Летом тринадцатого года моей жизни я был настоящим бунтарем – в основном из-за беспокойства, мучившего меня с прошлого учебного года, когда уроки стали казаться скучными. Я постоянно отвлекался и набрасывал непристойные, почти порнографические рисунки на углах учебников, писал гротескные маленькие истории про зомби и оборотней на листах для сочинений. За пререкания с учителем, который пришел на замену, целую неделю оставался после уроков. Однажды по наущению друзей затопил туалет на втором этаже: забил писсуары бумажными полотенцами и направил рычажки смыва вниз, закрепив их промышленными резинками.

Это был последний год в средней школе. Потом я должен был перейти в старшие классы, где уже учился Адам, – и в основном хулиганил, чтобы заслужить негласное уважение брата и его друзей.

То лето принесло мне немыслимую ранее свободу. Домой можно было приходить позже, а еще мне наконец разрешили гонять на велике по истпортскому разводному мосту в центр города. Новые права позволили мне тусоваться с Адамом, когда он зависал то у одного, то у другого приятеля. Конечно, брат иногда грубил и говорил, чтобы я проваливал, но по большей части не возражал против моего присутствия.

Мы играли в бейсбол в парке Квайет-Уотерс и иногда, пытаясь поймать крабов, бросали куриные шеи на веревках в маслянистые воды гавани. А еще купались там или плавали в реке за домом, пока мама не позовет на ужин, когда небо на горизонте вспыхнет розово-пурпурными полосами. Иногда Кайл выходил на заднее крыльцо и смотрел на нас из-под навеса.

Тем летом ему исполнилось десять. Теперь он мог ходить с нами к реке – при условии, что Адам с него глаз не спустит. Кайл неплохо плавал. Выросшие у реки в маленьком истпортском дуплексе, мы все это умели, но течение все равно могло утащить тебя. Мы не знали никого, с кем бы такое случилось, но в местном фольклоре были истории о беспечных мальчишках и девчонках, которых унесло прямо в залив.

Джил Горман, крепкий рыжеволосый задира из класса обществоведения мисс Макензи, утверждал, что у него был кузен, которого утащило волной в Чесапик. Много месяцев спустя тело бедняги, объеденное рыбами, выбросило на берег. Джил всегда подчеркивал эту деталь: выкинуло на английское побережье, на другой стороне Атлантики! Даже в том легковерном возрасте я подозревал, что он врет, но порой, лежа в темноте в кровати, время от времени представлял его невезучего кузена, увлекаемого рекой, прыгавшего, как пробка, по кромешным волнам Атлантического океана и молившего одеяло звезд помочь, а какая-то огромная и незримая тварь тем временем лакомилась его ступнями…

Иногда летними вечерами, когда работы у отца становилось меньше и он мог чаще отдыхать с нами, мы сидели на заднем крыльце – без мамы, которая уже спала. Слушали козодоев в кронах деревьев и через сеть тонких ветвей смотрели на серебряный шар луны.

Отец курил короткие коричневые сигариллы, пахнувшие бурбоном, и, если удавалось его уговорить, рассказывал истории о призраках – самые страшные, которые мне доводилось когда-либо слышать. Привидения, говорил он, живут в лесах и реках этой местности, как и во многих старых домах, тавернах и гостиницах. Он рассказал нам про Элликот-сити, старый мельничий город в округе Хауард. Про семь его плавных черных холмов и почерневшую от пожара лечебницу – давно закрытую, стоявшую на лесистой вершине над железной дорогой. Поведал нам о вендиго[19], и мы прислушивались, стараясь уловить дыхание в ветре. Отец рассказал нам о маленьком мальчике, которого придумала одна девчонка, прямо как в сказке. Он жил где-то в северной части леса и ел мелких животных, а иногда и младенцев.

Кайлу всегда становилось страшно, а Адаму – скучно, но я готов был слушать эти истории, конечно вымышленные, пока солнце не поднимется над рекой. Потом мы отправлялись в постель, и я пугал младшего братишку историями собственного сочинения, пока в дверной проем не заглядывала голова отца, веля нам спать.

Это хорошие воспоминания. Если бы такое было возможно, я заламинировал бы их и хранил в свинцовом сейфе в темном уголке головы, защищая от всего мира. Думаю, они останутся со мной навсегда, но ужас, случившийся тем летом, затмил все остальное, разъел их красоту, опалил их края, как огонь – фотографии.

Даже теперь, двадцать лет спустя, я не могу вспомнить, как это началось и кто обнаружил двойной причал – Адам или кто-то из его длинноволосой прыщавой свиты? А может, они услышали о нем в школе? В любом случае двойной причал наконец нашли, и радость была такой, словно мы выкопали клад.

