Защитившись от холода тяжелой, отороченной мехом курткой и парой шерстяных перчаток, я припарковался на стоянке для посетителей перед широким кирпичным фасадом фростбургского медицинского центра. Рядом со мной на пассажирском сиденье в такт урчанию двигателя трепетал маленький цветочек в горшке.

Снаружи здание походило на древний собор: высокие шпили, архитектурная готика, крыло защищает черный забор из плетеной сетки с пиками наверху. Длинная подъездная дорожка ручейком вилась до автоматических дверей под усиленным портиком. Окна центра, маленькие и зарешеченные, покрывала сетка. Кирпичный фасад был белым и казался стерильным, как раскаленная добела кость. Позади здания виднелись огромные, припорошенные снегом сосны. С места парковки я видел гнезда больших птиц над мезонином – все из хрупких, голых веточек. Два больших сокола сидели по обоим концам надстройки.

Я выбрался из машины. В ледяном воздухе пахло снегом. Изнывая от желания покурить, я достал пачку «Мальборо», сунул сигарету в рот и поднес к ее кончику зажигалку, закрывая пламя от ветра.

Вестибюль больницы напоминал улей. Ковер на полу был делового рыжевато-коричневого оттенка (такой попадался мне только в медицинских учреждениях), над головой жужжали большие натриевые лампы.

Ориентируясь по табличкам на стенах, я свернул в длинный коридор, вызывавший клаустрофобию. Света здесь было на удивление мало, а персонала и того меньше. И никакого секретаря за стойкой в конце коридора. В этой части больницы не собирали сведений перед операцией: сюда поступали люди, знавшие, что уже не уедут. Никаких больше проверок.

Прежде чем найти нужную палату, номер которой Эрл сообщил мне вчера, я прокрался в мужской туалет и подошел к раковинам. Этим утром мне удалось быстро принять душ, но я не брился и не мыл голову. Мое лицо было бледным, щеки запали; из них, как паучьи лапки, торчали тоненькие черные волоски. Под глазами залегли пурпурные полумесяцы, а сами глаза покраснели и казались стеклянными. В коричневых вельветовых штанах, вязаной водолазке, фланелевом жилете и куртке я выглядел как бродяга.

– Мог бы и побриться, – пробормотал я отражению. Включил воду, умылся и пригладил слишком уж отросшие волосы, распутывая колтуны пальцами.

Я вздрогнул, когда кто-то вышел из кабинки у меня за спиной. Мужчина молча кивнул и вышел, не помыв рук. Наверное, он слышал, как я говорил сам с собой, и решил, что лучше не рисковать.

Глубоко вдохнув, я снова посмотрел на себя в зеркало. Вспомнил, как Джоди сказала: я была тобой, и в пояснице словно бы вспыхнул уголек.

Я была тобой.

Палата 218 оказалась последней в конце самого дальнего коридора. Держа горшок с цветком в обеих руках, я подошел к двери. Казалось, что кто-нибудь вот-вот хлопнет меня по плечу и спросит, кто я такой и что здесь делаю. Но этого не случилось.

Я нарисовал в голове образ Алтеи Колтер – старой, слабой женщины, чьи темные глаза затянуты молочными катарактами, а губы то и дело кривятся в горькой усмешке. Ее руки окажутся скрючены, с когтями, зазубренными, как у хищной птицы, а голова будет просто бездумно лежать на подушке. В палате воняет затхлым дыханием, лекарствами и немного мочой. Алтея будет спать. Я не смогу разбудить ее, задать хоть один вопрос. А если она бодрствует, то уже ушла так далеко, что сможет рассказать мне только спутанную, невероятную чушь… В общем, я представлял себе Алтею Колтер древней мумией с кожей как обрывки пергамента и лапшой вместо извилин.

Какого черта мне здесь надо?

Замерев у двери, не зная, могу ли просто войти или должен постучать, я проглотил ком в горле.

Стою на границе вымысла и реальности.

Открыв дверь, я шагнул в палату.

Женщине в постели было лет шестьдесят, но запавшие щеки, паутинки волос и бледное лицо могли бы принадлежать столетней мумии в музейной витрине.

Я вошел в палату так тихо, как только мог, стараясь не лязгнуть дверью. Комната была темной и затхлой. В тепловатом воздухе висела смесь едких больничных запахов: вонь аммиака, резкая нота мочи, холодный аромат неподвижного тела Алтеи Коултер под тонкими, как бумага, простынями. Был и другой запах – даже призрак запаха, – и я сразу понял, что это дыхание приближающейся смерти.

Алтея не спала – сидела, откинувшись на подушки. Когда я сделал еще несколько шагов в палату, она отвернулась от окна с опущенными жалюзи и одарила меня секундным взглядом – а затем снова уставилась на занавешенное окно.

– Мисс Колтер? – сказал я. Мой голос прогремел в пустоте комнаты.

Она ничего не ответила. В тишине я слышал только ее затрудненное дыхание. Шестеренки в ее груди износились и вращались все медленнее.

Я попытался снова:

– Как вы себя чувствуете?

