Вероника Дентман жила в невзрачном мэрилендском городке между Камберлендом и нагорьем реки Потомак. Ночные новости там смотрели на питтсбургском канале.

Бо́льшую часть путешествия я ехал по вьющейся ленте безымянной дороги сквозь густые, припорошенные снегом леса и бесконечные поля. Утро провел, заправляясь черным кофе и автоматически выкуривая сигарету за сигаретой – жалкая попытка успокоить взвинченные нервы. Когда я проснулся, голова пульсировала от боли, все тело ломило – верный знак, что я подхватил какую-то дрянь. Прогулка среди пустошей немного помогла, но тревога грызла мое нутро, как паразит.

Рядом со мной на пассажирском сиденье стояла картонная коробка с вещами, которые я забрал из комнаты Илайджи, чтобы вернуть его матери. Между сиденьями торчали несколько дорожных карт Западного Мэриленда; на нескольких даже не было городишки, в котором жила Вероника.

Я думал, что поездка займет примерно час, – не только потому, что так мне сказал Адам, но прикинув расстояние между Западным Камберлендом и Уэстлейком по одной из карт. Однако ближе к концу путешествия я сбавил скорость на узких, поросших лесом проселочных дорогах, заблудившись и поворачиваясь, как роза ветров, и это добавило к поездке лишнее время. Я слышал истории о людях, даже в наши дни умудрявшихся так заплутать в лесу, что живыми их больше не видели. (Или вообще больше не видели.) В общем, я привык к светофорам и дорожным знакам, а не к длинным заснеженным гравийкам и морю хвойных деревьев вокруг.

Минут через двадцать блуждания я выехал на пустые, неухоженные улицы забытого горного городка. Он оказался совсем не таким, как я думал. Уэстлейк был аккуратным, дружелюбным и чистым, даже слишком роквелловским, а это место смотрелось как его дегенеративный брат. Дома – чуть больше трейлеров с прицепами – теснились, как товарные вагоны в депо. Они были маленькими и жалкими, их цвета не сочетались между собой. Кое-где отвалились ставни или облупился сайдинг. К крышам некоторых были приколочены старые шины. Алюминиевые сушилки для белья поднимались во дворах, как миниатюрные опоры линии электропередачи, и тускло поблескивали на солнце.

Все дома были ограждены, но речь шла не о крашеном белом штакетнике, столь популярном в Уэстлейке. Эти дворы, как тюремные, оплетала ржавая сетка, немного напоминавшая колючую проволоку на окнах лечебниц для душевнобольных. У одной двери стоял остов огромной антенны, похожей на грудную клетку, объеденную стервятниками. Даже снег здесь казался грязным.

Еще через несколько минут неудачной навигации я нашел улицу Вероники. Это оказалось нелегко – табличка с названием была согнута и вылезала на дорожную часть, как шлагбаум. Я повернул вправо, огибая ее по широкой дуге, и всмотрелся в ветровое стекло, пытаясь различить номера домов. Это тоже оказалось непросто: у одних кованые железные номера у входной двери прятались в тени осыпавшихся портиков, у других от номеров остались только выцветшие пятна на деревянных почтовых ящиках.

Улица оканчивалась тупиком у подножия заросшего лесом холма. Я не нашел дома Вероники и подумал, не ошибся ли Адам. Дал задний ход и вернулся к началу улицы, ощущая каждый взгляд, направленный на меня из темных окон сквозь жалюзи. Снова доехал до тупика и остановил машину. Либо Адам дал мне неправильный адрес, либо торнадо унес дом Вероники…

Я наклонился над рулем и всмотрелся в ветровое стекло. Оно затуманилось от дыхания, и я включил обогреватель и подождал пару секунд, пока с поверхности не исчезнут призрачные узоры. В первый раз увидеть это не получилось, но теперь я заметил: изрытая колеями гравийка, расчищенная от снега, бежала сквозь сосны вверх по склону холма.

Я тронулся с места и поехал по ней. Низко висевшие сосновые лапы шлепали по капоту. Лес оказался таким густым, что на земле почти не было снега. Я катил по дороге на вершину холма, пока впереди не открылась широкая поляна.

В центре стоял модульный дом – больше, чем трейлеры с прицепом, стоявшие вдоль улицы, но почти такой же ветхий. Как и все остальные дома в Западном Камберленде, жилище Вероники выглядело так, словно его сбросили с большой высоты на эту поляну, полную замерзших сорняков и мертвых листьев, жутких и огромных искусственных подсолнухов и древних шезлонгов. Перед домом лежала старая тракторная шина – вместилище тощего, голого куста. У левой стены стояла пирамида проволочных клеток – ловушек для крабов или кроликов. Внутри до сих пор каменели бесцветные кусочки приманки.

Ветровое стекло снова затуманилось – мое дыхание стало тяжелым.

Я выключил зажигание, взял коробку с пассажирского сиденья и вышел из машины. Заметил движение справа, резко повернул голову к дому – и с облегчением обнаружил похожую на зонтик сушилку для одежды, дрожавшую на ветру. Вдалеке надрывалась злая собака.

