Димка встретил нас на вокзале. Я сообщил, что мне придётся потеснить его в номере, а Лена сказала, что ей без разницы, где снимать гостиницу – в Ярославле или Рыбинске.

– Конечно, проще было бы снять квартиру, – заметил я, пока мы шли от перрона до стоянки машин.

– Ох, друзья мои… Когда я собирался в Рыбинск, и не предполагал, что найти жильё будет так сложно. До этого сложнее всего забронировать квартиру было, пожалуй, в Сочи в сезон. Но там проблема в жутких ценах и в несоответствии этих цен качеству. То есть жилья полно, но оно или стоит конских денег, или настолько убитое, что даже невысокая цена кажется завышенной.

– А тут что?

– А тут, в Рыбинске, доступного жилья в принципе нет!

– Странно, учитывая то, что прямого железнодорожного сообщения между Москвой и Рыбинском нет, а автомобили есть явно не у всех туристов. Неужели все ездят автобусными турами? Или речными круизами по Волге, обязательным пунктом которых является Рыбинск?

Димка махнул рукой и переключился на описание гостиницы:

– Да, находится не прямо в самом центре – придётся прогуляться. Например, до Красной площади чапать минут десять. Быстрым шагом у вас не получится, потому что захочется рассматривать те самые вывески, которые сделали Рыбинск популярным среди туристов. Видали, красота какая?

– В прошлый раз, когда мы приезжали к Аниной тётке, город посмотреть не получилось, – вздохнул я.

– Кстати, хотите лайфхак бывалого командировочного? Тебе, Лена, в будущем пригодится, если планируешь остаться в журналистике. Я давно понял, что гостиницы, названные в честь города, в котором находятся, обычно не самые лучшие.

Мы засмеялись, а Димка продолжил:

– Серьёзно. Очевидно, эти гостиницы очень старые, причём речь идёт не о благородной старине. Скорее всего, это вообще была первая гостиница в городе, и когда ей придумывали название, владелец решил: «Как бы мне назвать гостиницу в Рыбинске? О, точно, назову её “Рыбинск”!»

– Ладно, рассказывай, Мологу-то уже увидел?

– Где там! Я же не водолаз. Редко-редко, примерно раз в десять-двадцать лет, Рыбинское водохранилище к концу лета мелеет настолько, что над поверхностью показываются плоские острова, усеянные битым кирпичом. Но не беда, скоро Полесов нам всё покажет. Осушит и покажет.

У Димки была назначена встреча где-то в администрации, поэтому после заселения он подкинул нас до музея Мологского края и был таков.

Музей был расположен в бывшей часовне Афанасьевского женского монастыря. Здесь каждый желающий мог узнать о трагической судьбе «Русской Атлантиды», оказавшейся в прошлом столетии на дне Рыбинского водохранилища.

Софья Викторовна, заведующая, встретила нас на пороге. Несмотря на лето, в помещении царила прохлада, и дама куталась в лёгкую шаль. Внутри оказалось довольно многолюдно. Группа из десяти человек слушала экскурсовода, ещё человек пять хаотично передвигались сами по себе.

– В первом зале у нас сейчас проходит временная экспозиция исторических костюмов. Можете посмотреть потом. Местные мастера воссоздают из натуральных тканей колорит ушедшей эпохи. А вот тут, – махнула она рукой, – постоянная выставка.

Комнаты с экспонатами были не очень большими, зато наполненными под завязку. Под стеклянными витринами хранились макеты зданий, газетные вырезки, журналы и прочая периодика, рассказывающая об особенностях появления водохранилища. Проведя нам небольшую экскурсию, заведующая позвала к себе в крохотный кабинетик.

– Сейчас каждый регион может добавить к государственным праздникам региональные, у нас предложили сделать День памяти Мологи, так как её затопление изменило жизнь нашего региона, и для нас это своеобразный памятник. Памятник не только затопленному городу, но и труду заключённых, которые потеряли на строительстве ГЭС здоровье и жизни.

– Когда проходит?

– Четырнадцатого апреля.

– Ого! Это же мой день рождения! – удивился я.

– Значит, не просто так вас судьба сюда привела, – улыбнулась заведующая. – Именно в этот день собираются мологжане, чтобы символически «вернуться к родным берегам». Для сегодняшнего поколения Рыбинское море – реалии жизни, Молога – прошлое. Но это трагедия, о которой нельзя забывать. Люди, пережившие революцию, войну и другие потрясения, лишились того, что казалось незыблемым – своего дома. Затоплена уникальная земля, культура, погибли люди, не пожелавшие покинуть жилища. История целого города ушла под воду.