– Я не голодна, – практически прохрипела она. Ее голос звучал напряженно и устало, словно слишком сильно натянутые гитарные струны.

– Ах да, – спохватился я. – Я не из больницы.

Медленно, как у деревянной марионетки, голова на тоненькой шее повернулась ко мне. Теперь Алтея меня изучала. Она была черной, но сейчас ее кожа цветом походила на пепел, а губы были белыми и распухшими от герпеса. Я представил, как медсестра пытается взять у нее кровь – осторожно, чтобы в шприц не набился древний прах, а игла не сломалась во плоти умирающей женщины.

Алтее не нужно было говорить – вопрос читался в ее глазах.

– Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в Уэстлейк в прошлом месяце. Живем в старом доме Дентманов… – Я не знал, что еще сказать, а взгляд женщины был безжалостным. Пришлось солгать: – Штейны передавали вам привет. Они хотели, чтобы я принес вам это.

Я протянул руки с цветком, словно желая вручить ей, хотя и понимал, что взять его Алтея не сможет.

Что-то в ее лице подсказало мне: она больше не помнила Штейнов. Мне на плечи словно гора обрушилась. Вся эта поездка, похоже, была ни к чему…

Алтея нахмурилась, скривила губы, пытаясь заговорить. Когда голос наконец зазвучал, он скрипел, как крышка гроба.

– Поставь цветы сюда, сынок, чтобы я их понюхала.

Я подошел к ее кровати и поставил горшок с цветком на маленький стальной столик. Еще на нем была фотография юноши в темно-синей академической шапочке и мантии. Я подумал, что это, возможно, ее сын – парень, с которым Эрл говорил по телефону.

– Как, вы говорите, вас зовут?

– Трэвис Глазго. Надеюсь, я не помешал вам, мэм.

Высохшими ладонями она разгладила одеяло на коленях; в одной тонкой, как веточка, руке торчала капельница.

– А разве похоже, что я занята?

Я криво ей улыбнулся:

– Нет, мэм.

Ее нижняя губа дрогнула, она нахмурилась и спросила:

– Где, говоришь, ты живешь?

– В старом доме Дентманов в Уэстлейке – том, что на озере.

– В старом доме Дентманов, – повторила Алтея. Я не смог понять, вопрос ли это.

– Вы ведь учили мальчика Дентманов, да? Илайджу Дентмана?

Несмотря на болезнь, Алтея прекрасно все воспринимала. Мой вопрос чем-то задел ее, и между нами повисло молчание. Возможно, она обдумывала, что ответить, и недоумевала, почему я говорю об этом.

Наконец она спросила:

– Ты друг Дентманов?

– Не совсем, мэм. Я ничего о них не знал, пока не переехал в дом, где они жили.

– Так почему ты пришел? Я люблю общение, но этого понять не могу. Проделать такой путь только для того, чтобы привезти мне чужой цветок…

Я нервно улыбнулся, и Алтея улыбнулась в ответ. Открылись желтые, будто бы пластиковые, зубы скелета. Трупа.

Мои руки (как всегда – предатели) вытягивали из куртки нитку. Заметив это, я начал расстегивать молнию, но остановился на середине.

– Не возражаете, если мы немного поговорим?

– Майкл единственный, кто приходит меня навестить, – слабо проговорила она. – И он никаких цветов не приносит. Так что посиди со мной… если я тебя не утомляю.

Я снял куртку и повесил ее на спинку металлического складного стула, стоявшего рядом со столиком. Сел и вновь взглянул на фотографию красивого юноши в академической шапочке и мантии.

– Это Майкл?

– Да, мой сын, – сказала Алтея, и на сей раз ее голос задрожал от эмоций. – Мое единственное дитя. Хороший мальчик. У каждого есть свои демоны, но он хороший.

– Красивый. Атлетичный.

– Это фото с его выпускного. Видишь? Он первый в моей семье выучился в колледже – со стипендией. Каково, а?

– Здорово.

– Ему просто надо найти себе работу получше. Непросто это сейчас – найти место без опыта.

– Он вас навещает?

– Бывает. Ему тяжело. Я его не виню.

– Моя мама умерла несколько лет назад – от рака груди. Она боролась, хоть было и трудно. И мне, и моему брату тоже… – Конечно, мне сразу вспомнились похороны и то, как Джоди вытаскивала меня, бьющегося в истерике, из дома Адама.

– У меня рак желудка, – поведала Алтея. – Они отрезают по кусочку: то здесь, то там. Чик-чик. Но боль не так уж страшна. Тошнота хуже. По утрам меня жутко мутит. Мне трудно есть. Иногда я даже не могу спать по ночам.

– И врачи ничем больше не могут вам помочь?

– А что еще делать? Что остается? Посмотри на эти ветки, – сказала она, очень осторожно вытягивая руки. Они выглядели как втулки рулона туалетной бумаги. Сеть толстых иссиня-черных вен проступала под полупрозрачной кожей. – Кожа да кости. Они тыкают в меня иголками, дырявят, как сито.