Я поднялся на крыльцо – доски были хрупкими, дыры, зиявшие в них, казалось, жаждали поглотить мои лодыжки – и постучал в дверь, затянутую москитной сеткой.

А потом стал ждать – целую вечность. Не слышал внутри никакого шума. Машин снаружи не было.

Входная дверь открылась; теперь между нами осталась только грязная москитная сетка. За ней стояла Вероника Дентман – в этом я был уверен, хотя представлял ее совсем иначе. Она оказалась маленькой, очень хрупкой, с огромными темными глазами и неровно подстриженными черными волосами. На вид ей было лет тридцать восемь или сорок, но пожелтевшая кожа и мертвый взгляд делали ее гораздо старше.

Эти огромные беспокойные глаза смотрели на меня.

Я ждал каких-то слов, но она просто глядела.

– Мисс… эээ… Вероника Дентман?

Она нахмурилась.

– Кто вы?

Слова вырвались у нее изо рта, почти сливаясь. Я заметил, что зубы у нее плохие.

– Простите, что побеспокоил, мэм. Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.

– Он принадлежал моему отцу. – Она опустила глаза на коробку у меня в руках. Черты ее лица чуть смягчились – она поняла, что внутри. А потом уставилась мне в лицо. Пронзительные черные глаза сверлили меня сквозь заплесневелую сетку.

– Простите, – повторил я. Просто не знал, что еще сказать. – Я не хотел вас тревожить.

Вероника приоткрыла дверь с москитной сеткой на несколько дюймов, и петли взвизгнули, словно кошка, которую варят заживо.

– В коробке вещи моего сына?

– Да, мэм.

Глаза-прожекторы снова уставились на меня, впитывая каждую деталь, словно внося в каталог для дальнейшего рассмотрения. Когда я решил, что она скажет мне валить с ее земли, Вероника открыла дверь с сеткой и жестом пригласила меня войти.

Гостиная оказалась маленькой и тесной. На полу лежал рыжевато-коричневый ворсистый ковер прямиком из 1975-го, разномастная мебель наводила на мысли о незнакомцах, застрявших в комнате ожидания. Стены по большей части были голыми, шторы на окнах задернуты. Я уловил слабый запах кофе из кухни. Внутренняя отделка дома – тускло освещенные деревянные панели по стенам – напомнила о церковной исповедальне.

– Не думал, что смогу вас найти, – проговорил я, пытаясь завязать беседу.

– Кто вас прислал?

Вопрос застал меня врасплох. Я промямлил:

– Ээээ… никто.

– Зачем вы здесь?

– Чтобы отдать вам это. – Коробка в моих руках с каждой секундой становилась все тяжелее – я сжимал ее, вне себя от смущения.

– Поставьте на стол, – сказала Вероника, махнув рукой в сторону круглого карточного столика у входной двери.

Я опустил коробку на несколько конвертов, адресованных Дэвиду Дентману. Только потом до меня дошло, что она все еще могла жить с братом.

Засунув руки в слишком тесные карманы джинсов, я посмотрел на Веронику. Она казалась болезненно худой; серенькое платье, по-видимому сшитое вручную, висело на ней, как на вешалке. Ее руки были длинными и худыми – под кожей синели толстые вены. Она заправила жидкие волосы за уши, и моему взгляду открылся кривой шрам, сбегавший со лба по левому виску и обвивавший ухо.

Мне оставалось только заговорить:

– Я не знал, что делать с ними. С коробками. Их было так много, и я не смог просто избавиться от них. В общем, я подумал, что вы… возможно… Мне очень жаль.

– Дэвид убрал их вниз, да? В комнату за стеной?

– Да, – ответил я. – В подвал. Что… что это за комната?

На кухне что-то зашипело. Запахло горелым кофе.

Вероника ничего не сказала. Просто развернулась, босая, и точно призрак выплыла из комнаты в кухню.

Затаив дыхание, я услышал, как звякнул кофейник и захлопали, открываясь и закрываясь, дверцы шкафчиков. Их петли оказались такими же скрипучими, как и у двери с сеткой. Пока Вероники не было, я оглядел комнату. В воздухе висел запах горя, чувствовалось, что кто-то здесь потерял ребенка: дом наполняла затхлая, затворническая атмосфера – горечь разряженных батареек. Было еще кое-что… Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять: здесь нет ни фотографий, ни журналов, ни книг, ни безделушек – никаких отпечатков личности. Единственным предметом роскоши в комнате был телевизор – по нему с выключенным звуком шел «Магазин на диване».

Вероника вернулась, сжимая в ладонях кружку черного кофе, словно монашка – чашу для причастия. Она молча протянула ее мне.

– Спасибо, – сказал я, понимая, что почти шепчу – так, словно эта хрупкая женщина бросится прочь, услышав громкое слово.

– Вам что-то от меня нужно? – спросила она. – Вы за этим приехали?

– Нет. Я же сказал. Просто хотел вернуть вам кое-что из вещей Илайджи.

