Я записываю на видео, как танцуют Юля и Демьян, подмечая ошибки и шероховатости. Теперь мне предстоит запомнить программу. А Юле – найти нового партнёра… Её «бывший», как оказалось, свинтил сразу, как она встала в пару с Демьяном. Он уже года два порывался это сделать, так что ничего удивительного.

Но как бы ни успокаивала меня подруга (кто ещё кого успокаивать должен был!), мне было очень неловко.

– Да всё в порядке, что ты, ну! – Юля трясла мои щёки, будто я огромный хомяк, пытаясь меня развеселить. И вообще удивительно спокойно восприняла моё признание, что я хочу вернуться в танцы – и в пару с Демьяном. – Я хоть вздохну спокойно. Будешь теперь ты за прогулы отдуваться!

Но отдувались в итоге мы все: вместе с Демьяном ко мне переходили уже поставленные программы, которые Степанида демонстрировала на Юле. Больше всех страдал Демьян, сначала делая прогон танца-демонстрации с Юлей, а потом оттачивая его со мной.

На это подруга тоже, на удивление, реагировала абсолютно спокойно:

– Это лучше, чем тренироваться соло, пока нового партнёра не найду. Тем более Степанида не берёт с меня плату за эти, считай, индивидуалки.

Правда, со временем её помощь требовалась всё реже, но Юля продолжала сидеть в зале, дожидаясь, пока мы закончим.

Вот и сегодня её «смена» уже окончена, а нам с Демьяном ещё кружить и кружить по залу под окрики Степаниды.

– У меня болит всё, – шепчет Демьян, притягивая меня к себе.

Сил отвечать нет, поэтому я только киваю.

Наконец музыка заканчивается, и мы останавливаемся, тяжело дыша. Демьян сползает по стене на пол возле Юли. Та не глядя передаёт ему бутылку воды. Кажется, свою, хотя там где-то должна быть и его. Но ему без разницы – пьёт, а потом ещё и льёт себе сверху на голову. Затем отряхивается, как мокрый пёс. Брызги летят на Юльку, она смеётся. Хочу к ним присоединиться, но меня ловит Степанида:

– Так, стоять. Встань ещё раз для танго, – и сама занимает место «партнёра». А потом двигает своей ногой мою вбок, заставляя сильнее прогнуться. Уставшие мышцы пронзает боль, но я только сжимаю зубы.

Лучше эта боль, чем та, которую я испытываю каждый день, глядя на Сенсея.

Нас словно отмотало к настройкам прошлого года – между нами ничего. Мы не здороваемся, не взаимодействуем и стараемся лишний раз не пересекаться друг с другом. Только если раньше это было естественным, как дышать, то теперь… Это такая напряжённая тишина, что весь класс с замиранием следит за происходящим – и даже Алиса не радуется. Наоборот, как будто сторонится Сенсея.

Иногда мне так и хочется ей сказать: «Правильно делаешь, он псих, бешеный сталкер. Берегись!»

А потом он приходит с очередным синяком – на скуле, предплечье или во всё бедро (замечаю на физкультуре, где он, видимо, по привычке носит короткие шорты), – и мне хочется предложить ему мазь и попросить не издеваться так над собой.

Ярик и Беркут, естественно, не разговаривают со мной тоже, но, случайно подслушав их в столовой, я узнаю, что Сенсей перешёл в боевое самбо.

«Можешь считать меня трусом, но боевое – это… больно», – всплывают его слова.

Он всё чаще пропускает уроки.

И, смотря на его пустое место, я думаю, что, возможно, не только я держу курс на самоуничтожение на тренировках.

– Злата, двигайся! – врывается в мои мысли голос Степаниды.

Танго уже играет, а я не заметила.

– Извините, я…

Степанида недовольно бросает мою руку:

– Пять минут перерыва! На попить, подумать и взбодриться! Что вы как сонные мухи после зимы?