Алтея говорила не горько, в ее голосе даже звучала усмешка. Она вздохнула:

– Мы можем отправить людей на луну и посылать радиосигналы в космос, но не разгадали земных тайн – тех, что внутри нас самих.

– Мне очень жаль, – сказал я. – Если я вам мешаю, мне лучше уйти.

Алтея посмотрела так, словно хотела от меня отмахнуться.

– Смерть – это помеха. Люди просто дорожные знаки на пути. Но послушал бы ты, как мы обмениваемся нашими историями болезни – словно бейсбольными карточками! Кто захочет говорить о раке?

– Только не я.

– И не я. – Она посмотрела на меня, потом – на фотографию Майкла, словно изо всех сил пыталась найти некое сходство. – Кажется, ты сказал, что женат. Дети есть?

– Нет, мэм.

– Если хочешь остаться и поболтать, лучше брось эту вежливость, сынок. Я не твоя мама. Это оскорбительно.

– Простите. Не хотел вас обидеть.

Алтея откашлялась. Она кашляла долго, сотрясаясь всем телом. В груди утробно хрипело, глаза заслезились, по лицу побежали слезы. Под тоненькой кожей ужасающе отчетливо проступил череп. Наконец прочистив горло, она вытерла слезы тыльными сторонами ладоней и спросила:

– Как получилось, что ты пришел к странной даме, которую в жизни не видел?

У меня наготове уже была песенка – та, что я спел Айре и Нэнси, чтобы их умаслить… но, глядя на эту женщину, вдруг понял, что она легко раскусит ложь. Она может мне в душу заглянуть, подумал я, нисколько не сомневаясь.

– Вы верите в призраков? – Я не знал, что скажу, пока слова не вырвались у меня изо рта. Это был вопрос, который мне хотелось задать с самого приезда в Уэстлейк, но до сего момента я не думал, что смогу найти человека, способного на него ответить.

– В призраков? – переспросила Алтея, словно ослышалась.

– Ага, – сказал я. – Знаю, это звучит безумно.

– Ты ведь не из полиции?

– Нет, – сказал я и вспомнил: ты коп? Тебя послал Штроман? – Я писатель.

– Писатель, который хочет спросить старушку о призраках?

Я тепло улыбнулся и потер ладони, а потом зажал их между коленями.

– Вы знаете о том, что случилось с Илайджей Дентманом? Что он утонул в озере за домом прошлым летом?

– Читала об этом в газетах. – Она уставилась на свои скрюченные пальцы на одеяле. Их костяшки белели, как узлы на петле палача.

– Меня это беспокоит, – сказал я. – То, что он погиб, а тела так и не нашли. А еще мне кажется, что расследование велось кое-как. Думаю, что-то произошло с мальчиком, и это был не несчастный случай. Я не могу ничего доказать, и потому пришел поговорить с вами.

– И что, по-твоему, я могу рассказать?

– Даже не знаю. Может, и ничего. А может, вы вспомните что-то, что не считали важным, – какую-то деталь, и я с ее помощью завершу всю головоломку.

Алтея бесстрастно смотрела на меня. Если она хоть что-то чувствовала, лицо ее эмоций не выражало.

– Будь лаской, подними эти жалюзи, – наконец сказала она тихим от лекарств голосом.

Я встал и подошел к окну. Сбоку была пластиковая ручка-трубочка шириной с карандаш. Я поворачивал ее, пока жалюзи не открылись, а потом и вовсе их отодвинул. День снаружи не мог похвастаться ни ярким солнцем, ни пронзительно-голубым небом – ничем, кроме лениво плывущих кучевых облаков. Все вокруг выцвело и походило на старую черно-белую пленку. Я увидел на парковке свою машину. Над ней кружили два сокола, прежде сидевшие на балкончике. Словно стервятники над умирающей лошадью.

Когда я отвернулся от окна, Алтея снова смотрела на фотографию сына на ночном столике.

– Что именно ты пишешь?

– Романы.

– А какие?

– Мрачные. Романы ужасов. Детективы. Про людей, преследующих старых призраков… в прямом и переносном смысле.

Не выказав интереса, она немного повернулась и села в подушках поудобнее. Я понял, что это движение причинило ей боль.

– Лично я, – сказала она, – всегда предпочитала романтику. Ты такое писал? Про любовь?

– Все истории начинаются с любви, – честно ответил я.

Алтея посмотрела в окно. Я не знал, разочаровала ли ее погода или, напротив, оправдала все ожидания. Мне стало ясно, что Алтею Колтер так просто не прочитать.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – немного помолчав, сказала она.

– Как долго вы занимались с Илайджей?

– Всего месяц. Меня прислали из окружной службы. Видимо, кто-то выяснил, что городской ребенок не ходит в школу. В округе заинтересовались его матерью.

– Вероникой.

– Да. Вероникой.

– Вы знали отца Вероники, Бернарда Дентмана? Как я понимаю, она и ее брат, Дэвид, вернулись в Уэстлейк, чтобы заботиться о нем, пока он не умер.

– Я тоже так думаю, но не знала старшего Дентмана. Он скончался до моего приезда.

