Ускользая от мира, понимаешь, что он от тебя тоже ускользает. Затем остается Серость, Бездна – и ты пребываешь в ней. Как раковая клетка. Как кусочек зараженной плоти в чашке Петри. Ты опускаешь взор – и она там: зияющая серая дыра в центре твоего существа. И когда ты глядишь в нее, то видишь только себя, смотрящего в ответ.

Я превратилась в тебя, сказала Джоди. Разве это не забавно?

Тебя отстранили, заменили воздухом, молекулами, частичками электрического света. Тебя стерли, удалили. Когда это произошло, раздался хлопок – молекулы заполнили пространство, которое ты занимал всего миллисекунду назад, покрывая место и время, уничтожая само воспоминание о твоем бытии. Тебя больше нет.

Разве это не забавно?

Ускользая от мира, ты понимаешь, что никогда в нем и не был, ведь природа не знает умирания. В общем, если тебя больше нет – значит, ты и не существовал.

Я пришел в себя в среду. В доме царила тишина, Джоди была в колледже. Очередной буран накрыл город, и далекие сосны выглядели как остроконечные шляпы ведьм, только белые.

В доме было очень холодно. Термостат показывал шестьдесят восемь градусов[14], но я нисколько ему не доверял. Болезнь оставила меня без сил, с больной головой. Во рту пересохло, так что я пошел на кухню и поставил кофейник на плиту.

Допивая вторую кружку, я немного пришел в себя и решил сходить к Штейнам – расспросить их о Дентманах. После визита в дом Вероники и Дэвида в Западном Камберленде я понял, что с этой семьей что-то не так. Странные характеристики, которыми я наделил воображаемых Дентманов, не дотягивали до реальности. Адам рассказал мне все, что знал о них, но этого было мало. Конечно, Штейны – их ближайшие соседи – могли быть в курсе того, что творилось в этой семье. Я жаждал узнать о Дентманах как можно больше (не только из-за книги, но и из жгучего любопытства).

История, которую я набросал в тетрадях, рассказывала о несчастном ребенке – его держали в подвальном плену душевнобольная мать и дядя, находивший удовольствие в насилии над малышом. Когда мальчик становится достаточно большим, чтобы все рассказать, дядя (мой вариант Дэвида Дентмана преемственности ради сохранил реальное имя) понимает, что нужно что-то делать. Он убивает героя и выдает его смерть за несчастный случай. На этом я и остановился, заполнив своими лихорадочными каракулями три тетради. Теперь оставалось гадать, насколько верны были мои предположения…

Зазвонил телефон. Голос на другом конце линии был старым и грубым, как древний мешок с картошкой.

– Трэвис Глазго?

– Да. Кто это?

– Мистер Глазго, меня зовут Эрл Парсонс. Думаю, я уэстлейкский вариант Вудворда и Бернстайна[15]. Мне звонила Шейла Брукнер – дала наводку, так сказать. Заявила, что в нашей глуши появилась знаменитость.

– Шейла Брукнер? – протянул я, а потом понял: библиотекарь, которая проводила меня в архив. На миг мне подумалось, что этот тип звонит насчет страниц, вырванных из газет.

– Она сказала, вы занимались в библиотеке исследованием для новой книги.

– Хммм. Можно сказать и так… – Я обдумал его слова насчет Вудворда и Бернстайна и уточнил: – Вы журналист?

Эрл Парсонс рассмеялся. Звук был такой, словно старый трактор пытались завести на морозе.

– Вы так спросили, что я скоро лопну от гордости. До пенсии я работал на мельнице, а сейчас пишу для «Чернохвостого оленя», городок-то маленький. Признаться, меня смущает, что большинство моих коллег – студенты, изучающие журналистику в колледже.

– Чем я могу вам помочь?

– Нечасто знаменитость такого уровня переезжает в Уэстлейк! – И снова кашляющий смешок. – Вообще-то никогда такого и не было.

– Думаю, знаменитость – слишком громкое слово. Я написал несколько романов ужасов.

– Один из которых я читаю прямо сейчас, – сказал Эрл, возможно пытаясь произвести на меня впечатление (впрочем, не думаю, что он лгал). – Ну и страшный!