Присоединяюсь к Демьяну и Юле, о чём-то шепчущимся. В ушах так стучит кровь, что пытаться прислушиваться, о чём именно, бесполезно. Подруга протягивает мне бутылку воды. В ней почти ничего не осталось, поэтому я одним жадным глотком допиваю всё.

– Как думаешь, нас живыми сегодня выпустят? – спрашивает Демьян. У него настолько уставший голос, что если это и шутка, то не смешная.

– Не знаю, как мы, но мои туфли точно не выберутся, – хмурюсь, рассматривая накаблучники. Правый ещё ничего, а вот левый сияет дырой, сквозь которую виднеется стёршаяся набойка. Как я не заметила? Теперь её только менять.

– Ладно вас, я-то за что мучаюсь?! Могла бы уже спать в своей тёплой кроватке, – Юля демонстративно закрывает глаза и наваливается на Демьяна.

– Эй, Спящая красавица, подъём! – Степанида легонько подпинывает её ногой.

– Аида Ивановна, ну я-то здесь зачем? Я уже всё показала и…

– Не думала, что когда-то это скажу… – Степанида внимательно разглядывает меня. – Но танго у тебя идёт лучше, чем у Златы. Ну-ка ещё раз встали на него. Демьян, сиди, девочки без тебя разберутся. Юля впереди, Злата, ты её тень. Следи, но не отставай!

Переглядываемся с Юлей и слегка улыбаемся. Танцевать синхронно нам не привыкать – несколько раз проделывали такой фокус для видео. Правда, обычно ведущей была я, но ладно, неплохо иногда побыть и тенью.

Прежде чем занять позицию, чуть раскачиваюсь на каблуке. Вроде всё нормально, не шатается. Засмотревшись на обувь, чуть не пропускаю, когда Юля вступает.

– Злата, двигайся! – кричит Степанида, и я неловко врываюсь в танец. Пытаюсь сосредоточиться, но то и дело сбиваюсь. Надо признать, что Юле это танго действительно больше идёт.

Мы опасно сближаемся, но расстояние всё ещё достаточное, тем более мы двигаемся в одном направлении. Я чуть прикрываю глаза, чтобы проникнуться музыкой, – движения в этой части элементарные, такие даже новичку по силам.

Два шага назад, остановка, движение влево, разворот. Поворот, скольжение спиной и… В меня врезается Юля. Я сбиваюсь, пытаясь осмыслить, кто из нас ошибся. Мне требуется пара секунд, чтобы снова начать движение. Выворачиваю колено и стопу, чтобы развернуться, но что-то идёт не так – пошатываюсь на скошенном каблуке и совершаю то, от чего всегда предостерегала Степанида: слишком резко увожу колено, оставив ступню полностью на полу. Нога выгибается под неестественным углом, и я с криком лечу на пол. Не успевшая остановиться Юля падает на меня сверху.

Первым к нам подбегает Демьян. Помогает подняться сначала Юле, потом – мне. Опираюсь на его плечо, навалившись всем весом.

– Всё в порядке? – шелестит его голос возле моего уха.

– Да вроде. Дурацкая набойка! – наклоняюсь к ноге, чтобы стянуть туфлю, привстаю на полупальцы, сгибаю колено… Щелчок – и разливающаяся по ноге боль.

Музыка всё ещё звучит, когда Степанида, ругаясь, одной рукой щупает мою ногу, а второй набирает скорую.

На носилках меня выносят под танго, звучащее по кругу третий раз.

* * *

Всё-таки танцы – мстительный вид спорта. Стоило мне только подумать о возвращении, как обидчивая Терпсихора отправила меня на больничную койку.

Уже три дня я выгляжу так: любимые белые наушники на грязной голове, новенькая пижама с короткими шортами и мой лучший «друг» на ближайшие недели – ортез на невезучем колене.

