару раз приходили и ругались из-за включённых телефонов и в итоге оставили дверь в палату приоткрытой.

Смотрю на полоску света. Она проходит тонкой линией через всю палату, почти до окна, замирая у стола, который к тому же освещает уличный фонарь. Эх, добраться бы туда – можно было бы спокойно рассмотреть фотоальбом от Сенсея, но костыли мама обещала привезти только завтра. Можно попробовать дошагать и без них, но – страшно. И шумно, особенно если свалюсь на пол.

Приходится вооружаться телефонным фонариком и изображать из себя снежный сугроб, где вместо снега – больничное одеяло.

Держать фонарик, одеяло и фотоальбом – почти «миссия невыполнима», но я кое-как справляюсь.

Первые страницы пролистываю быстро – я их уже видела. «Послание от Юли» тоже. Замираю на странице с нашими с Сенсеем селфи и сканом письма от руки. Читать на глянцевой, бликующей от света фонарика бумаге сложно, но я не сдаюсь и всё-таки разбираю весь текст, от которого начинает щипать в глазах.

Злата!

Мне казалось, что мы живём в параллельных вселенных, даже учась в одном классе. Я не помнил, когда мы последний раз разговаривали и о чём. А потом ты снова ворвалась в мою жизнь. Мне ужасно не хотелось пускать в неё тебя: ты всегда и во всё вносишь очень много шума. И я ещё не забыл, каково это – быть Олафом. Но как я ни пытался закрыть дверь перед тобой, ты всё равно нашла «пожарную лестницу» ко мне. Это сбивает с толку, но одно я знаю точно: в этот раз я не хочу упускать тебя из вида.

Я перебрал множество фотографий, и оказалось, что мы всегда были рядом. Кроме твоих танцев. Я знаю, как это важно для тебя, и надеюсь, что ты снова вернёшься к ним (даже если это означает, что тебя постоянно будет обнимать другой: ты точно не хочешь подумать над одиночными танцами?). А я буду рядом с тобой, чтобы тебе больше никогда не было страшно.

P. S. А теперь переверни страницу!

Переворачиваю, чуть не выронив телефон из руки, придерживающей одеяло над головой. И всё-таки роняю его, не сдержав смеха. Кое-как размещаю телефон фонариком вверх на кровати и ещё раз рассматриваю страницу. На ней Сенсей пытается отобрать у сестры куклу Эльзы. А внизу подпись: «Она должна была быть твоей, но, как видишь, отобрать не получается. Если захочешь – куплю тебе другую».

Засыпаю, обняв альбом. Скоро всё будет хорошо.