– Да, они такие, – ответил я.

– Я бы хотел написать о вас, если позволите. Ваш переезд сюда – возможно, самое большое событие в жизни города с прошлой осени, когда Долли Мерфи выиграла конкурс по поеданию пирогов.

Я подумал о Илайдже Дентмане, утонувшем в озере за моим домом (это уж точно было круче), но промолчал.

– Не хочу навязываться, – продолжал Эрл. – Но, если будет время и погода позволит, с удовольствием с вами встречусь и побеседую.

Я собирался сказать, что это не проблема, и вдруг заметил движение в гостиной. Стояла середина зимы, и все окна были закрыты… но штора на окнах, выходивших на лужайку перед домом, колыхалась, словно от ветра. В горле что-то булькнуло, и на пару секунд я лишился дара речи.

– Конечно, если вам неудобно… – Эрл принял мое молчание за отказ.

– Нет, – наконец выдавил я (скорее пропищал, но не думаю, что Эрл это заметил). – Нет, все нормально. Я польщен.

– Как насчет завтрашнего дня?

– Хорошо.

– Я работаю не дома, так что вы должны прийти…

– Просто заскочите ко мне, – сказал я, не отрывая взгляда от штор. Они были полупрозрачными и рассеивали дневной свет, превращая его в меланхоличное гало. Сквозь ткань проступали четкие очертания детской фигурки – призрачного силуэта, прислонившегося к окну за шторой, покрывавшей его, будто саван.

Его, подумал я. Илайджу Дентмана.

– Как насчет полудня? – Голос Эрла доносился издалека, будто он вещал с луны.

– Хорошо.

– Да! Отлично! Увидимся, мистер Глазго.

– До свидания, – пробормотал я и повесил трубку.

Ладони вспотели, во рту появился ужасный привкус… Я медленно пошел в гостиную. С каждым шагом детская фигурка за шторой – Илайджа Дентман или то, что от него осталось теперь – растворялась в кустах остролиста, колыхавшихся на ветру за окном. Дойдя до штор, я не раздвинул их, чтобы увидеть, что принял ветки за призрак пропавшего мальчика. Острые листья скребли по стеклам, как зубы.

Я наклонился и приложил ладонь к воздухоотводу в полу за шторами. Почувствовал, как из отверстия струится поток холода. Шторы перестали трепетать. Я затаил дыхание. Через секунду где-то позади раздался громкий шелест. Я повернул голову – и увидел, что страницы одной из моих тетрадей подрагивают, словно кто-то пытается их перелистнуть.

Я позвал Илайджу по имени и подождал.

Ответа не было.

Внутри меня что-то взорвалось, и я произнес имя Кайла – на сей раз громче. Я был в смятении. На секунду ощутил себя тринадцатилетним мальчишкой в доме родителей в Истпорте – напуганным и потерянным среди ночи… Но нет – все проиходило здесь и сейчас. Я был взрослым мужчиной в собственном доме. Призраков не существовало: ни мертвых мальчиков, ни погибших братьев.

Пять минут спустя, надев рабочие ботинки и пальто, я взял бутылку Пино-нуар и вышел в метель. Ветер кусал щеки, снег все еще падал, когда я шагал по холму к дому Штейнов. За ветвями виднелся флажок дыма, развевавшийся над каменной трубой, клонившийся, как деревце на северном ветру. Я забрался на крыльцо и стукнул замерзшими костяшками в крепкую дубовую дверь. В глубине дома, кажется, играла классическая музыка.

Бархатные шторы на окне слева приоткрылись, а затем вновь сомкнулись. Через секунду дверь открыл Айра Штейн.

– Мистер Глазго, – сказал он, без сомнения удивившись моему приходу.

На нем были брюки со стрелочками и свитер на молнии, цвета опилок. Он улыбнулся мне; его глаза за слишком толстыми линзами обезоруживали.

– Гадко гулять в непогоду, не правда ли?

– Мне было немного неловко из-за нашего разговора на рождественской вечеринке у брата. Решил принести вам это… – Я протянул Айре бутылку вина.

