Тысяча девятьсот четырнадцатый стал годом перелома.
Не обращая ни малейшего внимания на сопротивление своих семей, Гала и Поль храбро объявили о помолвке, но разъехались по своим домам и странам. Гала даже не была уверена, когда снова увидит Поля и увидит ли его вообще. После исполненных радостной нежности дней в Швейцарии Москва казалась ей тусклой и унылой. Ее то терзал озноб, то мучила простуда. Из дома она отказывалась выходить даже на спектакль или на балет и, запираясь у себя в комнате с пером в руке и градусником под мышкой, дни напролет строчила любовные письма Полю.
Коля посмеивался. Антонина нервно поджимала губы, но ничего не говорила. Гомберг, на первых порах совершенно ошарашенный, неистовствовал от одной только мысли, что его обожаемая падчерица, которой едва минуло двадцать лет, потеряла голову от любви к жалкому французику. Вадим зарылся в книги в Казанском университете, где работал над диссертацией по филологии[38].
Двадцать восьмого июня Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, смертельно ранил в Сараево сербский студент-националист, и одна за другой, как костяшки домино, страны Европы свалились в войну. При поддержке Италии и Германии Австрия вторглась в Сербию. На сторону последней встали Франция, Россия и Англия. Первого августа, когда Германия объявила войну Российской империи, Франция объявила мобилизацию в войне кайзера Вильгельма II. Очень быстро вся Европа потонула в огне и крови.
Сорокадвухлетнего Клемана и Поля, которому в декабре исполнялось девятнадцать, призвали в армию. Гала не находила себе места от беспокойства. Между ней и ее суженым пролегли поля битвы и военные кладбища. Весь 1915 год и начало следующего Поль провел в парижских военных госпиталях: в Жантийи его лечили от бронхита, в госпитале Брокá – от анемии головного мозга и «хронического» аппендицита, и, наконец, в клинике Кошен – от сильнейших головных болей. Однако этот невеселый поворот событий только радовал теток Поля и – особенно – его мать, потому что он не попадал на передовую. Они постоянно навещали Поля, приходя в любое время и часами просиживая у его железной койки за вязанием, а он без устали что-то рассказывал и чаще всего заканчивал дифирамбами в адрес Гала. Изо дня в день он всячески превозносил свою невесту и защищал ее так упорно и яростно, что мало-помалу Жанна, которая каждый вечер молилась за здоровье и благополучие сына, сменила гнев на милость по отношению к «маленькой русской».
Так же упорно он держался и с Клеманом. «Радость бывает даже в слезах», – писал Поль отцу семнадцатого октября 1915 года, твердя, что хочет быть с Гала, и как можно скорее. Когда Клеман решительно отказался приютить «эту русскую», его единственный сын нанес ответный удар: если ему запретят соединиться с Гала, он пойдет сражаться в окопы, как и подобает настоящему мужчине.
На Восточном фронте гибли голодные и плохо вооруженные остатки армии царя Николая. Полураздетую пехоту, вооруженную лишь штыками, гнали в атаку на новейшие пулеметы немцев. Когда австро-немецкая армия захватила Польшу, Литву и Сербию, были истреблены свыше трех миллионов русских солдат. Императорская армия панически отступала.
Семья Гала оставалась в Москве. С едой в городе было плохо, везде ощущалось недовольство. В просвещенных кругах дружно ругали царя, который захватил Галицию, чтобы помочь Франции, и не остановился, когда еще можно было спасти положение. Все считали Николая II не способным к управлению. Казалось, дальше будет только хуже. Вероятно, поэтому Гомберг рассудил, что, хотя вряд ли стоит надеяться на счастливый брак с иностранцем, Гала лучше отправить во Францию.
И вот в середине июня 1916 года Гала, словно благословение, получила телеграмму от Поля. Слово в ней было лишь одно: «Приезжай».
Гала клятвенно пообещала Гомбергу записаться в Сорбонне на курс французского языка (для этого перед войной вполне самостоятельно ездила в Париж ее подруга, Марина Цветаева, – пример для подражания, по мнению родителей), и только после этого отчим отпустил ее в опасную дорогу. Даже не определившись с датой, Гала уже сообщила Полю, что едет, наскоро собралась и решила, что отправится почтовым маршрутом, потому что он был и самым безопасным, и единственно возможным, несмотря на то, что Балтийское море патрулировали немецкие подводные лодки. Первого сентября Гала должна была выехать поездом из Москвы в Санкт-Петербург, оттуда – в Хельсинки, где жила ее тетка, у которой можно было переночевать. Из Хельсинки ей предстояло добраться до Стокгольма, из Швеции – пароходом в Лондон, оттуда – в Нью-Хейвен и, через опасный пролив, – в Дьепп.
