После поездки меня ожидаемо накрыло. Глубины моей памяти были тёмными и пугающими, там таилось множество опасностей, только и ждущих, чтобы оттяпать себе все хорошие воспоминания и впечатления, засосать в пучину грусти и необъяснимой тоски.

В такие дни я любил играть в шахматы, потому что тогда приходилось думать об игре, а не рефлексировать о своей жизни. Хорошо, что летом Гурам почти каждый день бывал в ресторане, сидел на открытой террасе с газетой. Кстати, недавно я узнал, что ресторан принадлежал ему. То ли полностью, то ли пополам с каким-то партнёром. Но теперь становилось понятно, почему он считает «Пенаты» местом силы.

Но сегодня даже шахматы не спасали меня от гула мыслей, и когда Гурам спросил, в каких облаках я витаю, мы отодвинули доску и перешли к разговорам. Я сетовал на коррумпированную власть и на невозможность маленькому человеку повлиять на ход вещей.

– Тихонов до сих пор продолжает негласно сотрудничать с Греком, а тот всё так же зарабатывает на…

– На человеческих пороках? – лукаво прищурившись, спросил Гурам. – Ну да, есть такое. Но ты уже взрослый мальчик, должен понимать, что чистых денег, как и чистых людей, попросту нет. Когда-то я был такой же, как ты, верил в Бога, в мудрость старших, доброту окружающих. Но жизнь – она как яблоко. Пока мы дети, откусываем по кусочку, смакуем, узнавая вкус. Всё нам кажется прекрасным и вдохновляющим. А к концу своего существования на этой земле, когда от яблока остаётся огрызок, мы видим только голую правду жизни. У всех людей одни и те же страсти, те же соблазны, те же стремления. Поняв себя, ты можешь понять любого. Познав себя, познаешь всех. В этом плане такие люди, как Грек, как покойный Гулиев, как я, в конце концов, даже честнее. Мы хотя бы не лжём себе, не корчим из себя святых и не читаем морали. Тихонов не самый плохой вариант, поверь, я многих повидал на своём веку.

– Власть – это зло, – пробормотал я, глядя на блики рубинового вина, что плескалось в бокале у Гурама. – Где сейчас Тихонов? На каком-нибудь кутеже или с роскошной девицей у себя в бассейне плещется, а работавший на него Гулиев лежит в гробу. И не он один. Выходит, он чужими руками жар загребает и совесть его не мучит. И самое важное для него сейчас – удержаться в кресле мэра.

– А если для этого нужно будет замять скандал с его участием, он это сделает, не сомневайся. Ты из-за убитой девочки переполошился?

– В нашем городе есть хоть что-то, чего вы не знаете? – покачал я головой.

– Честным людям скрывать нечего, а сволочей надо знать наперечёт. Ну так что, я угадал?

…На обратной дороге у меня в кармане зазвонил телефон. Это снова звонил Бойков.

– Коноплёва, которая пропала ещё в сентябре, работала в кафе «Пироговая» напротив торгового центра, где работала погибшая Анна Ковалёва! Как тебе? Уехала с компанией отдыхать на реку и пропала. Решили, что она утонула, но тело так и не нашли. Я стал пересматривать показания всех, кто с ней отдыхал. И подруга поведала, что рядом с ними отдыхала компания парней, с одним из которых Коноплёва познакомилась и бродила по берегу.

– Их что, не опросили, когда она пропала?

– Опросили, а толку? Никто ничего не видел, парни спали в одной палатке и утверждали, что никто никуда не отлучался. А так как отдыхали они отдельно, то повода сильно проверять их не увидели. К тому же Коноплёва имела репутацию капризной особы, и поначалу никто не удивился, когда утром её не нашли. Думали, психанула и ушла пешком, поймала попутку, в конце концов. Кстати, так могло и случиться. Там трасса рядом, ищи-свищи ветра в поле. Ушла и не вернулась. Папки на самом деле тонкие, читать там особо нечего.

– А Баранова?

– Баранова нигде не работала, потому что училась в промышленно-экономическом колледже в нашем городе и собиралась возвращаться к себе в Данилов. Мать её, кстати, написала заявление об исчезновении дочери у себя в городе. Поэтому не сразу её хватились. Обе, кстати, очень красивые девушки – высокие, фигуристые, длинноволосые.

– А что с театральным институтом? Это ведь хорошая зацепка. Я бы и сам походил, поспрашивал, но одному мне этого Сашу при всём желании быстро не найти.

– Будем искать. Знаешь, сколько там Саш? Сам сказал – десятки, если не сотни. А это может быть и какой-то бывший выпускник, который там периодически отирается. Или чей-то дружок, прикидывающийся студентом. Связи каждого не отследишь.

– Непруха.

– Это точно, – отозвался Бойков и снова начал ныть, чтобы я поговорил с родными Вовки: – Пока она не даст конкретные показания, мы вообще никому ничего предъявить не можем. А так бы составили фоторобот…

– Сегодня позвоню, попробую поговорить…

– Ты не представляешь, как они её стерегут, а мы что можем? Девчонка несовершеннолетняя, родители сразу к журналистам побегут жаловаться на прокурорский произвол. Так что давить никак нельзя, только ждать.

Когда мы уже прощались, Бойков вдруг вспомнил самое интересное:

– Чуть не забыл! Знаешь, кому принадлежит гараж? Мне же только час назад принесли данные.

– Ну!

– Птица обломинго. Обществу филателистов.

– Прямо всему обществу?

– Точнее, их члену. Короче, у них был микроавтобус, на котором филателисты выезжали в свой пансионат. Пансионата давно нет, общества нет, член давно в доме престарелых. Конечно, гаражом не пользовался уже последние лет восемь. Ключи от гаража мог кто-то взять. Он давно не помнит, где они.

– А…

– И он не Саша, – предвосхищая мой вопрос, добавил Бойков. Хотя это было и так очевидно.

Я выплюнул что-то сильно неприличное, мне даже на душе полегчало, но только на минуту.

– Похоже, Воробьёв откуда-то знал о пустующем гараже и использовал его для своих гнусных делишек.

– Так что и тут ниточка оборвалась.

– Может, какой-то Саша внук этого члена? Или сосед? Или хоть кто-то, кто мог знать и добыть ключи?

– Будем работать дальше, – невесело вздохнул Бойков.

– Хотя бы гараж обыщите! – в досаде брякнул я и тут же пожалел.

Бойков не выдержал и тоже облегчил душу нецензурным словом. Но я на него за это даже не обиделся. На обиженных воду возят, а мне нужно дружить с Бойковым. Путём обещания повлиять на родных Вовки я выпросил адреса и телефоны свидетелей по делу Барановой и Коноплёвой.