– Что ж, спасибо. Надеюсь, я не доставил вам хлопот тем вечером.

Эх, парень, ты даже не представляешь, подумал я, подавляя маниакальный смешок.

– Вовсе нет. Я не знал о том, что случилось с мальчиком Дентманов, но Адам мне рассказал. Все нормально. Никаких неприятностей.

– Пожалуйста, входите! – Он отступил в сторону, распахнув дверь.

Потопав, чтобы стряхнуть снег с ботинок, я шагнул в дом, и Айра закрыл за мной дверь.

Внутри было как в музее. По стенам в латунных рамках висели огромные литографии древнеримских дворцов, средиземноморских гротов, кораблей, а еще бесчисленные европейские пейзажи. Мебель выглядела стерильной и нетронутой, как в каталоге. Восточный ковер, толстый, как матрас, совершенно глушил шаги. Я оглядел каменный очаг, в котором горел огонь, и застекленные книжные полки, заполненные переплетенными в кожу томами; на корешках книг не было ни морщинки. Пахло красным деревом, стружкой и давним ароматом сигар, как в зале собраний мужского клуба.

Просто у них нет детей, раздался голос у меня в голове. (Возможно, это были слова Джоди.)

– Ух ты, – сказал я. – Прекрасный дом.

Белая мальтийская болонка, сидевшая у камина на покрытой атласом оттоманке, подняла голову и изучила меня слезившимися черными глазами. На заднем плане, потрескивая и хрипя, на старом патефоне Victrola подошла к концу одна оркестровая композиция и началась другая.

Айра сразу же направился к изящному бару и раздвинул стеклянные дверцы. Открыл бутылку Пино-нуар и налил в два бокала немного кроваво-красного вина. Один протянул мне и указал на кресло с подлокотниками и латунными гвоздиками на спинке. Я сел, и он разместился в таком же кресле прямо напротив меня.

Мальтийская болонка все еще осматривала меня, как пушистая белая королева; ее брови вопросительно поднимались и опускались.

Из коридора долетел голос Нэнси – она позвала мужа.

– Я здесь.

Женщина появилась в дверном проеме – такая же хрупкая, какой запомнилась мне на рождественской вечеринке. На ней были вельветовые брюки и свитер – к моему смущению, в точности такой, как у ее мужа. Болонка принялась тявкать, и Нэнси велела собаке замолчать: веди себя хорошо, Фаунтлерой, тихо, тихо.

– Ты помнишь мистера Глазго, нашего соседа, не так ли, милая?

Нэнси кивнула мне, холодно и не улыбаясь. Я заметил репродукции Одюбона[16] на стене у нее за спиной.

– Мистер Глазго.

– Пожалуйста, зовите меня Трэвис, – сказал я.

– На рождественской вечеринке я познакомилась с вашей женой. Чудесная женщина.

– Да, она ничего – всегда под рукой. – Конечно, я шутил, но у Нэнси, похоже, не было чувства юмора.

– Он принес вина, – проинформировал ее Айра с необычайной живостью, заставлявшей задуматься о тихом алкоголизме. – Могу налить тебе.

– Только не перед ужином, – твердо сказала она. – Оставлю это мужчинам.

Нэнси отвернулась и исчезла в коридоре.

– Ах, – сказал Айра, откинувшись на спинку кресла. Патефон заиграл новую мелодию. Точно я сказать не мог, но, похоже, это была вещь Дюка Эллингтона[17]. – Только послушайте!

Я смотрел сквозь стеклянные двери на задний двор, где сквозь голые руки деревьев поблескивал лед на озере. У дверей висело чучело большого канадского гуся. Он словно бы срывался с лакированного деревянного щита, удерживавшего его на стене.

Айра, наверное, подумал, что я восхищаюсь гусем, и спросил:

– Вы охотитесь?

– Пожалуй, нет… – На один безумный миг мне вспомнились мертвые птицы, которых я нашел в обувной коробке.