Она нахмурилась, услышав его имя.

– Я ничего не выкинул, – продолжил я. – Они все еще в подвале. Жена хочет, чтобы я от них избавился, но я приехал убедиться, что вам они не нужны.

– Я не хочу говорить об этом.

– Хорошо.

Со двора донесся рокот мотора. Голова Вероники дернулась к двери. Шум двигателя смолк, и я услышал, как хлопнула дверца машины. Женщина повернулась ко мне. На ее лице отразился такой ужас, словно она только что увидела чудовищную аварию.

– Это Дэвид? – спросил я. – Ваш брат?

– Не следовало вам сюда приходить.

– Я не хотел вас расстраивать.

– Плохо, что вы здесь! – Она выхватила у меня кружку. Кофейная гуща выплеснулась и обожгла мне руку. – Вас здесь быть не должно.

Входная дверь открылась. Я не понимал, насколько темно в этом доме, пока солнечный луч не упал внутрь, словно перст Божий. Я прищурился. Силуэт в дверном проеме был крупным и широкоплечим – фигура дровосека или ходячего цементовоза.

Я сдержанно кивнул в ее направлении.

Дэвид Дентман вошел в дом, хлопнув дверью с сеткой. У него была светлая кожа, открытое лицо, рыжеватые волосы и ясные, пронзительные глаза странного, еще не виданного мной цвета. Рубашка шамбре с закатанными до локтей рукавами открывала покрасневшие от солнца предплечья, похожие на вползающих под ткань питонов.

– Что такое? – спросил он, ни к кому не обращаясь.

– Меня зовут Трэвис Глазго, – запинаясь, сказал я. По спине градом катил пот, и болезнь тут была почти ни при чем. – Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.

– Глазго, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. Большая, как бейсбольная перчатка, ладонь исчезла за спиной – в заднем кармане его рабочих штанов.

На один жуткий миг я подумал, что он вытащит нож и порежет мне лицо. Вместо этого Дэвид достал потертый кожаный бумажник, почти такой же толстый, как книжка в мягкой обложке, и бросил его на столик рядом с коробкой.

– Дом принадлежал моему отцу, – просто сказал он, повторяя за сестрой. – Могу я вам чем-то помочь, мистер Глазго? Вы приехали сюда из самого Уэстлейка?

– Я просто привез вам вещи.

Дентман повернулся к коробке. Кажется, он сразу ее узнал – возможно, потому, что упаковывал вещи мальчика после его смерти. Я представил себе эти огромные, стальные руки, набивавшие коробки плюшевыми зверятами. Картинка могла бы быть забавной, но здесь, в этом доме, я находил ее жуткой.

– Вы – коп?

– Разве я похож на копа?

– Вас послал Штроман?

– Кто такой Штроман?

Дентман подошел к коробке, открыл крышку и заглянул внутрь. Смотрел и жевал нижнюю губу. Тусклые лучи осветили его лицо, на миг позолотили щетину на шее и щеках. Он безразлично повернулся ко мне.

– Вас сюда копы послали?

– Конечно, нет. Я нашел вещи в подвале и решил привезти их. Подумал, что это была ошибка, – добавил я, сглатывая слюну с таким усилием, словно она была гранитной.

– Вы купили дом со всем содержимым.

– Прошу прощения?

– Дом. В банке вам должны были сказать. Все, что внутри, теперь ваше, не наше.

– Вы не понимаете. Я здесь не для того, чтобы жаловаться. Просто хотел…

– Глазго… есть такой коп, – сказал он. – Я помню фамилию.

– Я не коп. Вы думаете об Адаме Глазго, который живет неподалеку от вашего бывшего дома. Он коп и мой брат.

– Это он вас сюда послал?

– Нет, – настаивал я. Моя доброжелательность сменилась гневом. – Послушайте, Дэвид. Я просто хотел…

– Думаю, это тебе лучше послушать, – сказал Дэвид, шагнув ко мне. Внезапно у меня свело живот. – Мы с сестрой переехали сюда, чтобы забыть о том, что случилось в Уэстлейке. Чертовски ясно, что нам не нужны гости с напоминаниями. Ты понял?

– Я понял, что вы напрасно меня обвиняете.

Он поднес палец к моему лицу – так близко, что я мог бы пересчитать волоски на фалангах.

– Ты сейчас стоишь в моем доме, приятель. Тебя сюда никто не приглашал. Подумай дважды, прежде чем разевать рот. – Он пинком распахнул дверь с сеткой. – Пожалуй, тебе пора. Что скажешь?

Идя к двери, я в последний раз обернулся – посмотреть на Веронику. Она молчала все это время, и я надеялся, что у нее на лице прочту объяснение странной недоброжелательности. Ее не было в гостиной. Наверное, ушла в другую комнату, пока я гадал, не разобьет ли мне лицо ее брат.

– Послушайте, – сказал я Дэвиду, замерев на пороге. – Простите. Я не хотел вас обидеть. Клянусь.

Дэвид Дентман ничего не ответил, только захлопнул дверь у меня перед носом.