Найти вход в спортклуб удаётся не сразу. Я несколько раз огибаю здание и даже захожу в стоматологию, где улыбчивые администраторы только пожимают плечами на мои расспросы про занятия самбо где-то рядом. Улыбки, кстати, у них красивые – интересно, им здесь бесплатно лечат зубы? Ну, в качестве рекламы.

Пытаюсь ещё раз забить спортклуб Сенсея в поисковик, но мне мешают назойливые звонки с незнакомого номера.

Я начинаю думать, что всё напутала и никакого клуба здесь нет, когда Сенсей наконец появляется из-за какой-то неприметной двери, которую я сначала приняла за вечно закрытый запасной выход. Дверь выглядит так, будто ею давно никто не пользовался.

На Сенсее красное кимоно, подвязанное поясом, тоже красным. Странно, я думала, что кимоно бывает только белым. И что его не носят с такими короткими шортами. Вздрагиваю и ещё сильнее зарываюсь подбородком в шарф. Как у него колени на таком холоде льдом не покрылись? Или это система закаливания такая? Если да, то я сразу пас!

Телефон Сенсея зажат между плечом и ухом, пока он возится с поясом, пытаясь завязать потуже, – видимо всё-таки мёрзнет. И до меня начинает доходить, что, возможно, я сбрасывала именно его звонки…

– Э, привет! – неловко здороваюсь, подходя ближе.

Моё приветствие он игнорирует, сразу засыпая вопросами:

– Пришла? Всё в порядке? Ты чего не отвечаешь?

– Извини, не беру, когда звонят с незнакомого номера, – признаюсь. – Я запишу.

Мою попытку сразу забить в телефон его номер, пока не забыла, он прерывает, грубо схватив меня за руку.

– Потом. И так уже опаздываем.

Сенсей затаскивает меня за собой за дверь, предварительно осмотрев всё вокруг, – мне даже становится жутко. Это точно дверь в спортклуб, а не в какой-нибудь подвал?

Но нет, Сенсей тащит меня наверх, а не вниз. Уже легче.

Мою руку он отпускает только в узком коридоре со множеством дверей, продолжая оглядываться по сторонам. Всё это время он хмурится, и мне начинает казаться, что мы совершаем какое-то преступление. Хотя, наверно, так и есть. Вряд ли его тренерам понравится, что он привёл в зал кого-то «с улицы».

Сенсей помогает мне снять куртку и повесить её на вешалке тут же, в коридоре. На ней уже висит его куртка, а рядом валяется несколько пакетов, один из которых он берёт.

Я переоделась заранее – на мне худи поверх короткого топа и джоггеры. Всё не сковывающее движений и не открывающее ничего лишнего. Волосы забраны в тугой пучок. Поэтому единственное, что мне нужно, – это переобуться, и я готова к занятиям.

Сенсей оглядывает меня с головы до ног, а потом показывает на одну из дверей:

– Раздевалка там. Вот ключ. Можешь закрыться, но вообще туда никто не должен зайти: она только для тренеров, а из них сегодня я один.

Ого, какое самомнение – ещё ни одного занятия не провёл, а уже тренер. Хочу пошутить про это, но Сенсей так сильно нервничает, что я решаю приберечь свой троллинг на потом.

Вместе с ключом Сенсей протягивает мне пакет, который я беру с недоумением, с опаской заглядывая внутрь. Там что-то синее, кажется, такая же куртка, как у Сенсея.

– Там самбовка и шорты, – поясняет он, видя моё недоумение. – Пояс можешь не затягивать, я потом сам завяжу. Обувь не нужна. Точнее, нужна, но борцовки твоего размера не успел найти, поэтому носков достаточно.

Он с неодобрением смотрит на мои ноги, словно мечтает, чтобы они резко выросли с тридцать шестого до сорокового размера.

– Это обязательно? – спрашиваю я. – И… Это вообще чьё?

– Моё, старое. Мама хотела продать, но не успела. Или забыла, не знаю. В шкафу нашёл. Тебе должно быть как раз. Плюс-минус. Не переживай, оно постирано.

Невольно принюхиваюсь. И правда постирано – пахнет ванилью. Но не приятной, как у выпечки, а такой, противно-резкой. Химозной – мама однажды купила похожий кондиционер и через пару дней выбросила: дома воняло страшно.

– Я лучше в своём останусь, – протягиваю пакет, но Сенсей мотает головой.

– Нельзя. Это специальная куртка для бросков. В другой я просто не смогу тебе показать приёмы.

