Честное сочинительство, как и честные люди, не требует ничего взамен. Я обнаружил, что исследую характеры, из которых складывается история – рассказ, порождающий эмоции, пересекающий сады Эдема и поля Элизия, где мертвые мальчики резвятся босиком на росных равнинах и вечные небеса отражают кипение серых морей, а не наоборот.

Я колол дрова, когда явился Адам. Сперва захрустели по снегу его ботинки, а потом брат показался из-за деревьев.

– Привет, – сказал он.

– Привет! – Я продолжал колоть дрова. Проклятая печка все еще отказывалась работать, и нам с Джоди приходилось подкидывать по нескольку поленьев в камин в течение дня. Снега не было уже несколько дней, но холод стоял смертный.

– Не виделись уже пару дней. Заскочил вчера, но Джоди сказала, ты ушел собирать информацию для книги.

– Ага.

– Так у тебя получилось отвезти те вещи Веронике Дентман? Ты так и не рассказал, чем все закончилось.

– Получилось, – сказал я, раскалывая очередное полено.

– И?..

Я поставил топорище в снег и оперся на рукоятку. Запыхался и вспотел, несмотря на холод.

– Я привез ей коробку. Она… была не слишком общительна.

– Это и ясно. Наверное, ты шокировал ее, заявившись без предупреждения.

– Потом вернулся Дэвид и сам шокировал меня. Он решил, что я коп.

Адам пожевал нижнюю губу и поинтересовался:

– Он ведь тебе ничего не сделал?

– А что он мог сделать?

– Неважно.

– В полиции знали, что на него заведено уголовное досье?

Адам отвел глаза. Его нос был красным, ноздри блестели.

– Не говори мне, что узнал об этом от него.

– Нет. Сам выяснил.

– Как?

– Неважно, – сказал я, не желая вмешивать в дело Эрла и его тайные источники. – Так вы знали или нет?

– О прошлом Дэвида? Если ты сомневаешься в работе полиции, то это не твое дело.

– Я просто спрашиваю.

– Конечно, мы знали. Ознакомились с его историей. Думаешь, мы кучка жалких деревенщин, наступающих на собственные шнурки и простреливающих себе ноги?

– Хорошо, – сказал я. – Мне только это и хотелось узнать.

– Но зачем?

– Забудь… – Я снова вскинул топор.

– Вчера я говорил с Айрой Штейном. Поэтому и искал тебя.

Черт, подумал я, роняя топор в снег. Прожег взглядом брата.

– Что ты делаешь? Пытаешься меня подловить? Поймать на лжи? Да, я говорил с Айрой.

– Он сказал, ты пишешь книгу о том, что произошло с Дентманами.

– Я этого ему не говорил. Когда мы расстались, он был пьян. Наверное, неправильно понял.

– Он сказал, что ты много о них спрашивал. И расстроил его жену.

– Боже правый, она расстроилась, когда ее муж начал говорить о мертвой собаке. Я объяснил им, что интересуюсь историей Уэстлейка. Мы отошли от темы и начали говорить о Дентманах. Совершенно случайно.

– Так это неправда? Что ты пишешь о них книгу?

Я уставился на него, считая удары сердца. А когда заговорил, удивился, как спокойно звучит мой голос.

– Я не обязан тебе отвечать. Мы не в гребаной комнате для допросов.

– Отлично. Ты вообще ничего не обязан. Но я по-братски дам тебе совет. Это маленький город, и сплетни разлетаются быстро. Если не хочешь проблем, не лезь не в свое дело.

– Невероятно, блин, – простонал я. – Ты мне угрожаешь…

– Я не угрожаю тебе, засранец. Просто предупреждаю. Ты здесь хорошо устроился, и твоя жена заслуживает мира и покоя. Не порти жизнь глупыми поступками.

Я выпалил:

– Думаю, это Дэвид Дентман убил своего племянника.

– Правда?

– Кусочки головоломки не складываются. Все как-то не так.

– Ты серьезно? А какие у тебя доказательства, если не брать во внимание обвинения в нападениях, за которые его даже не судили?