Как я уже говорил, причал был двойным: один рыбацкий пирс поверх другого образовывал навес из рассохшихся, поросших мхом досок. На верхнем пирсе стояли рычаг и лебедка. Позже один из друзей Адама, отец которого был лодочником, объяснил нам, что с двойного причала вытаскивают из воды речные суда после подготовки к зиме, чтобы лед не разрезал стекловолоконный корпус. Пацан говорил правду, но предназначение причала никого не волновало. Нас интересовала только одна его особенность, которой мы собирались воспользоваться: с этой высокой платформы можно было прыгать в ночное небо и слепо лететь во тьму, не зная, где верх, где низ, не веря, что под тобой вода, – до тех пор, пока пулей не пробьешь ее поверхность. Восторг.

Мы не знали, кто владел причалом. После смерти Кайла хозяин строения, седой старый рыбак в болотных сапогах и комбинезоне, с вечным прищуром, подошел к отцу на улице; я смотрел на них из окна гостиной. Наверное, он хотел выразить соболезнования и (как я считаю теперь) узнать, будут ли мои предки с ним судиться. Никакого разбирательства не было.

До этого мы встречались с хозяином причала лишь раз – ночью, когда мы с Адамом и его друзьями расшумелись достаточно сильно, чтобы выманить старого ворона (вероятно, хмельного и дремавшего на своем диване) из гнезда. Он вылетел из дома с метлой, при ближайшем рассмотрении оказавшейся винтовкой. Несколько друзей Адама рванули через кусты по берегу, один пацан переплыл реку и вылез на другом берегу (немалый подвиг), а мы с Адамом спрятались в воде под причалом и затаили дыхание.

Я помню, как у нас над головами стучали по доскам резиновые сапоги, а старик надрывался:

– Пацаны, чьи бы вы ни были, вернетесь – пристрелю!

Наши головы подпрыгивали на волнах, как у тюленей, а мы давились от смеха.

Через секунду прямо у нас над головами прогремел выстрел. Затем старик вернулся к себе – без сомнения, уселся под ивами с метлой, которая не была метлой, на плече.

После этого никто из друзей Адама не хотел рисковать жизнью или конечностями ради трех секунд восторга от прыжка с двойного причала.

– Они трусы, – сказал мне Адам, когда я спросил его, почему мы уже целую неделю сидим дома. – Цыплята. А ты все еще хочешь пойти?

Я был так же напуган, как и его приятели, но не желал, чтобы брат считал меня цыпленком и трусом. И сказал, что хочу на причал. Конечно. Несомненно!

– И я, – ответил Кайл, подглядывая за нами из коридора.

Мы были в комнате Адама, и оба оглянулись на младшего братишку.

– Уйди, – сказал ему Адам.

– Я тоже хочу гулять ночью.

– Тебе нельзя, – сказал Адам. – Ты слишком маленький.

– Тогда я про вас расскажу! – Это был его туз в рукаве, и чего-то подобного мы ожидали. – Расскажу папе.

– Нет, – ответил Адам. – Ты этого не сделаешь. Или мы не возьмем тебя купаться после ланча.

– Трэвис…

– Он прав, – сказал я. – Если расскажешь, мы больше не возьмем тебя купаться. И я не дам тебе спать с ночником, если испугаешься.

– Тебе уже десять стукнуло, – сказал ему Адам голосом отца. – Ночник больше не нужен.

– Я его почти не включаю, – возразил Кайл.

– Если наябедничаешь, то можешь о нем забыть, – пообещал я.

На том разговор и закончился. Ночью, когда родители уснули, Адам пришел к нам в комнату и разбудил меня. Я сел в кровати и бесшумно оделся, пока Кайл – у другой стены – ворочался в кровати, чтобы показать, что проснулся. Я велел ему спать дальше, и он тихонько заскулил, как наказанный щенок.

В плавках и кроссовках я выскользнул из комнаты и последовал за Адамом по коридору в гостиную. Мы вышли через черный ход – он был дальше всего от родительской спальни, и мама с папой ничего бы не услышали. Прежде чем шагнуть за Адамом в ночь, я оглянулся и увидел Кайла, стоявшего в дальнем конце коридора: белого и смутного в темноте, смотревшего на меня, точно призрак.

Так продолжалось почти все лето, пока Адам не слег с ветрянкой. Болезнь была просто ужасной, и он провалялся в кровати две недели, истощенный и жалкий – не кожа, а сплошные красные пятна на фоне белых простыней.