– Почему вы пробыли там всего месяц?

– Из-за болезни. Она вцепилась в меня мертвой хваткой.

– Мне очень жаль.

– А еще я почти ничего не могла сделать для этого ребенка.

– Почему?

– Он был не таким, как остальные.

Я вспомнил, как Адам говорил о мальчике в рождественскую ночь. У Вероники был сын, ровесник Джейкоба. Илайджа рос заторможенным и учился дома…

– Сомневаюсь, что ему поставили диагноз, – продолжала Алтея. – Но думаю, он был аутистом.

– Почему вы так думаете?

– Я сразу это поняла. Он с трудом общался и выражал эмоции, а его навыки были куда ниже, чем у обычных десятилеток. Илайджа говорил запинаясь. Выплевывал слова, точно трактор на морозе пытался завести. Когда у него не получались простые задачки по математике, он расстраивался и прятался под кухонный стол. Иногда я выманивала его печеньками, а порой он оставался там до моего ухода… Я приносила ему конфеты и угощала его в начале каждого урока.

– А как он общался с матерью?

– Она его очень любила, но и сама была сломленной. Мне казалось, что с ней однажды случилось что-то ужасное. Возможно, в детстве. Ей приходилось нелегко с Илайджей.

– А что насчет Дэвида Дентмана, его дяди? Как он относился к мальчику?

– Я его почти не видела, – ответила она. – Когда я приходила, он почти всегда был на работе.

– Но вы встречались с ним? – спросил я.

– Да. – Ее голос дрогнул. – Два дня подряд в конце нашего первого и последнего месяца занятий Дэвид Дентман открывал мне дверь. Конечно, я знала, кто он (малыш Илайджа несколько раз говорил о нем), но тогда впервые его увидела.

Она хрипло выдохнула, словно кто-то сжал меха старого аккордеона. Нахмурилась, и морщинки ручейками побежали по ее щекам.

– Он держался со мной очень холодно. Открыл дверь и сказал: «Илайдже сегодня нездоровится». Я открыла рот, чтобы спросить, настолько ли все серьезно, что дяде пришлось остаться дома, но он просто захлопнул дверь у меня перед носом.

– Похоже на него, – согласился я. – Вы сказали, это случилось дважды?

– На следующий день я вернулась к Дентманам и постучалась. Мне снова ответил мистер Дентман, едва приоткрыв дверь: «Илайдже нездоровится». Он сказал это так, словно цитировал себя самого, но на этот раз не застал меня врасплох. Я заговорила, прежде чем он успел захлопнуть дверь: «Уверена, вы знаете: дети, которые учатся дома, не могут пропускать много занятий». Я кривила душой: у малыша мог быть больничный, как и у остальных, но что-то в этом мужчине мне не понравилось. В первый раз я думала о мальчике весь вечер. Когда мистер Дентман не впустил меня и на второй день, стало ясно: что-то не так. Я не собиралась так легко сдаваться!

– И что он ответил?

– Оглядел меня в щелку двери. А потом открыл ее, и я поняла, какой он огромный. Широкие плечи, мощные руки. А вот лицо у него было почти детское: пухлощекое, не сочетавшееся с телом. Помню, мне даже стало его жаль. Он сказал, чтобы я приходила завтра, когда Илайджа поправится. «Конечно, я вернусь, – ответила я. – Мы с Илайджей должны наверстать упущенное». Видишь ли, я говорила обиняками. Возможно, кто-то поумнее мистера Дентмана и понял бы скрытый смысл моих слов, но не думаю, что до него дошло… Возможно, это было к лучшему: мне показалось, что он не любит намеков. Конечно, я вернулась на следующий день, и все было по-старому, словно ничего не случилось. Дэвид ушел на работу, и мне открыла Вероника. Илайджа был дома, и мы позанимались, как и всегда.

– Как он себя вел?

– Тихо. Замкнуто. Как и всегда, особенно если погода плохая… – Она поняла, куда я клоню, и ответила, не дожидаясь вопроса: – Я осмотрела его, попыталась найти синяки. Мы должны были делать это, если чувствуем что-то странное. Просто проверить.

– И вы ничего не заметили?

– Ничего, – сказала она, и мое сердце упало.

– Но мне все еще было любопытно, – продолжала Алтея. – Перед уходом я сказала Илайдже: «Рада, что тебе лучше. Ты два дня проболел?» Он просто уставился на меня своими глазищами и не ответил – это была его обычная реакция. Иногда он намеренно игнорировал людей. Это не его вина, я уже говорила, но помочь не могла. Ему нужно было заниматься со специалистом.

– Вы рассказали об этом кому-нибудь?

– Да! – Она ответила так быстро, что ей пришлось перевести дыхание. – Я отправилась прямо к начальству… А потом за меня взялся рак, и пришлось уволиться. Тогда уже началось лето, а это плохое время для решений: чиновники хотят каникул не меньше, а может, и больше, чем школьники. А на каникулах…

– Он умер, – закончил я, уже зная историю.