Действительно, какие? Ощущение полной неправильности происходящего? То, что Дэвид Дентман выглядел так, словно хотел вырвать мне горло, когда пришел домой и увидел меня, печалившего его душевнобольную сестру? Я знал, что моя интуиция не лжет, но она не имела отношения к фактам.

Оставалось только промолчать.

– Мы оперируем фактами, – сказал брат. – У убийц есть мотивы, у невинных людей – алиби. Нельзя посадить кого-нибудь только потому, что «все как-то не так». Иногда в реальной жизни головоломка не складывается. Это ведь не одна из твоих книг?

А вдруг ты ошибаешься? подумал я.

– Тела не нашли, – сказал Адам. – У этих людей не было возможности оплакать мальчика. Оставь их в покое.

Все еще кипя, я скинул ботинки на крыльце, вошел в дом и бросил куртку на диван. На столике рядом с ним стояла разноцветная пирамидка из конструктора Илайджи.

Поднявшись наверх, я остановился на пороге кабинета. Джоди сгорбилась за столом перед россыпью учебников по психологии и кипами ксерокопий из журналов. Одним пальцем она подцепила ручку чашки, от которой валил пар и пахло ромашковым чаем.

– Трудишься? – спросил я.

– По горло в делах.

– Это ты поставила кубики на журнальный столик?

– Какие кубики? – Она зарылась носом в книги и даже не повернулась ко мне.

Я хмыкнул:

– Да ладно… Кубики на журнальном столе.

Она развернулась в кресле. Ее лицо без макияжа выглядело строгим, почти пуританским.

– Я тут пытаюсь работать. К чему ты клонишь?

– Кто-то оставил кучу детских кубиков на журнальном столике на первом этаже.

– Ты выглядишь как-то иначе, – сказала Джоди, поглядев мне в лицо чуть дольше, чем нужно. Она читала меня, как книгу, и я внезапно почувствовал себя голым. – Ты в порядке?

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Ты будто сам не свой в последнее время.

– А какой тогда? – спросил я и сразу же вспомнил про вечер, когда Джоди рассказала, что пошла среди ночи в ванную и увидела в зеркале мое отражение. Я была тобой.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Нет. Скажи мне.

Джоди вздохнула.

– Может, примешь душ, побреешься, приведешь себя в порядок? Тебе станет лучше.

– Мне и так не плохо.

– Ты выглядишь загнанным в угол… – От ее слов у меня по спине пробежал холодок. – Может, слишком много работаешь над новой книгой… Отдохни пару дней.

– Ладно, – сказал я, не желая продолжать этот разговор.

– Ты вымотался. Вот почему у тебя кошмары.

– Какие кошмары?

– Не знаю. – Она сдвинула брови. – Во сне ты скулишь, как щенок.

– Правда?

– Это все стресс, – сказала Джоди, возвращаясь к записям.

– Так что с кубиками? – снова спросил я, обращаясь к ее загривку.

– Я не имею никакого гребаного понятия, о чем ты. Я в кубики не играю.

Я спустился и собрал конструктор. Унес кубики в подвал и убрал в пластиковое голубое ведерко. Выдохнув, сел за крохотный письменный стол, вывернув ноги под немыслимыми углами, и открыл одну из своих тетрадей.

Оттуда на меня смотрели снимки Эрла; на верхнем – Вероника под сенью можжевельника. И снова я почувствовал, что нечто пытается броситься мне в глаза, машет руками, как тонущий человек. Но, как и раньше, я не понял, что именно.

Следуй за строкой, подумал я, сжимая ручку и положив снимки рядом с одной из тетрадей на столе.

В колледже мой преподаватель творческого письма как-то сказал:

– Часто вымысел лучше реальности. Жестокость легче перенести, когда она размалевана и прыгает вокруг, точно клоун на арене.

Так что я позволил руке гоняться за недостающими кусочками головоломки, описывая увиденное на каждой из фотографий: серую, как кожа, воду, зубчатую лестницу, встающую с гладкой поверхности, полицейские машины, летнюю пышность деревьев, летящие по небу кучевые облака. Я описал пустой взгляд Вероники и размытое, почти пропавшее за козырьками полицейских фуражек лицо Дэвида.