Мы с Кайлом переболели ветрянкой в глубоком детстве. Несмотря на то что мама говорила, что мы – вечно расцарапывавшие болячки – его заразили, это было не так. Никто не боялся, что болезнь перейдет на нас. Я помню, как мы с Кайлом в полдень перекусывали поджаренными сырными сэндвичами, сидя в изножье Адама, и вместе с ним смотрели маленький телевизор, который отец поставил на его шкаф. Это воспоминание, простое и приземленное, но такое яркое – одно из немногих, оставшихся со мной во взрослой жизни.

Конечно, мы перестали ходить к реке и двойному причалу по ночам, но лето близилось к концу, и мне не хватало восторга от прыжка с этих досок, от полета в ночи (вслепую – будто летучая мышь), прерываемого только ледяным, пробирающим до костей всплеском и погружением в черную, соленую воду. Я боялся, что буду тосковать до самой зимы, когда погода станет слишком холодной для ночных прогулок.

Как-то ночью, когда родители уже уснули, я сел в кровати и сбросил с ног легкую простыню.

Услышал, как скрипнули пружины кровати Кайла. Он перекатился на другой бок, подпер щеку ладонью и молча смотрел на меня в темноте.

– Ты пойдешь один?

– Тихо. Да.

– Мама и папа говорят никогда не купаться одному.

– А еще они не хотят, чтобы мы убегали из дома посреди ночи, верно?

Кайл молчал, словно не знал, серьезно я спрашиваю или просто дразнюсь.

Я сел на пол и натянул кроссовки на голые ноги. Не боялся выбираться из дома с Адамом и проделывал это множество раз, нисколько не тревожась. Думаю, в глубине души я знал: если отец нас поймает, его гнев падет на старшего – Адама, который был для меня подушкой безопасности… но только не в эту ночь. Помедлив, я спросил себя: хороший ли я брат? Если меня поймают, можно ли будет спихнуть вину на Адама, заявив, что это была его идея, а я просто подражал ему?

– Возьми меня с собой, – сказал Кайл с кровати. Лунный свет сочился в щель между шторами и призрачно серебрил его светлые волосы.

– Нет.

– Я могу покараулить.

– Не нужно.

– А если вернется мужик с ружьем?

Я замер со шнурками в руках.

– Откуда ты о нем знаешь?

Мы никогда не рассказывали Кайлу или кому бы то ни было о старом козле, стрелявшем в воздух.

– Слышел, как Адам, прежде чем заболел, говорил с Джимми Датчем во дворе.

– Ты сказал что-нибудь маме или папе? – Я знал, что он этого не сделал, (иначе нам бы не поздоровилось), но все же должен был спросить.

– Нет.

– И не думай.

– Не стану. Только возьми меня с собой. Я не буду шуметь. Стану вести себя хорошо.

Этот миг я переживаю всякий раз, когда закрываю глаза и думаю о событиях того лета. От него нет спасения. Вот она – правда.

– Ладно, – говорю я через некоторое время. – Но ты будешь молчать и делать все, что я скажу. Без вопросов. Понял?

– Ага! – Он подскочил на кровати. Даже в темноте я видел широченную улыбку на его круглом лице.

– Теперь одевайся.

Честно будет сказать, что той ночью погибли два мальчика. Это правда, и я так и сделаю. Как свидетель. Как ходячий мертвец.

…и два брата выскальзывают за дверь – тихо как мышки, шныряющие в доме священника. Они входят в лес. На них только плавки и кроссовки, у каждого на шее висит полотенце. Тени деревьев обступают их. Ребята уверены: ветви тянутся к ним, как когти чудовищ. Обернувшись и посмотрев прямо на стволы, убеждаются: те неподвижны, как статуи… то есть как деревья. Мальчишки быстро идут под луной по лесной тропинке и наконец оказываются на берегу реки. Летом она прекрасна. Летом она царит надо всем.

Впереди водная гладь ширится – река впадает в залив. У мальчиков сводит животы при мысли о том, какая она огромная. Старший, тринадцатилетний, быстро спускается по берегу к двойной спирали причала.

– Так эти истории – правда? – спрашивает младший.

– Какие истории?

– Те, что папа рассказывает.

Старший, с темными кудрями и телом ящерицы или птицы, длиннорукий и длинноногий, отвечает:

– Да. Конечно, дурачок! – Он пытается напугать младшего брата. – Иначе зачем папе их рассказывать?

– Не знаю.

– Они настоящие. Все.

– Даже про вендиго?