– Да. Помню, я читала об этом в газетах. Ужасная трагедия для ребенка, а еще для его матери. Она и сама была пропащей душой; мне казалось, что они с сыном дополняют друг друга. Как две половинки, цепляются друг за друга из страха, что исчезнут, если отпустят…

Я кивнул, потрясенный ее проницательностью.

– Вы еще о чем-то расспрашивали Илайджу тем вечером?

– Конечно. Я уже ступила на эту дорожку, и любопытство подстегивало меня. – Алтея подняла руку, схватила меня за запястье, и я представил, как рак кипит у нее в крови. – Иногда, если что-то тебя заинтересует, становишься одержимым.

Я подумал: Порой мы приходим, порой уходим.

– Я еще раз спросила, болел ли он, – продолжила Алтея. – А он опять просто смотрел на меня и молчал. Так что я решила подойти к делу иначе. Поинтересовалась, не было ли у него неприятностей в последние два дня.

Она понизила голос, словно Дентманы могли оказаться в соседней палате и подслушать наш разговор.

– Если детей учат, как надо отвечать на определенные вопросы, они так и будут делать. А если спросить по-другому – застать врасплох, – то отыщешь ответы.

– И какие же ответы вы нашли? – спросил я, тоже понизив голос.

– Он сказал, что дядя накричал на него из-за животных. У него были неприятности из-за зверьков.

– Каких зверьков?

– Мертвых, – сказала Алтея. От ее голоса у меня дернулось правое веко. – Илайджа рассказал мне о своих питомцах. Он собирал их в лесу и приносил домой. Рассказал о белке и кролике, которых нашел весной во дворе. Но отругали его из-за собаки. «Она была слишком большой, и я не смог ее спрятать», – сказал он.

– Из-за собаки… – сказал я и осекся.

– Я понятия не имела, о чем говорит бедняжка, и так ему и сказала. Тогда он встал из-за стола и очень тихо спросил, не хочу ли я посмотреть на его зверушек. Илайджа объяснил, что некоторых спрятал, и дядя их не нашел. Я согласилась, и он ушел на второй этаж. Я сидела за кухонным столом, чувствуя, что рак шевелится в животе, как что-то живое. Мать мальчика никогда не присутствовала на уроках, но была неподалеку, словно призрак. Иногда я слышала ее шаги за стеной… Вернувшись, Илайджа прижимал к груди старую коробку из-под обуви. Я спросила: «Они внутри?» Он кивнул и поставил коробку на стол. Я спросила, могу ли открыть ее, и Илайджа кивнул еще раз. Начинаете понимать, каково было с ним разговаривать?

– Да, – сказал я и вспомнил выпуски на канале «Дискавери» про детей-маугли, живущих в заброшках в Европе или в лесах Южной Америки, где их растят дикие псы.

– Я открыла коробку…

– И увидели птиц, – закончил я и почти услышал щелчок, с которым кусочек головоломки встал на место. – Мертвых птиц.

Алтея глядела на меня, словно я только что открыл ей какую-то великую тайну. Затем белесые глаза сузились, а тонкие бескровные губы вытянулись в линию. Пару ужасных мгновений я действительно слышал, как ее сердце колотится в пустоте под ребрами.

– Ты знаешь о птицах, – сказала Алтея. Она не спрашивала, а утверждала. Если ей и было любопытно, откуда мне это известно, она не поинтересовалась. – В конце концов Илайджа закрыл коробку и снова сел за стол. Я спросила, знает ли он, что птицы мертвы, но мальчик просто молчал. Спросила, где он их нашел. Илайджа рассказал, что иногда гуляет в лесу и находит их под деревьями – в траве и грязи.

– Другими словами, вы хотели убедиться, что он их не убивал, – предположил я, не в силах не думать о дне, когда раздавил птенцов. О лягушке, прыгавшей у меня в ладонях, как заводная кукла. Посещая психотерапевта после смерти Кайла, я никогда не говорил ей об этом. И теперь подумал, что бы она сказала.

– Да, – сказала Алтея. – Он и не убивал. Просто нашел их, так же как кролика и белку.

– А еще вы говорили о собаке.

– Илайджа сказал, что ее похоронили в лесу у озера, а он нашел. Когда принес домой, дядя накричал на него и велел унести обратно в лес и оставить там. «Поэтому ты попал в беду?» – спросила я. Илайджа не кивнул, не покачал головой – вообще ничего не сказал. И я спросила его в последний раз, правда ли он болел в прошедшие дни. Наконец мальчик ответил: «Я ушел». Конечно, я спросила, что это значит, но он просто повторил: «Я ушел».

– Куда? – поинтересовался я.

– Об этом я и спросила. Илайджа не говорил куда, только заладил «я ушел». Я спросила, с кем. И снова он не ответил. Ему было страшно, это совершенно точно. Я понимала: если начну давить – потеряю его, и дверь между нами, которая только начала открываться, захлопнется. Но, как вы уже слышали, иногда, если что-то тебя заинтересует, становишься одержимым. И я не собиралась отступать. Склонилась над столом, накрыла его руки своими. Даже такой простой жест был рискованным: ему не нравилось, когда его трогали… даже мама. Я понимала, что он может просто сбежать в другую комнату, но очень хотела до него достучаться.