Возможно, мне показалось, но клянусь: все время, что я писал, чувствовал, как кто-то легкий и осторожный подступает ко мне, а потом начинает играть деревянными кубиками на полу. Я ощущал это как сквозь туман – так пьяницы вспоминают кусочки своих ночных приключений, отходя от похмелья.

Я писал и вглядывался в фотографии так пристально, что не услышал, как Джоди спустилась по ступенькам в подвал. Я едва не подпрыгнул, когда она раздраженно кашлянула.

– Боже, – прохрипел я, и мое сердце ударило в ребра, как молот.

– Что здесь происходит? – Она стояла в вырубленном в стене проеме, сложив руки на груди. Осознанно или нет, в комнату не вошла.

– О чем ты? – Я быстро прикрыл снимки одной из тетрадей.

– Об этой комнате, – сказала Джоди. – Об этих вещах. Я думала, ты кого-то вызвал.

– Да.

– И что?

Я подумал, не солгать ли ей.

Но прежде, чем успел решить, она прервала поток моих мыслей.

– Ты пугаешь меня. Что-то с тобой не так.

– Милая…

– Не перебивай. Ты в зеркало смотрелся? Выглядишь просто ужасно.

– Знаю-знаю! Но я почти подобрался к сути…

– Подобрался к сути, – повторила она. – Скорее ты одержим.

– Я пытаюсь кое-что выяснить.

Джоди приложила к подбородку два пальца. Казалось, из глаз у нее вот-вот брызнут слезы. Ее голос дрожал, когда наконец она заговорила:

– Адам сказал, что ты ходишь по соседям, расспрашивая об умершем мальчике.

– Он ничего не понимает, – сказал я, хотя говорить спокойно было ужасно трудно. Мне хотелось назвать его сукиным сыном, который лезет в чужие дела. – Мальчик погиб не случайно. Его убили.

Мне не понравился взгляд Джоди. Она смотрела на меня, как на незнакомца, словно решая, почему я здесь.

– Адам беспокоился о тебе, – продолжила она, словно не слышала моих слов. – И я тоже.

– Волноваться не о чем, клянусь.

– Я просто боюсь, что это снова начинается…

– Это?

– То, что было после похорон твоей мамы. Депрессия, дни, когда ты не мог вылезти из постели. Одержимость. Ты снова становишься тем человеком! – Ее голос дрогнул. – Сидишь в этом чертовом склепе, строчишь истории о мертвых мальчиках в тетрадях… Это меня пугает.

Я как-то сумел криво и жалко ей улыбнуться.

– Ты сама говорила десять минут назад: все дело в стрессе. Думаю, я действительно устал. Ты права.

Она покачала головой, в глазах стояли слезы.

– Наверху, помнишь? Ты сказала, что мне нужна передышка от писательства. Может, выберемся в город, проведем время вместе?

Джоди замотала головой еще сильнее.

– Нет, – прошептала она. – Нет, Трэвис. Мы говорили об этом вчера, а не десять минут назад. Ты почти целый день здесь сидишь.

Я засмеялся от нелепости ее слов. Теперь же думаю, что мой смех скорее ее напугал, а не утешил. Впрочем, тогда я был сам не свой.

– О чем ты?

– Ты сидишь здесь со вчерашнего вечера.

– Это не… – Я осекся. Мысли крутились как белка в колесе. Я лихорадочно пытался вспомнить дату и время, но у меня никак не получалось. Разве это возможно?

– Джоди… – Я шагнул к ней.

Она вскинула руки перед собой и отступила.

– Нет. Остановись.

– Детка.

– Хватит! Я хочу, чтобы ты прекратил. Хочу, чтобы завязал.

– Я не…

– Меня это пугает!