– И какая история! – воскликнула Лена, разглядывая каталог на столе заведующей.

– Да, в Мологе и Мологском уезде были значимые архитектурные постройки, например дворянская усадьба «Иловна» графов Мусиных-Пушкиных.

– Это очень печально.

– Когда создаётся любое водохранилище, его ложе в обязательном порядке очищается от всех строений и деревьев – от всего, что может помешать судоходству. Если деревянные дома раскатывались и переносились, то каменные строения разрушались. Но вот взорвать храмы – а четыре каменные церкви, построенные в разные эпохи, в разных стилях, и Афанасьевский монастырь пятнадцатого века были настоящими архитектурными жемчужинами Мологи – оказалось делом непростым в буквальном смысле слова. Разрушить их до основания так и не удалось. Вот они, выходя из воды, и создают сегодня славу Мологи.

– Софья Викторовна, а как вы относитесь к проекту по осушению?

– Безусловно, это громкий проект, но никакого отношения к сохранению памяти не имеет. Мологу отождествляют то с Атлантидой, то с Китежем, и отчасти это символ всей «России, которую мы потеряли», – потому что потеряли полностью. Молога почти не изменилась в двадцатых-тридцатых годах и уже не увидела войны, космической эры, развитого социализма, перестройки…

– Кажется, у проекта есть даже слоган. «Снова ступить на землю Мологи», – заметила Лена, рассматривая стеллажи с книгами.

Заведующая улыбнулась:

– Ступить на землю Мологи можно и сегодня. Иногда уровень водохранилища сильно падает, обнажая мостовые города. Тогда можно увидеть фундаменты зданий, кованые решётки, могильные плиты.

В разгар нашего разговора в дверь постучали, в кабинет заглянул долговязый мужчина. Интеллигент под пятьдесят с лысиной, обрамлённой венчиком сероватых волос, поинтересовался:

– Софья Викторовна, заняты? Привёз отца, как и обещал. Он там какие-то фотографии ещё отыскал для вашей передвижной экспозиции. Ну и пообщаться хотел.

– Конечно, проходите, – сразу засуетилась заведующая. – Вот, ребята, как раз по нашему с вами разговору. Познакомьтесь. Доктор исторических наук, профессор, действующий член Российской академии естественных наук Потапов Аскольд Викторович. Человек, который знает о Мологе всё, и даже больше. Выходец из нашего края.

Доктор исторических наук Потапов после представления коротко кивнул нам и зачем-то вышел. А через минуту начал вкатывать в помещение инвалидное кресло с сидящим в нём пожилым мужчиной. Его длинное умное лицо с клином седых волос на подбородке прорезала паутина морщинок.

Я кинулся помогать, Лена придерживала дверь, а Софья Викторовна всё перечисляла заслуги прибывших. Дед (хотя назвать его стариком язык не поворачивался) оказался отцом Аскольда, звали его Виктором Палычем. Когда-то семья Потаповых жила в Мологе, а после затопления они, как и многие тогда, перебрались в Рыбинск. Палыч пожаловался на возрастной артрит, но заявил, что мозги у него ещё ясные.

– Да я и хожу сам, правда, с палочкой. Последнее время суставы мучат, а таблетками травиться не хочется. Вот, иногда приходится… Совсем сдал.

– Вы прекрасно выглядите, – польстила Палычу Лена.

Тот улыбнулся, и даже Аскольд бросил на неё благодарный взгляд. Она умела очаровывать джентльменов любого возраста.

– Эх, молодые люди, время неумолимо, неустанно движется вперёд. Всё созревает и стареет: земля, люди, растения. Всё рождается, уже неся в себе зачаток завтрашнего старения. Сейчас вы ступаете на рубеж, с которого видны далёкие просторы будущего. Я же могу только смотреть за горизонты прошлого, предаваясь воспоминаниям. Ну, рассказывайте, зачем пожаловали?

Разговор у нас завязался живой и интересный. Лена с энтузиазмом рассказала о грядущей выставке. Я нагло представился братом и помощником известного московского журналиста Дмитрия Царёва. Предстоящее событие – первый пуск осушения – наделало много шуму и привлекло в Рыбинск кучу туристов и прессы, так что никто не удивился. Оказалось, Аскольд тоже приехал в родной город ненадолго именно по этому поводу.

– А когда это водохранилище заполняли – куда дели людей, что жили в деревнях? – раскрыв блокнот, интересовалась Лена у Виктора Палыча.