– Хорошо, куртку поменяю, а штаны – нет.

– Тогда я не пущу тебя в зал.

– Будем заниматься в коридоре?

Сенсей не успевает ничего ответить, как где-то за одной из дверей, в самом конце коридора, раздаётся стук и сдавленный крик. Сенсей тут же теряет ко мне интерес, направляясь туда.

– Делай как хочешь, – говорит он, прежде чем скрыться за дверью.

Первая мысль – уйти. Вторая – я сама напросилась. Ладно, переоденусь.

Дверь в раздевалку, оказывается, не заперта. Видимо, ключ нужен, только чтобы закрыться изнутри. Я делаю это сразу же, как оказываюсь в раздевалке.

Первые секунды задерживаю дыхание – мне не привыкать к запаху пота в раздевалках, и он мне не нравится. На удивление, когда мои лёгкие начинают требовать кислорода и я делаю глубокий вдох, запах даже не сшибает меня с ног. Да, он слегка кислый, но больше свежий. Возможно, из-за открытой форточки.

Закрываю её, чтобы не замёрзнуть, пока буду переодеваться. Теперь надо решить, куда присесть.

Раздевалка тренеров напоминает две вселенные, в которых внезапно открылся проход – и так и не закрылся, соединив навсегда две противоположности. С одной стороны «цивилизация»: диван в затяжках, но в остальном целый, стол – даже с салфеткой на нём и электрическим чайником, продавленное кресло, над которым висит картина. С другой – «Это Спарта!»: деревянные скамейки с крючками над ними, максимально простые. На крючках – несколько самбовок, кажется так их назвал Сенсей. За скамейками три металлических шкафчика. Дверца одного из них приоткрыта. Из любопытства заглядываю внутрь, но там, к моему разочарованию, ничего нет.

Видимо, сегодня и правда все тренеры отсутствуют. Быстро переодеваюсь. Самбовку надеваю поверх топа. Рукава чуть длинны, но в остальном вроде по размеру. А вот шорты оказываются великоваты – на них нет завязок, а резинка разболталась от времени. Зато можно не переживать о длине: если у Сенсея шорты едва доходили до середины бедра, ещё и закатывались от быстрой ходьбы, то мои свисают до колена. Подтягиваю их повыше, но, пока иду к выходу, они всё равно сползают.

Приходится доставать из пучка невидимки, чтобы закрепить ими шорты. Не знаю, получится ли – раньше я делала так с юбкой (мама показала). Трачу на это кучу времени и сил, но наконец всё подогнано по талии.

В дверь стучат. Я замираю. В голове проносятся картинки, как меня выводит охрана, пока я пытаюсь им всё объяснить. Следом выводят Сенсея…

– Готова? – слышится его спокойный голос, и я выдыхаю.

– Да, иду! – резко открываю дверь, к которой он подошёл слишком близко… Но к счастью, у Сенсея отличная реакция. Только это уберегает его от разбитого носа.

– В следующий раз постарайся побыстрее, ладно?

Ожидаю, что он начнёт, как обычно, меня куда-то тянуть, но вместо этого он дёргает за мой пояс, развязывая его. Я не успеваю даже возмутиться, как он ловко продёргивает его в петли на куртке, которые я не заметила. Причём концы теперь болтаются сзади, поэтому, чтобы обмотать меня ими, ему приходится обхватить меня, можно сказать – обнять. По рукам пробегают мурашки, к счастью, незаметные под курткой. Сенсей отклоняется, продолжая колдовать с моим поясом, пока я пытаюсь понять, почему так бьётся сердце. Наверно, это просто волнение перед занятиями: не считая Макаки, мне ни с кем не приходилось раньше драться.

Сенсей, как всегда невозмутимый, оглядывает меня и, кажется, остаётся доволен увиденным.

– Говорил же – сам затяну. Идём.

Дальше мы косплеим маму утку и её едва поспевающего за ней утёнка.

Сенсей открывает дверь в зал и…

И я оказываюсь не единственным утёнком, которого привёл за собой Сенсей: зал заполнен маленькими детьми. Они окружают нас, не переставая говорить каждый о своём:

– А Вадик лез на шведскую стенку.

– Катя подножки ставит.

– А ты щипаешься!

– Арсений, смотри, какую подсечку мне папа показал.

– Можно сегодня без мостиков, ну пожа-а-а-луйста.

Я ощущаю себя среди них Белоснежкой: самый высокий едва достаёт мне до талии. Им лет пять-шесть, не больше. По крайней мере, разобрать, что говорят некоторые, совершенно невозможно.