– Этого я подстрелил два лета назад на Восточном побережье, – прокомментировал Айра, оглядывая гуся через плечо. В ответ птица таращилась на нас мертвыми глазами. – Меня чертовски мучает подагра, но я все равно пытаюсь охотиться хотя бы раз в сезон.

Он поглядел на бокал.

– Хорошее вино.

Пино-нуар – дешевое столовое вино, так что эти слова человека, наверняка привыкшего к гораздо более дорогим напиткам, только подтвердили мое предположение: Айра Штейн был алкоголиком.

– Признаюсь, у меня был скрытый мотив навестить вас, – сказал я, когда Айра снова наполнил бокалы и сменил пластинку на патефоне.

– Неужели?

– Я пишу книгу об истории маленьких городков. Например, Уэстлейка. – Было неловко сразу же переходить к расспросам про Дентманов, и я выбрал дальний путь, чтобы поднять тему, не показавшись навязчивым. – Как я понимаю, вы с Нэнси живете здесь много лет.

– Почти двадцать пять. Наша семья переехала в город одной из первых – из Пенсильвании. Мы переехали сюда, когда я получил работу в университете. Английская литература… – Айра махнул в сторону камина, словно охватывая землю вокруг дома. – Я помню времена, когда на Уотервью стояли всего два дома. Везде, кроме Мэйн-стрит, рос лес.

– Полагаю, два дома – это ваш и Дентманов? – Логичное предположение: остальные дома располагались в отдалении и каждый был точной копией соседнего. Только наши жилища обладали хоть какой-то индивидуальностью.

– Тогда строили хорошие, крепкие дома. Не обшитую вагонкой дрянь… – Он понизил голос, словно планировал ограбить со мной банк. – Между нашими участками больше земли, чем у всех жителей этой улицы. Только посмотрите на них. Господи, дома просто наседают друг на друга! Нельзя посрать, чтобы сосед не пожаловался на вонь.

– Айра! – сказала Нэнси, возникнув у нас за спиной. – Боже…

Она покачала головой и ушла – судя по лязгу кастрюль и сковородок, на кухню.

– Но это правда, – заключил он, понизив голос. А затем завопил снова: – Нэн! Неси альбом! Нэн!

– Не нужно повышать голос! – крикнула она в ответ. – В чем дело?

– Парень хочет узнать об истории города. Где альбом?

– Послушайте, – начал я. – Это ни к чему.

– Внутри оттоманки, – сказала Нэнси.

– Тогда вперед! – Айра поднялся с кресла и подошел к диванчику, где потревожил прекрасный сон Фаунтлероя. – Подъем! – завопил Айра песику, хлопая в ладоши.

– Не кричи на собаку.

– Подъем!

Мальтийская болонка взглянула на Айру Штейна с отвращением (я и не подозревал, что в слезящихся собачьих глазках могут читаться такие чувства), спрыгнула на ковер и, не тратя времени даром, свернулась у камина.

Айра открыл оттоманку, порылся внутри и вытащил виниловый фотоальбом. Не церемонясь, бросил его мне на колени и снова сел.

– Что это? – спросил я, открывая обложку. Пластиковые страницы слиплись.

– Старые фотографии, сделанные, когда мы только переехали.

Я листал альбом, изо всех сил пытаясь делать вид, что это мне интересно. На многих снимках был не Уэстлейк, а молодые Айра и Нэнси, а также множество незнакомцев – возможно, друзей или родственников.

– Нам повезло, несмотря на все эти нововведения, – сказал Айра. – Мы весьма старомодны, и мне это нравится.

Он помрачнел и спросил:

– Почему, ради всего святого, вы хотите написать книгу о Уэстлейке?

– Думаю, меня привлекают его тайны.

– Какие?

– Любые. – Я подался вперед в кресле, удерживая альбом на бедре и зажав бокал коленями. – Насколько хорошо вы знали Дентманов?

– Не слишком.

– Когда они приехали в город?

– Бог знает… – Он допил вино, с трудом поднялся и поплелся к бару. – Они жили здесь задолго до нас.

– То есть они – первая семья, поселившаяся в этом районе?