Я остановился, шагнув за порог тайной детской. Джоди отошла к стиральной машине и сушилке. Ее руки были все так же трогательно подняты. Она была искренне, ужасно напугана. Боялась меня, причем неподдельно. Я никогда не бил ни ее, ни других женщин, и от ее страха у меня по спине побежали мурашки.

– Не бойся меня.

– Я не боюсь тебя. Я боюсь за тебя.

– Послушай…

– Нет. Просто остановись! – Она резко вздохнула. – Послушай меня и не сердись. Я останусь на ночь у Адама и Бет. Хочу, чтобы ты знал: я не вернусь домой, пока эта комната не будет пуста, вещи убраны, а стена замурована. Ясно?

– Ты слишком переживаешь.

– Ясно, блин?

По спине пробежал холодок.

– Да, – прохрипел я.

– Хорошо, – Джоди направилась к лестнице, остановилась на полпути и сказала: – Я люблю тебя, но не собираюсь притворяться, что все отлично.

Я слышал, как она топает по ступенькам и половицам над моей головой. Наверху что-то зашуршало, входная дверь хлопнула. Наверное, она собрала сумки заранее, и теперь они уже в доме брата.

Весь гребаный день? Я был здесь и ночью? Я засмеялся от абсурдности происходящего, но самый звук смеха напугал меня до глубины души.

В комнате Илайджи что-то двигалось. Я развернулся и сначала не заметил ничего необычного… Присмотревшись, увидел, что две цветные детальки, желтая и зеленая, теперь стояли на столе: одна вертикально, другая – горизонтально на ней. Вместе они образовывали заглавную Т.

Наверху зазвонил телефон, и я буквально вскрикнул. Бросился вверх по лестнице и схватил трубку, висевшую на кухонной стене. Думал, что услышу резкий и властный голос Адама, готового на меня накричать. Я ответил как можно холоднее.

– Трэвис? Это Эрл Парсонс.

Кашлянув, я извинился за резкость.

– Думал, это кое-кто другой. Все в порядке?

– В полном, – сказал Эрл. Его голос звучал глухо, словно он что-то жевал. – Я нашел Алтею Колтер.

Внутри поднялась волна восторга.

– Супер. Пожалуйста, скажите мне, что она все еще жива.

– Думаю, это как посмотреть. Она постоянный пациент онкологического отделения фростбургского медицинского центра. Как говорит ее сын (я общался с ним раньше, представился старым ее другом), жизнь Алтеи подходит к концу.

– Рак, – мертвым голосом сказал я. – Господи… – Меня сразу же осенило: – Я не могу беспокоить женщину на смертном одре.

– Так не беспокойте, – просто проговорил он. – Навестите, принесите цветы, полюбезничайте с ней. Сын говорит, Алтее одиноко, хотя он пытается навещать ее как можно чаще. Вдруг ваш визит пойдет ей на пользу?

Я тяжело вздохнул и вспомнил Джоди, дрожавшую между сушилкой и стиральной машиной.

– Я ужасный эгоист, да?

– Как посмотреть, – сказал Эрл. – Вы делаете это ради себя или ради Илайджи Дентмана?

– Ради нас обоих, – сказал я после чертовски долгой паузы.

Записал на ладони номер палаты Алтеи в медицинском центре Фростбурга и поблагодарил Эрла за помощь. Он попросил меня держать его в курсе, и я пообещал рассказать ему все, что узнаю.

– Вы действительно думаете, что дело нечисто, да? – поинтересовался Эрл. Интонация была вопросительной, но я понял, что он, как и я, ни капли в этом не сомневается.

Повесив трубку, я заметил кое-что на кухонном столе. Подошел к нему и увидел два вырванных из газеты куска. Я не притрагивался к этим сложенным листочкам со статьями о предполагаемом несчастном случае с Илайджей – с тех пор, как украл их из библиотеки. На них все еще были складки там, где я их свернул, убирая в карман. Наверное, забыл достать статьи из штанов, а Джоди нашла, когда готовила белье к стирке.

При виде распластавшихся на столе обрывков газет – мрачных, будто улики убийства – какое-то тяжкое и неописуемое чувство сдавило мне сердце.