Я в ужасе оглядываюсь на Сенсея, но он, кажется, совсем про меня забыл. Гораздо больше его беспокоит пересчёт этих безумных гномиков. Наконец он немного успокаивается и три раза громко хлопает в ладоши.

На удивление это срабатывает, и все замолкают. Правда, продолжают исподтишка толкаться – пару раз и мне достаётся.

– По-моему, у вас было задание! Ну-ка быстро, кувырки вперёд!

Происходящее дальше похоже на сцену из мультфильма «Холодное сердце», где тролли превращались в камни и обратно, – такие же круглые комочки начинают хаотично кружить по залу.

В детстве я была фанаткой Эльзы и на утренниках соглашалась быть только ею – маме пришлось сшить несколько разных платьев, чтобы я не ходила в одном и том же. И терпеть моё бесконечное пение вместе с героями мультфильма. Не знаю, что её огорчало больше: включённый до максимума звук на телевизоре или моё непопадание в ноты, но в такие минуты она закрывалась на кухне и пила какой-то вонючий травяной сбор – «успокаивающий», как гласила надпись на этикетке. Спасло её появление Макаки: чтобы не будить сестру, мне разрешали смотреть этот мультик только в наушниках, а петь в них было не так интересно.

Зато я отрывалась в саду, заставляя всех играть в жителей королевства Эренделл. Особенно я любила всех замораживать, а потом угадывать, чьими фигурами они застыли. И да, я яростно возмущалась, когда воспитатели пытались назвать эту игру «Море волнуется раз».

Хихикаю, вспоминая, что Сенсею в моей игре чаще всего доставалась роль снеговика Олафа. А кого ещё, если в последний год в саду после летнего отдыха у бабушки он был похож на Колобка – такой же кругленький и румяненький. Кажется, после этого его и отдали на самбо.

Поворачиваюсь к Сенсею, чтобы посмеяться вместе над детскими воспоминаниями, пока нынешние дети продолжают тренировку. Но по его серьёзному лицу понимаю, что вряд ли он сейчас оценит мои подшучивания про его прошлый вес.

– Комплекс для короткой разминки знаешь? Ну там голова, шея… – задавая вопрос, он даже не смотрит на меня, сосредоточившись на мелких.

Киваю, потом соображаю, что вряд ли он меня видит щекой.

– Да.

– Хорошо, начинай пока.

Пока? Ладно, окей, будем разминать шею и плечи.

Сенсей тем временем присоединяется к детям, возвышаясь над ними, как жираф в зоопарке – над всеми остальными животными.

Выглядит всё это очень смешно, особенно когда они начинают передвигаться на коленках, а потом ползать, как пауки. Нелепее всего выглядят двое братьев-близнецов. Кажется, они здесь самые маленькие. Один постоянно падает. Второй пытается его поднять, из-за чего они падают уже оба, нарушая движение всего потока.

На одном наиболее громком смешке Сенсей обращает на меня внимание. Я как раз заканчиваю перекаты с ноги на ногу.

– Злата, иди сюда, – зовёт он меня.

Естественно, все детские глаза тут же сосредоточиваются на мне, запуская цепную реакцию падений. Только одна девочка – кажется, единственная здесь – упорно продолжает обползать всех, не сбиваясь ни на секунду. Упёртая, люблю таких.

– Приступай к упражнениям, – командует Сенсей, когда мы оказываемся рядом. – Только возьми радиус пошире, а то они тебя сшибут.

– Ты серьёзно предлагаешь мне ползать со всеми? – это точно не то, чего я ожидала, идя сюда. Мне начинает казаться, что это всё просто стёб со стороны Сенсея.

– Не ползать… – он хлопает в ладоши и, сложив их рупором, кричит: – Кувырок назад с выходом на шпагат! Ты же умеешь делать шпагат?

Вспыхиваю и тут же разъезжаюсь на шпагат. Что за вопрос вообще? У меня он эталонный, но Сенсея не впечатляет. Он только коротко кивает:

– Замечательно, значит, смотри, как это делается.

Его шпагат эталонным не назовёшь, но само упражнение впечатляет: прокрутившись назад, он не встаёт, а, наоборот, расползается в шпагате, чтобы, собравшись, снова продолжить движение кувырком назад. На фоне своих учеников, скорее катающихся колбасками, он грациозный лебедь. Учитывая, что ещё пару минут назад он был неуклюжим жирафом, контраст поразительный.

Наблюдаю ещё за двумя его кувырками. В них нет ничего сложного.