– Зависит от того, что понимать под семьей. Речь только о старике и его дочери. Бернард, так его звали. Сын… был немного старше девчонки, ему тогда исполнилось шестнадцать или семнадцать. Он то появлялся, то исчезал… Когда мы с Нэн переехали в город, дочке Дентмана было не больше тринадцати.

– А что случилось с их матерью?

Айра вернулся в кресло. С тяжелым выдохом сел, словно само действие безмерно его утомило.

– Никогда о ней не слышал.

– Что за человек был Бернард Дентман?

– Отшельник. Жил в том доме, пока в прошлом году не умер. Не думаю, что за все это время выбирался на улицу больше дюжины раз. Верно я говорю, Нэн?

Я повернулся и увидел, что жена Айры снова стоит в дверном проеме, баюкая в ладонях кружку с чем-то горячим. Казалось, ей невероятно скучно.

– Моя мать сказала бы, что его мучает прошлое, – произнесла она, и от этих слов у меня закружилась голова.

– А какими были его дети? – спросил я. – Дэвид и Вероника?

Если Айру и удивило, что я знаю их имена, он этого не показал.

– Как я уже говорил, мальчишка появлялся и исчезал. Может, учился в какой-нибудь школе.

– Или влипал в неприятности, – добавила Нэнси.

Айра вяло пожал плечами, словно признавая, что, пожалуй, согласится с мнением жены.

– А девочка?

– Она была странной, – заявила Нэнси. Ее голос звучал как расстроенная скрипка. Стоило ей открыть рот, и у меня по коже бежали мурашки. – Бледная, как смерть! Редко выбиралась из дома – только в школу, но вскоре и туда ходить перестала. Как я понимаю, ее ужасно дразнили.

– Значит, дети выросли и уехали, – сказал я, стараясь не сбивать их с темы.

– Ну, – сказала Нэнси, поднеся руку к горлу. – Мальчик изредка возвращался. Помнишь, Айра? Гостил в доме. Думаю, помогал отцу растить сестру.

– А потом? – подсказал я.

– Они уехали, – заявил Айра и снова встал, чтобы наполнить стакан, хотя тот еще не опустел. У меня за спиной Нэнси неодобрительно вздохнула. – Я даже не вспоминал об этих ребятах, пока они не вернулись сюда в прошлом году. Старик тогда заболел.

– Это случилось в январе, – поправила его Нэнси. – Значит, два года назад.

Айра отмахнулся от нее, не поднимая глаз. Плеснул себе еще немного и принес бокал и вино к камину. Налил мне и поставил почти пустую бутылку на антикварный журнальный столик между нашими креслами.

– Я их едва узнал, – продолжил Айра. – Конечно, у девочки к тому времени уже был свой малыш.

– Илайджа Дентман, – сказал я так, словно читал молитву, и поставил бокал на антикварный столик, чтобы не раздавить его в кулаке.

Мальтийская болонка подняла с ковра кудлатую голову и заскулила.

– Лапка-лапка-лапка, – пропела Нэнси странным баритоном, наводившим на мысли о душевной болезни. – Фу-фу, лапка!

Айра, без сомнения привыкший к такой чуши, этого даже не заметил.

– Когда старик умер, я думал, что они скоро уедут. Продадут дом, получат деньжат. Но они этого не сделали. Остались. Наверное, так бы здесь и жили, если бы их мальчишка не…

– Будь лаской, – сказала Нэнси, и я так и не понял, обращалась ли она к Айре или к собаке.

– С этим мальчиком было что-то не так, – продолжил Штейн. – Он так и не пошел в школу. К ним приходила учительница – пыталась заниматься с ним дома, но долго это не продлилось.

– Алтея Колтер, – сказала Нэнси. – Она жила во Фростбурге. Я ее помню. Иногда мы с ней болтали при встрече.

– Она рассказывала что-нибудь о Дентманах?

Айра нахмурился и ответил за жену:

– А должна была?

– Даже не знаю. Если они действительно были такими странными, как о них говорили, – уверен, об этом ходили бы слухи. Местные шепотки.

– Ну, – сказал Айра. – Я ее об этом не расспрашивал. Думаю, Нэнси – тоже.