– Водохранилище до нужного уровня наполнялось постепенно – примерно лет семь. И оставшиеся не могли где-то сидеть и ждать, когда их затопит. Затопление – длительный процесс. И в Мологе оставались только метеорологи и рыбаки. Я родился и вырос в доме, который был перевезён. На окраинах Рыбинска выросли деревни из переселенцев. Вот и в нашей были все из одного села. Я, кстати, занимаюсь его историей.

Софья Викторовна печально закивала:

– Да, переселение – процесс тяжёлый и драматичный. Моя бабушка до последних дней вспоминала родную деревню. А вот мама и её братья были рады, что переехали в город: все получили образование. Но оставшаяся территория бывшего Мологского края в настоящее время уже добровольно оставлена людьми, как и территории других деревень Ярославской области. Когда были развалены совхозы, не стало работы, то все уехали в города.

– Существует легенда о том, что вместе с городом вода забрала жизни почти трёхсот жителей Мологи, которые отказались покидать свои дома и даже специально приковывали себя к предметам мебели, опасаясь силового выселения, – проявила эрудицию Лена. Оказывается, она хорошо подготовилась к поездке.

Аскольд Викторович усмехнулся:

– Да, но никаких доказательств, подтверждающих эту историю, не найдено. И всё, что написано журналистами, сильно преувеличено.

Мы допили чай, старик достал фотографии, и мы поняли, что сейчас у них с Софьей Викторовной начнётся работа. Аскольд, у которого периодически звонил телефон, сообщил, что вернётся за отцом позже. Заведующая пошла проводить нас. Проходя мимо одного из стендов, мы задержались рассмотреть остров.

– «Как живут островитяне», – прочитала Лена заголовок и улыбнулась. – Как звучит: островитяне!

– Да-да, тот же Юршинский стал островом в результате затопления территории в сороковом году Рыбинским водохранилищем. Он имеет площадь около восьми квадратных километров и постоянное население. Человек пятьдесят, но всё же. Кстати, Леночка, раз уж вы здесь, не хотите съездить туда? Поснимать, пообщаться с местными…

– Да, интересно, как они воспринимают перспективы стать не островитянами, а жителями современного города.

– Там же теперь располагается усадьба Аркадия Олеговича Полесова. Вот и поглядите, какую красоту он там навёл.

– Обязательно, – Лена многозначительно кивнула, а мне хотелось добавить: «Мы ради этого и приехали», но я промолчал.

Софья Викторовна, понизив голос, доверительно сообщила:

– Чтобы вы понимали, Аскольд – двоюродный дядя Полесова, Виктор Палыч – его дед. Точнее, брат его бабушки. Как-то так.

Мы с Леной быстро переглянулись, и я заметил:

– Точно, мне Димка… Дмитрий Выславович Царёв, брат мой, рассказывал.

– Аскольд вечно в разъездах: то на раскопках, то на конференциях. Хорошо, родной Рыбинск не забывает, всегда заглядывает, делится материалами. Ну, не буду задерживать. Жду вас завтра, Леночка, начнём работать по выставке.

…Вечером мы гуляли по ночному Рыбинску, сидели в летней кафешке. А потом пошли на набережную. Постояли у вечного огня, Лена всё фотографировала своим новеньким цифровым фотоаппаратом. Конечно, это был подарок Стаса.

Потом мы смотрели на Волгу, проплывающие мимо баржи, белые теплоходы и лодки. Лена была непривычно тихой и задумчивой. Повисла тишина. Плотная, но она не давила на нас, каждый думал о своём.

– Меня одна мысль мучит, – Лена заговорила сама, когда мы уселись на нагретый за день парапет.

– Какая?

– Как будто живу взаймы. Может, я тоже должна была умереть? Все умерли тогда в деревне, Аня и я выжили. А теперь нет и Ани, словно ей суждено было… А если и мне…

– Нет, Аню убили! – горячо возразил я. – И эта тварь, кем бы он ни был, ответит! А ты проживёшь ещё сто лет. И станешь старенькой морщинистой бабушкой, даже прабабушкой. Обязательно хочу это увидеть.

Лена улыбнулась и положила голову мне на плечо, а я сидел, боясь пошевелиться.

– Мне стало легче жить, когда я узнала правду о смерти родителей. Теперь понимаю, что они никогда бы добровольно не ушли из жизни. Не оставили бы меня одну.

– Знаешь, а я ведь тоже много не знаю о своих. Часто мне кажется, что за аварией, в которой они погибли, кроется какая-то нехорошая история. Когда-нибудь я обязательно тебе всё расскажу, а сейчас пошли за мороженым.