– Особенно про вендиго. Наверное, он сейчас здесь. Следит за нами.

– Нет, – говорит младший. – Прекрати.

– Что прекратить? – Старший хихикает.

– Ты просто хочешь меня напугать.

– А ты не будешь бояться, когда придет время прыгать?

– Прыгать откуда?

Тринадцатилетний указывает на огромный жуткий остов двойного причала.

– Оттуда. С верхнего пирса.

На лице младшего проступает ужас. Все отцовские истории он считает правдой – про чудовищ и выдуманных мальчиков, которые живут в лесу и едят детей. Ночь теплая, но он дрожит, по бледной груди бегут мурашки, а зубы стучат, словно гремучая змея перед атакой. Он выглядит бледным, белым, как смерть. Почти прозрачным.

Словно призрак, думает старший брат.

– Забирайся по ступенькам наверх, – приказывает он. – Глубоко вдохни, разбегись и сделай прыжок.

– Прыжок, – как попугай повторяет младший, и из-за сомнения в его голосе это слово застывает между вопросом и утверждением.

– Тебе ведь не страшно?

Младший брат качает головой.

– Тогда лезь наверх и прыгай. Я подержу твое полотенце.

– Первым?

– Что «первым»?

– Ты хочешь, чтобы я прыгнул первым?

– Если ты не боишься, конечно. Если ты не цыплячье дерьмо.

– Не надо так, – укоряет младший брат, но голос у него дрожит и звучит слишком тихо. – Не говори это слово.

– Дерьмо, – повторяет старший. – Дерьмо-дерьмо-дерьмо!

– Прекрати.

– А еще хрен, – говорит старший, понизив голос. Это слово – запрещенное и самое грозное из всех. В нем богохульство и мощь. – Ты что, хренов цыпленок?

Маленький мальчик смотрит так, словно вот-вот заплачет.

– Ты хотел пойти сюда, – продолжает старший брат. – Если тебе не слабо́, сделай это.

Много времени проходит в сомнениях, но парадоксальным образом, когда старший собирается отпихнуть младшего в сторону и сказать, чтобы тот тихонько сидел в кустах, мальчик протягивает ему полотенце и снимает кроссовки.

Эта смелость удивляет старшего брата: поменяйся они местами, он не знает, хватило бы ему духу.

Младший босиком обходит кустарник, оставляя в грязи маленькие следы, и поднимается по ступенькам на второй пирс. На середине лестницы он медлит, бросает взгляд на землю и продолжает идти, пока не забирается наверх. Теперь он всего лишь черное пятно, силуэт во тьме. Луна далеко, ее закрывают облака и деревья. Ночь черна, как подвал, полный утраченных надежд, и старший брат едва видит младшего.

Он шепчет ему:

– Будь осторожен.

До него доносится тоненький испуганный голос мальчика:

– Да, – и глубокий вздох.

Он действительно собирается это сделать, думает старший.

Маленькие, быстрые шаги шлепают по доскам верхнего причала – звук такой, словно вдалеке по деревянному мосту дребезжит поезд.

Ух ты, он и правда решился! Поверить не могу…

Остается только молчание. Маленький мальчик добегает до конца пирса и прыгает в пустоту. Он где-то там – висит во тьме.

Раз-Миссисипи, два-Миссисипи…

Старший ждет всплеска – предчувствует, предвкушает.

Но его не происходит.

Никаких брызг.

А звук все же есть – резкий, тошнотворный удар о воду. Старшему он напоминает стук, с каким бейсбольные мячи врезаются в перчатку кетчера. Никакого всплеска. Он зовет брата по имени, и ответа тоже нет.

Брызг нет. Нет ответа. Только тошнотворный удар, от которого кровь стынет в жилах, а ноги прирастают к земле…

– Все нормально, сынок, – сказал детектив Рен, кладя мягкую, белую руку мне на бедро, хлопая меня по плечу.

Слезы застилают мне глаза, грудь сжимается от каждого всхлипа.

– Все нормально. А теперь успокойся. Продолжим, когда ты будешь готов…

Маленький плавучий док, не больше двойного матраса, покрытый двухдюймовыми досками, тем вечером сорвался с места швартовки. Он плыл по воле волн несколько часов – вверх по реке к заливу. Когда Кайл спрыгнул с верхнего пирса двойного причала, баржа проплывала как раз под ним, невидимая во тьме.

Тошнотворный стук, услышанный мной, был от удара, с которым голова Кайла раскололась о доски. Затем, потеряв сознание, он скатился с баржи в реку и камнем пошел ко дну.