Глупая Макака расстроилась, что не гипс, – мечтала его разрисовать. А ещё зачем-то притащила пакет с подарком от Сенсея, тем самым, с дня рождения. Мне казалось, что я надёжно его спрятала в ящик, куда мама складывала вещи, которые нам стали малы, чтобы потом отдать их в благотворительные магазины. Я надеялась, что и содержимое пакета кому-то пригодится. Если не испортилось – я даже не стала заглядывать в пакет, проверять, что там.

И вот теперь он зачем-то возвышается на моей больничной тумбе.

– На фига притащила? – шиплю на Макаку, когда мама выходит что-то обсудить с врачом, проводившим мне операцию.

– Подумала, что он поднимет тебе настроение.

Скорее наоборот, но вслух я этого не произношу. Только пинаю здоровой ногой Макаку, забравшуюся на мою кровать.

– Подвинься! Заглянула?

– Не-а, я и так знаю, что там!

– Откуда?

Макака молчит, увлечённая игрой на телефоне.

Зато оживляется соседка по палате, Вика. Ей двенадцать. Всё свободное время она проводит за просмотром дорам, чтением любовных романчиков и сованием носа не в свои дела.

– Ой, что это тебе привезли? – восклицает она и тянется к моему пакету – он как раз между нами.

Я хватаю его первая.

– Это от её парня, – у Макаки резко включается слух.

– Класс! Это должно быть что-то очень романтичное. Покажи! – упрашивает Вика.

Неаккуратно вытряхиваю содержимое пакета на кровать. И тут же ойкаю: выпавшая книга острым уголком попадает по здоровой ноге. Теперь болят обе. Класс, восторг!

Беру в руки и поворачиваю к себе лицом. Нет, не книга. Для книги слишком странный формат – квадрат. Плюс тонкая и названия на обложке нет.

Открываю – и попадаю в собственное детство: это фотоальбом, и на его первой странице собраны все четыре варианта моего платья Эльзы. Переворачиваю. Вот я впервые за партой. Если приглядеться, наискосок от меня можно разглядеть Сенсея… Который – внезапно – тоже смотрит в кадр. Никогда раньше не замечала. А вот и его фото: теперь на заднем плане я, машу кому-то рукой. Наверно, маме.

А ещё отсканированная открытка. «Сеня, с новым годом! Жэлаю тебе счастья, здаровья и побольше деняк! Злата», – написано на ней печатными буквами. Я и забыла, что такую дарила и так «грамотно» писала.

Листаю. Везде я – и иногда Сенсей. Вот он рассматривает что-то в Зоологическом музее позади меня. Или случайно делает мне «корону» из растопыренной ладони на общей фотографии возле театра, где мы все машем фотографу.

Его нет только на кадрах с танцами. Мои первые выступления, награды, тренировки… Откуда он достал эти фотографии? Вот эту, с закрытыми глазами и улыбкой без одного зуба, я точно видела только в нашем домашнем альбоме…

Поднимаю взгляд на Макаку, которая, оказывается, пристально следит за мной и демонстрирует в улыбке все свои кривоватые зубы.

Разворачиваю к ней альбом и тычу пальцем в свою самую, как мне кажется, неудачную фотографию:

– Это ты ему переслала?

– Ага, – скалится Макака. – Огонь же, скажи.

Разглядываю фотографии и замечаю несколько, которых не помню. А ещё Сенсей зачем-то вставил фотографии, сделанные, когда он меня преследовал. Хорошо хоть, самые удачные, если их можно так назвать. Только – укол в сердце – зачем ему так выдавать себя? Хотел признаться, а я узнала всё раньше? Или… Это всё-таки был не он?

– А вот эти? Тоже ты? – тычу в снимки, которых точно не было в нашем альбоме.

Макака наклоняется, чтобы лучше рассмотреть, и, как я и думала, отрицательно мотает головой.

– Тогда кто? – спрашиваю, уже догадываюсь, каким будет ответ.

– Привет, – раздаётся знакомый голос на входе в палату.