Пришла лихорадка, тряская и жестокая, и пару дней я провел в мареве бреда. Сны – те, которые удалось запомнить – были отрывочными и параноидальными, словно снятые режиссером, неудачно закинувшимся кислотой.

В одном из них я бежал по темному узкому коридору. Стены, пол и потолок давили тем сильнее, чем быстрее я несся; в конце концов пришлось упасть на четвереньки и продвигаться ползком, извиваясь. Наконец я увидел крохотную дверцу, словно из «Алисы в Стране чудес». Дверца была сделана из маленьких деревянных деталек конструктора, соединенных вместе, как продолины и поперечины бамбукового плота.

Я толкнул дверь и пролез в отверстие. Стены сдавливали грудную клетку, впереди двигалась тьма. Тени то подступали, то отходили от меня, будто насмехаясь. В лучах света проступила маленькая прихожая. Прямо передо мной в паутине ветвей, мертвых листьев и старых промокших газет стояли четыре голые и слепые твари – серые, как разбухший от воды труп. Они едва заметно шевелились.

Я застрял между стен, между мирами. Застрял, словно комната, спрятанная в подвале. Здесь есть чистота. Я почувствовал тошнотворно-сладкий запах и подумал о ромашковом чае. Затем позади раздался грохот. Стены затряслись. В этот лихорадочный миг коридор, в котором я застрял, наполнился водой – такой ледяной, что она обжигала кожу.

Я утонул.

В другом сне я стоял мокрый с ног до головы и меня трясло, как в лихорадке. На плечи было накинуто полотенце, а детектив Рен спрашивал меня, что случилось той ночью у реки. У него за спиной в первых лучах рассвета полицейские в форме патрулировали лесные тропки и натягивали по периметру желтую ленту. Я слышал урчание лодок у причала и чувствовал вонь выхлопов, доносившуюся от залива.

Вдруг в руках у детектива Рена оказалась стопка книжек в мягкой обложке. Он свалил их на стол, внезапно появившийся между нами, и мы очутились в комнате для допросов с жужжащими зеленоватыми флуоресцентными лампами и бесцветными шлакобетонными стенами.

– Это твои книги? – спросил он. – Ты их написал?

Я кивнул.

– Как тебе это в голову пришло?

Я сказал, что не знаю.

– Все, что ты тут написал, случилось прошлой ночью на реке, – произнес детектив. Он был крупным. Жирная кожа лица, острый взгляд… Казалось, он видит меня насквозь.

– Все, что ты написал в этих книгах, было в точности как у реки, парень, – повторил детектив Рен. – И теперь я думаю, что, возможно, ты все спланировал.

Я зарыдал и сказал, что это не специально.

Детектив Рен посмотрел на меня с отвращением. Затем его лицо обмякло и побагровело, а глаза вылезли из орбит и оказались по бокам его стремительно сужавшейся головы. Руки утонули в рукавах мятой рубашки, а брюки обвисли и упали на пол. Под ними оказались не ноги, но конический хвост, похожий на кишку угря. Тварь скользнула вниз по грязному берегу и с плеском погрузилась в темную реку. Подняла спинной плавник, словно акула, и молнией прорезала чернильные волны.

Затем передо мной оказался разъяренный Дэвид Дентман. Обхватив мою голову ладонью, он снова и снова впечатывал ее в ступени плывущей лестницы.

Я проснулся с пересохшим горлом, липкий от пота, чувствуя на лбу холодную руку: Джоди убирала мокрые волосы с моих глаз. Солнце садилось, и деревья за окнами спальни словно пылали. Я поглядел на обочину – моя жена стояла в снегу рядом с Бет. Они разговаривали. Что-то внутри меня сжалось. Прохладная рука исчезла с моего лба, и я наконец смог закричать.

Сны…

Что-то о башенке из картонных коробок – лодочных пирсов, цеплявшихся один за другой, пока не превратятся в лестницу в небо.

В другом сне мне привиделось, что я женат на женщине, в чреве которой растет монстр. Меня звали Алан, и я жил у собственного озера в другой части страны. Даже во сне я спиной и плечами чувствовал жар лета, проникавший сквозь рубашку. Казалось, кожа вот-вот почернеет и растрескается.

Лихорадочные смутные сны.

Позже мне приснилось, что я выбрался из кровати и скользнул по коридору. Внизу послышался слабый, призрачный шепот. Я проплыл по лестничной площадке и вцепился в перила обеими руками. Посмотрел вниз и различил только неясную тень у стены. Пришлось развернуться и спуститься по лестнице в прихожую. Голос зазвучал чуть громче, и сердце подсказало мне, что это Джоди.

Я вплыл в гостиную. Даже во сне меня охватило странное чувство: я знал, что брежу. Мои ноги едва касались ковра, голова была как наполненный гелием шарик. Порывистый ветер летал по гостиной и рвал шторы на окнах. На секунду я задумался, откуда он взялся. Я видел затылок сидевшей на диване Джоди. Подошел к ней, прислушался к ее словам… и понял, что она не говорит, а нежно и ласково мурлычет знакомый мотив. Эту песенку часто пела мне мама, когда я был ребенком:

А – ты мой ангел,

Б – белоснежный,

В – волшебное дитя,

Г – гордость мамы,

Д – драгоценность…

Моя ладонь легла на плечо Джоди. Пение оборвалось. Я посмотрел ей на колени – и мальчик, которого она баюкала, тут же исчез.

– Куда он пропал? – спросил я.

– Он вернется, – тихо ответила Джоди и стала напевать без слов.

– Он?.. – начал я.

– Да, – сказала она. – Мальчик.

– Я так и думал.

Ее мурлыканье успокаивало.

– Ты так красиво поешь, – сказал я.

Она улыбнулась (мне не нужно было видеть ее лицо, чтобы это почувствовать).

– Спасибо, – сказала она.

– Жаль, что я сплю, – проговорил я.

– Нет, – ответила Джоди. – Ты не спишь.