– И он убежал?

– Нет. – В уголках губ Алтеи белесыми капельками засохла слюна. – Я спокойно спросила, не обижал ли его кто-нибудь – мама, дядя или еще кто-то. Илайджа долго-долго на меня смотрел. Я помню, что слышала, как в тишине тикают часы – минута за минутой. Затем мальчик вытащил руку из-под моей ладони и прижал к груди, растирая ее другой рукой, словно обжегся. «Дядя Дэвид разозлился, – сказал он. – Я ушел».

Я открыла рот, хотела что-то сказать – и тут на нас упала тень. Мать мальчика стояла на пороге кухни, как призрак женщины с пиратского корабля. Под глазами у нее были черные круги, на щеке – длинный шрам… – Алтея подняла руку-веточку с похожим на пенек локтем и провела по лицу, показывая, где именно. – Он казался таким ярким на бледной коже! У меня чуть удар не случился, когда она к нам подкралась.

– Что она сказала?

– Что мальчик плохо чувствует себя из-за погоды. Мол, лучше бы нам закончить с уроками, пока я и сама не заболела. «Мэм, – ответила я. – Вряд ли малыш может заразить меня чем-то страшнее того, что уже у меня внутри». А она сказала: «Вам пора», – и вышла из комнаты.

К тому времени я уже решила пойти к начальству и рассказать, что случилось. Мама Илайджи наградила меня таким взглядом, что у меня кровь застыла в жилах… и стало хуже, чем от любой химии. Я собрала вещи и ушла.

На следующей неделе желудок так скрутило, что я взяла больничный. Потом, когда поняла, что лучше не станет, – уволилась. Я больше никогда не возвращалась в тот дом…

Без сомнения, Алтея Колтер много повидала на своем веку, так что испугать ее было трудно, и все же я подумал, был ли рак истинной причиной ее увольнения или просто оправданием, чтобы не возвращаться в дом Дентманов.

– Как вы считаете, – спросил я, – кто-нибудь заявлял о предполагаемом насилии над ребенком?

– Кроме моего заявления, что в этом доме творится что-то странное? – уточнила Алтея. – Не думаю. Пойми, я никогда не намекала на возможность насилия над ребенком.

Ее маленькие глаза сузились – желтоватые как воск, испещренные красными сосудиками.

– Ты задаешь мне странные вопросы, сынок. Уже говорил, что не считаешь смерть мальчика несчастным случаем. Изволь сказать, что, по-твоему, с ним стряслось.

– Думаю, мальчика убили, – легко и без запинки проговорил я. – Не знаю, как доказать, но думаю, это сделал его дядя.

Старая женщина подняла брови – почти комично.

– Ты рассказал о своей теории полицейским?

– Пожалуй, что так, – произнес я и подумал: о какой теории? Все, что у меня есть, – несколько намеков, предчувствий и незаконченная рукопись. Ни мотива, ни улик. – Мой брат – коп, я говорил с ним об этом.

– И что он сказал?

Я ухмыльнулся.

– Велел мне забыть об этой истории. Сказал, что я сую нос не в свои дела, гоняясь за тенью безо всякой причины.

Кривая улыбка на мертвенном лице Алтеи сделала его еще более зловещим. Смерть дышала ей в затылок, и внезапно я ощутил аромат костлявой: затхлый, гнилостный, сладковатый запах мумии. Алтея повернулась в кровати.

– Ты спросил все, что хотел?

– Да, мэм.

– Хорошо. Потому что у меня тоже есть вопрос, – сказала она. – Но сперва мне нужно немного промочить горло. Стаканчики на сестринском посту в коридоре. Принесешь мне один?

Я вышел в коридор. Теперь за круглым столом стояла привлекательная медсестра средних лет, с кофейной кожей и белоснежными зубами. Я попросил стакан воды для Алтеи, и она ответила, что с радостью поможет. А потом спросила, отметился ли я в журнале для посетителей. Я сказал, что нет. Она улыбнулась шире и подтолкнула ко мне блокнот с ручкой на веревочке. Повинуясь странному импульсу, я написал в нужной строке Александр Шарп и вернул ей журнал.

– Честный обмен, – сказала медсестра, забирая блокнот и протягивая мне контейнер, наполовину наполненный водой, и маленький пластиковый стаканчик с инициалами больницы, выведенными на боку несмываемым маркером.

Вернувшись в палату, я налил Алтее воды и отдал ей стакан. Она взяла его двумя руками, как ребенок. Я с опаской наблюдал за ней, ожидая, что она либо прольет воду, либо захлебнется. Но этого не случилось.

– Ах, – выдохнула Алтея, допив до дна. Теперь она казалась еще более усталой, чем пару минут назад: стрелки часов смерти передвинулись еще ближе к концу. – Хорошо. Хорошо…

Я забрал у нее пустой стаканчик.

– Еще воды?