– Она была хорошей, – заметила его жена, глядя в исходившую паром кружку. То, как именно она это сказала, навело на мысль, что Алтея Колтер мертва.

– Профессионалкой ее не назвать, – продолжил Айра, словно его жена и не открывала рта. Наклонился ко мне так близко, что я заметил, как помутнели его глаза за стеклами очков. – Кто-то должен был следить за ним в тот день – у озера.

Разговор приближался к нюансам гибели Илайджи. Меня охватил головокружительный восторг. (Позже, прокручивая беседу в голове, я возненавидел себя за это чувство.)

– Что именно тогда случилось? – спросил я, словно выстрелил из ракетницы в ночное небо.

– Никто за ним не присматривал, – просто ответил Айра. – Он играл на этой проклятой лестнице совсем один. Упал, разбил голову и утонул.

– Неужели никто ничего не слышал и не видел? – Конечно, прочитав статьи, я уже знал ответ, но логичней было спросить, чтобы разговор продолжался.

– Нэнси слышала, как он вскрикнул.

– Я слышала, как кто-то вскрикнул, – поправила она.

Я спросил ее, что она имеет в виду.

– Вечерело. День был прохладным, и мы открыли окна. Я только начала готовить ужин, как услышала высокий… я даже не знаю… вскрик.

– Когда это было?

– Около половины шестого. Если я ужинаю позднее, мучаюсь животом.

– И вы не знаете, мальчик ли кричал?

– Честно говоря, тогда я вообще не обратила на это внимания. Как вы скоро узнаете, летом у озера довольно шумно – звери, птицы, играющие дети. Можно даже услышать шум шоссе на другом берегу. Звук отражается от воды в прохладные ночи, и помоги нам бог, когда гагары устраиваются на ночлег. Озеро искажает звуки, делает их громче, изменяет. Вы думаете, что шум идет слева, – а на самом деле он в четверти мили от вас, за соснами на другом берегу.

– И когда вы поняли, что кричал Илайджа?

– Думаю, после того как полицейские заглянули к нам и спросили, не слышали ли мы чего-нибудь странного, – ответила Нэнси. – Я долго думала и сказала, что слышала, как кто-то вскрикнул, а может, мне показалось. Никогда не утверждала, что это был ребенок, – быстро добавила она, и внезапно я осознал, что бедная женщина многие ночи провела без сна, обдумывая случившееся. – Важно, чтобы вы это поняли.

– Я понимаю, – ответил я. – Кто-нибудь из вас видел Илайджу тем вечером?

– Я, – сказала Нэнси, словно признаваясь в ужасном преступлении. Она выглядела жалко. Побледнела как снег. Я подумал, что если она уколет себя иголкой, то кровь, наверное, не потечет. – Я гуляла с Фаунтлероем у озера чуточку раньше. Илайджа забирался на лестницу и нырял с нее, как с трамплина. Помню, что покачала головой – мне это показалось опасным.

– Под водой остатки лодочного пирса, – вмешался Айра. – Если нырнуть слишком глубоко, можно разбить голову.

Он скорчил гримасу, говорившую, что его дурное предчувствие насчет плывущей лестницы стало реальностью.

– Летом мы всегда прогоняли оттуда детей.

– А вы что-нибудь видели или слышали, Айра?

– Это был рабочий день. Я вел последнее занятие в колледже.

– В котором часу?

– Урок заканчивался в шесть пятнадцать. Пришлось заскочить в кабинет и забрать свои вещи, а уже потом ехать… – Он обдумал сказанное и уточнил: – Наверное, до дома я добрался часам к семи.

Я поразмыслил над этим и снова повернулся к Нэнси.

– Илайджа играл один, когда вы его увидели? В воде больше никого не было?

– Да. – Она понизила голос, как сплетница, и добавила: – Другие дети с ним не водились.

– Почему?

Впервые за весь разговор Штейны промолчали. Нэнси смотрела в кружку, над которой больше не поднимался пар. На секунду я испугался, что она снова уйдет на кухню.

Внезапно Айра проговорил:

– Давай. Расскажи ему о собаке.