Так я думаю ровно до того момента, как застреваю посреди кувырка, чуть не сломав себе шею. Да как он это делает?

– Не так.

Из своего нелепого положения я даже не вижу его, только слышу.

Сенсей помогает мне встать.

– Смотри, сначала как следует сгруппируйся, – он сжимается в комок у моих ног. – Теперь тебе надо как следует оттолкнуться, можешь опереться на руки и…

Перекат, разъехавшиеся ноги – и вот он уже в шпагате.

– Пробуй, – а сам хлопает в ладоши, объявляя новое задание. Ещё более странное – выглядит, как будто все эти дети пытаются сломать себе шею, вставая на голову и пытаясь обползти себя.

Но у меня, кажется, шансов сломать шею даже больше: кувырок назад упорно не получается. Точнее, получается наполовину, но вместо красивого выхода я исполняю чёрт знает что. Попробовав ещё два раза, я прекращаю, сосредоточившись вместо этого на Сенсее, который подходит к ребятам по одному, объясняя каждому его ошибки.

Наконец очередь доходит и до меня. К сожалению, я не догадываюсь вовремя сделать вид, что стараюсь, поэтому сразу получаю выговор:

– На моих тренировках нельзя просто стоять и ничего не делать.

– А если у меня не получается?

– Ты же спортсменка. Не получается – значит, делай, пока не получится. – А Сенсей, оказывается, суровый тренер. К мелким, как я заметила, он был более лоялен. Может, и до меня снизойдёт?

– Почему ты не сказал, что тут будут дети? – перекладываю всю вину на него. Вдруг в нём проснётся совесть.

– А они какое имеют к тебе отношение? – не просыпается.

– Они смотрят… – продолжаю упорствовать.

– Они? Им дела до тебя нет.

Ага, конечно. Я уже столько взглядов на себе поймала.

– А мне есть. Давай я приду, когда их не будет. – Кажется, у меня начинается стадия «торга». Жаль, что Сенсей – упрямый баран, а не «торгаш».

– Не получится. Это единственное время, которое я могу тебе уделить.

Он серьёзно? Это называется «уделить время»? Крохи с барского стола, а не внимание! Он на меня даже не смотрит, в отличие от мелких, которые перестают заниматься, наблюдая за нашей ссорой. От этого я злюсь сильнее:

– Ага, прям такой весь занятой.

– Такой занятой, – подтверждает Сенсей. И даже тут отвлекается – хлопает в ладоши и отправляет всех выполнять новое задание, на этот раз в парах.

– Ну и занимайся! – шиплю, когда он уходит к братьям-близнецам, пытаясь объяснить, что они делают не так. Дёргаю за узел пояса, он развязывается, но не полностью. Приходится выползать из куртки, как змее из кожи, оставив её валяться синей лужицей.

Только в коридоре я соображаю, что осталась в одном топе и шортах, которые к тому же сползают, – невидимки вылетели, пока я ломала шею на дурацких кувырках. Как-то резко становится холодно. И страшно. Обхватываю себя руками, растирая предплечья, покрытые гусиной кожей. А ещё понимаю, что ключ от раздевалки остался у Сенсея.

Неожиданно мне на плечи приземляется ткань. На автомате хватаю её, чтобы не сползла, и с удивлением смотрю на свои пальцы, вцепившиеся в самбовку. Красного цвета.

– Оденься, замёрзнешь.

Сенсей протискивается мимо меня, направляясь к раздевалке. Смотрю на его спину и думаю, что одеться было бы лучше ему: не считая коротких шортов и спортивных ботинок, на нём ничего нет.

Оглядываюсь назад: дверь спортзала приоткрыта, и в образовавшийся проём высовывается несколько любопытных рожиц. Заметив, что я обернулась, они исчезают, но, подозреваю, не перестают подслушивать.

Сенсей ждёт меня у раздевалки, прислонившись к стене.

Стаскиваю с плеч его куртку и обмениваю её на ключ.

– Спасибо.

– Ключ оставь на столе. Шорты можно там же. И в следующую субботу постарайся не опаздывать.

Как будто я ещё раз захочу сюда прийти. Разбежался.

– Насчёт химии. Давай я запишу и пришлю тебе видео. Посмотришь, если будет непонятно – в понедельник объясню. Но с тебя теория.

И почему он раньше не мог предложить этот вариант?

– Присылай, – делаю вид, что мне всё равно.

Сенсей кивает и возвращается к своим маленьким утятам, явно волнуясь за них больше, чем за меня, мою безопасность и химию, вместе взятые. Ну и ладно.