– Нет, если не хочешь через три минуты вызвать кого-нибудь, чтобы сменить простыни. – Алтея отмахнулась от меня рукой-веточкой, и я поставил стаканчик рядом с фотографией ее сына. – Теперь все через меня пролетает со скоростью света.

Она винила в этом лекарства, разжижавшие ей кровь.

Сидя на стуле, я зажал ладони между колен и наклонился к ней.

– О чем вы хотели меня спросить?

– Ты говорил о призраках…

– Да. Спросил, верите ли вы в них.

– Я ответила?

– Нет.

– А хочешь, чтобы ответила?

Чувствуя, что она меня дразнит, я ухмыльнулся и сказал:

– Если вы не против.

Дрожа, как новорожденный жеребенок, старуха подняла руки и расправила морщинки на одеяле. Сделала неглубокий вдох – и устремила на меня взгляд, словно пытаясь заглянуть в душу. Когда же Алтея заговорила, я понял, что она вернулась в прошлое, ушла в детские дни по еле заметным следам на тропинке.

– Летом – мне тогда было шесть, – начала она, – моя мама подрабатывала, колеся по всей округе. Видишь ли, отец сбежал прошлым летом с какой-то женщиной, работавшей в аптеке Орвилля (дело было в Луизиане, где я выросла). Мама не хотела, чтобы ее дочь голодала… Он ничего нам не оставил – только одежду и хлипкую мазанку в Камероне. Вскоре после того, как он слинял, нам понадобилась машина. Помню, как мама взяла меня в магазин подержанных авто на Бест-стрит и за сто семьдесят пять долларов купила старый крайслер цвета пожара – такой же надежный, как мужик, которого она костерила всю дорогу до Камерона.

Она убирала дома местной аристократии в лучшем районе города – огромные особняки с белыми колоннами у входа. Их сады были такими большими, что там действительно можно было заблудиться… Мама посещала каждый дом раз в неделю. Так как я была слишком мала, чтобы оставаться одна, а денег, что мама зарабатывала, наводя красоту в этих особняках, все равно не хватило бы на няню, она таскала меня с собой.

Обычно я часами просиживала в гостиной на каком-нибудь дорогом диване: руки строго на коленях, глаза – в телевизор. Мама не разрешала мне есть или пить – боялась, что испачкаю обивку. Иногда я рисовала за кухонным столом, а картинки оставляла хозяевам дома. Ты можешь думать, что они видели в нас просто прислугу, и чаще всего будешь прав, но я не совру, сказав, что, возвращаясь в некоторые из этих домов, замечала мои рисунки на холодильниках – словно была дочкой этих богачей…

Ее глаза заблестели, и я понял, что это воспоминание ей очень дорого.

– Самым любимым у меня был дом Мэйхьюзов. Они были милыми и жили вдвоем, отправив троих детей в колледж. Особняк был прекрасным, и конечно, мама убирала его весь день. Больше всего мне нравились покатая зеленая лужайка и сады вокруг, спускавшиеся к роще карликовых пальм, отрезавшей задний двор Мэйхьюзов от соседнего дома.

Как-то вечером я играла в той рощице и увидела сквозь ветви маленькую девочку, возможно, немного старше меня. Она стояла на соседнем дворе – худая, бледная, с огромными глазищами и точеным личиком. Даже такая пигалица, как я, поняла, насколько она хрупкая. На ней был тюрбан с цветочным узором, а голова под ним была лысой. Она помахала мне, я захихикала и помахала в ответ. Затем девочка прошла по двору в рощу и спряталась среди карликовых пальм. Мы весь вечер играли в прятки, пока мама не окликнула меня с крыльца – пора домой!

Однажды утром, когда мы ехали к Мэйхьюзам, мама спросила меня, почему я играю в роще весь день, а я рассказала ей о девочке – о тюрбане тоже, и о том, что голова у нее лысая. Мама сказала, что моя подруга, наверное, болеет, и мне надо смотреть, чтобы она не слишком напрягалась во время игр.

«Как ее зовут?» – поинтересовалась мама, и я поняла, что никогда об этом не спрашивала. Честно говоря, мы почти не разговаривали, только прятались за узкими стволами деревьев или за веерами листьев; много смеялись, но так и не узнали имен друг друга.

Мама разожгла мое любопытство. Тем вечером, когда девочка вбежала в рощу, чтобы найти меня за упавшим замшелым стволом, я чопорно проговорила: «Здравствуй. Меня зовут Элли Колтер. А как тебя зовут?»

Мама научила меня вежливо обращаться к нашим клиентам. Пусть она и не работала на родителей девочки, но они были соседями Мэйхьюзов, и этого мне хватило.

Девочка не ответила. Ее улыбка поблекла, а потом она просто повернулась и скрылась за деревьями. Я смотрела ей вслед, а может, звала ее… Она не остановилась… Воспоминание очень яркое, но все равно за годы некоторые детали забылись.

Перед сном я рассказала маме, что случилось, а она ответила, что, возможно, девочка застеснялась – ведь мы знакомы совсем недавно. Позже я осознала, что именно мама пыталась сказать: я – черная, а она – белая. Моя подруга могла решить, что нам не следует водиться. Впрочем, тогда я этого не понимала.