– Чемберлен был не просто собакой, – возразила Нэнси с искренней болью в голосе.

– Раньше у нас жили два таких пупсика, – сказал Айра, указав мокасином на Фаунтлероя. Песик, должно быть, почувствовал насмешку в голосе мужчины и глухо зарычал. – Чемберлен заболел раком пару лет назад и умер прошлой весной.

– Лечение не помогло, – печально сказала Нэнси.

– Доктор дал нам снотворное, чтобы подмешать ему в еду. Все кончилось легко.

– И без боли, – добавила Нэнси.

– На следующее утро я нашел его мертвым – вон там, – продолжил Айра и указал на прямоугольник света за стеклянными дверями, ведущими во внутренний дворик. – Наверное, загорал, когда ушел в лучший мир.

Нэнси шмыгнула носом. Я не смог на нее посмотреть.

– Я унес его в лес и закопал на склоне холма – там, где земля была еще не слишком каменистой. Это заняло примерно час – недооцениваешь размер комнатной собачки, когда приходится копать ей могилу. Когда я поднял глаза, уставший и потный, то увидел мальчика Дентманов. Он наблюдал за мной из-за деревьев – стоял ярдах в двенадцати. Я не придал этому значения, но через пару дней пошел к озеру на рыбалку – и по пути обнаружил, что могила разрыта, а труп собаки пропал.

– Боже, помилосердствуй! – прошептала Нэнси и, к моему удивлению, встала на колени.

В другом углу комнаты кончилась пластинка; теперь слышалось только шипение и поскрипывание иглы.

– Постойте, – сказал я. – Хотите сказать, что Илайджа Дентман выкопал вашего мертвого пса и унес его?

– Я говорю, – подчеркнул Айра. – Что только одна живая душа знала, где я похоронил собаку. А через несколько дней могилу разрыли – и оказалось, что Чемберлен пропал. Сложите в уме.

– Но… почему? – Я не знал, что еще сказать. Эта история застала меня врасплох, даже несмотря на мертвых птиц, которых я нашел в каморке месяцем раньше.

– Кто знает? – спросил Айра. – Вы мне скажите.

– Какой жуткий разговор, – проговорила Нэнси, повернулась и убежала на кухню. Мне показалось, что я услышал плач, стоило ей скрыться из виду.

– Каким образом все это связано с историей Уэстлейка? – По-видимому, Айра выпил не так уж много, чтобы не обратить внимания на странность нашей беседы.

Чтобы поддержать мою легенду, я вернулся к альбому и перевернул еще несколько страниц.

– Думаю, мы немного увлеклись. Отошли от темы.

Айра поднялся, чтобы сменить пластинку.

Я продолжил листать альбом, даже не присматриваясь к фотографиям, и пытался переварить сказанное. Могло ли это быть правдой? Неужели Илайджа действительно выкопал мертвого пса Штейнов? И если да, то зачем?

Какого мотива ты хочешь от больного ребенка? – раздался голос терапевта на задворках сознания. Я снова подумал о птенцах, которых раздавил в припадке ярости и смятения, последовавшем за смертью Кайла. Мир мог быть жестоким, болезненным местом.

Айра поставил Билли Холидэй[18] и замер перед патефоном, пьяно покачиваясь в такт песне.

Моя рука застыла, так и не перевернув страницы: я случайно взглянул на правое нижнее фото. Невозможное правое фото. По мне градом покатил пот, и я подумал, что на спинке кресла останутся пятна.

– Что это? – выдавил я, чувствуя, как слова прилипают к нёбу.

Айра подошел и глянул мне через плечо.

– Это лестница – перед тем как буря вырвала ее и забросила в середину озера. Старая рыбацкая пристань – я разве не говорил? Видите, как много теперь скрыто под водой… Детям с нее нырять опасно.

Сердце просто грохотало в груди, и я подумал, что Айра спросит об источнике звука. Капля пота сорвалась со лба, упала на фото – и клянусь, я услышал громкое плюх!

Это был снимок двойного причала. Близнеца того причала из моего детства, который более двадцати лет назад помог мне убить брата.