На следующей неделе я снова играла в роще. Девочка в тюрбане вышла из-за деревьев, не спуская с меня огромных печальных глаз. Я помахала ей, и она побежала – не от меня, но ко мне, как всегда; на лице – широкая улыбка, торчащие коленки ходят, как поршни. Мы играли весь вечер, и я больше не спрашивала, как ее зовут.

Глаза Алтеи затуманились, словно в стакан воды плеснули чернил.

– Как-то вечером, когда мы ехали от Мэйхьюзов, мама сказала, что спросила о девочке. «Мистер Мэйхьюз сказал, что у соседей была дочка, но она несколько лет назад умерла от лейкемии», – проговорила она. Это было так давно – много десятилетий назад, – но я помню, что мама была ужасно напугана. Костяшки ее рук на рулевом колесе побелели, как жемчуг, хотя она была куда темнее меня. «Теперь, пока я убираю у Мэйхьюзов, ты будешь сидеть дома, – сказала мама. – Если девочка захочет с тобой поиграть, пусть отыщет тебя и постучит в дверь».

Я проплакала всю ночь – не из-за того, что мама мне рассказала, а от грусти. Больше мне нельзя было бегать с подружкой в роще. На следующей неделе мы вернулись к Мэйхьюзам, и я осталась в доме. Сидела у окна и ждала. Надеялась, что девочка постучит в дверь и придет за мной. Но больше ее не видела…

Липкий страх, напоминавший морскую болезнь, накатывал на меня крохотными волнами.

– Как я уже замечала, – сказала Алтея охрипшим от долгого рассказа голосом, – память меня подводит, особенно если речь идет о детстве. Но я не забыла: девочка всегда была в одной и той же одежде. И еще: когда мы играли, то, если она пряталась, а я искала, мне никогда не удавалось ее найти. Помню, однажды я сдалась и пошла к дому, чувствуя себя маленькой и глупой. А потом заметила тюрбан с цветочным узором – на миг, но заметила! Я бросилась к нему в рощу… а когда остановилась, девочки нигде не было.

– Возможно, вы играли с другой девочкой? Вдруг ваша подруга с лейкемией никак не была связана с умершей?

– Конечно, – прохрипела Алтея. Я налил ей еще воды, но она не стала пить ее сразу. – Все возможно. Но я в это не верю.

– Если она была призраком, – спросил я, – то почему вы ее видели?

– Наверное, это загадка посерьезнее. – Костлявые руки сомкнулись вокруг пластикового стаканчика. Алтея громко отхлебнула и поставила его на прикроватный столик. – Хочется думать, что она поняла, как одиноко мне было тем летом. Как сильно я мечтала о друге.

Она слабо улыбнулась. Я с ужасом осознал, что ее лицо похоже на подгнивающую хеллоуинскую тыкву.

– Призраки – это просто одна из вещей нашего огромного мира. Почему бы им не существовать? Разве душа не дает телу жизнь? Куда-то же она отлетает после смерти. Каждый школьник знает старую научную истину: материя не исчезает, верно?

– Да, конечно… – Я выучил это в шестом классе. Вспомнил, как наш учитель биологии, старый неряха в дурацком парике, заклеивавший ботинки скотчем, кипятил воду в стакане над горелкой.

– И верно. Материя не исчезает. Так почему должна исчезать душа?

А затем Алтея сказала то, что я пронесу сквозь годы, – слова настолько простые и глубокие, что отозвались во мне как удар колокола. Она проговорила:

– Природа не знает смерти. Только превращение – метаморфозу. Жизнь угасает, душа отлетает от тела и, следовательно, куда-то идет. Если не верить в Отца небесного или в богов, или в ад и рай, где остаются души?

– Здесь, – сказал я. Она словно вытянула из меня это слово. Я даже не размышлял. – Они остаются с нами.

– Призраками, – сказала она.

– Призраками, – повторил я, улыбаясь против воли.

Улыбнувшись в ответ, Алтея закрыла глаза и опустила голову на подушку. Я понял, что ей больно, но она пытается этого не показывать. Наконец, когда мне показалось, что Алтея уснула, ее веки поднялись. Она отыскала меня взглядом, словно забыла, где я сидел.

– Мне пора, – сказал я, поднимаясь и хватая куртку. – Вы устали.

Ее слезящиеся глаза медленно закрылись.

– Вам больно? – прошептал я.

– Всегда…

– Хотите, позову медсестру?

– Зачем? Чтобы она сказала, что я умираю? Мне и без нее это известно.

Натянув куртку, я сказал:

– Спасибо, что поговорили со мной, Алтея. Хотелось бы мне, чтобы мы встретились в других обстоятельствах…

– Пообещайте, – сказала она с кровати, и ее голос был тише шелеста оберточной бумаги.

– Все что угодно, – ответил я и замолчал, ожидая ее слов. Но услышал только хриплое дыхание, ибо она провалилась в сон.