Шестнадцатого сентября она планировала добраться до 18-го округа Парижа, где, как наконец было решено, ей предстояло поселиться в мрачной квартире Гренделей на улице Орденер, 3.
В надежде загладить былые обиды и начать новую жизнь Гала воодушевлено писала будущей свекрови: «Дорогая мадам! Вы можете счесть меня наивной, потому что, не зная Вас достаточно хорошо, в трудные минуты за утешением я буду обращаться к Вам…»
В конце июня Поля вылечили от головных болей и отправили в город Аржикур, на реке Сомме, в шестидесяти милях северо-западнее Парижа, где нужно было срочно развернуть военный госпиталь – раненых доставляли с передовой, проходившей всего лишь в пяти милях оттуда.
Первого июля французский генерал Жозеф Жоффр со своим соратником по оружию, англичанином Дугласом Хейгом, начали четырехмесячное наступление такой невиданной жестокости, что в нем погибли несколько тысяч человек, а сам Хейг получил прозвище Мясник. Искалеченным и израненным, которых успели вывести с поля боя, оказывали первую помощь в Аржикуре, после чего их отправляли на лечение в тыл. Потрясенный и морально раздавленный Поль писал матери: «Невыносимо сидеть в безопасности, когда вокруг гибнут люди…» По долгу службы он ежедневно строчил от руки сотни писем соболезнования семьям погибших и раненых. В следующем письме Поль признавался Жанне: «Мне нестерпимо думать, что я живу, будто прячась за спинами этих отважных воинов». Не переставая ни думать о Гала, ни писать ей, он начал проситься на передовую.
«Моя маленькая дорогая в Париже; Париж ликует, Париж ликует!» – вне себя от радости писал Поль, когда в начале октября, на неделю позже, чем предполагалось, к всеобщей радости и облегчению Гала наконец добралась до французской столицы. Она направилась прямиком туда, где прежде жил Поль; там и узнала, что он добился отправки на фронт.
Когда в «Клаваделе» Гала лепила из одинокого, хилого подростка многообещающего поэта, она, как и подобает Пигмалиону, сделала его смыслом своего существования. Она ощущала с ним такую связь, что казалась самой себе едва ли не единым с ним существом, и была твердо намерена строить их жизнь так, как ей мечталось. И вдруг она оказалась одна, в чужой стране, рядом с чужой матерью, отнюдь не горевшей желанием ее видеть. А Поль отправлялся на войну, на погибель.
«Мой самый дорогой, самый любимый, самый чудный мальчик, – писала Гала в первые дни ноября (почти все послания заканчивались одинаково: «Целую везде-везде… Твоя жена навеки»), – дома никого нет, я совсем одна в твоей постели… не спится… воображаю всякие ужасы… думаю, что ты уже погиб».
Семнадцатого ноября она написала почти то же самое. Девятнадцатого ноября написала в третий раз, но уже более настойчиво, будто в треснувшем зеркале показывала ему то, что представлялось ей бессмысленным упрямством: «Я приехала сюда, чтобы облегчить твои страдания (и сделать тебя счастливым). Если у меня не получилось, я уеду и стану сестрой милосердия… С моей стороны, было бы очень глупо поступить так и очень плохо, потому что я очень слаба и очень больна… но не хватает духа решительно покончить с собой, поэтому буду погибать медленно… Я не хочу быть той, которую ты любишь только тогда, когда у тебя нет ничего более важного или серьезного, достойного твоего внимания».
Они препирались из-за секса. Поля очень интриговало, что за côté putainesque есть в Гала. Он отпускал многозначительные шутливые намеки о ее сексуальном опыте и их интимных утехах, а она ужасно раздражалась: «Ты воображаешь какие-то чудовищные вещи! Ты, должно быть, влюблен в занятия любовью (ведь по твоим письмам не скажешь, что в меня). Даже если я и писала, что могу быть распутницей, то уверяю тебя, я не такая и ничего такого не делаю (или, по крайней мере, делаю не так, как ты об этом думаешь). До тебя у меня ни с кем не было того, что с тобой. Если мы и делали что-то "не так, как все", так лишь потому, что я люблю тебя.
Я не целовалась (и не занималась любовью) ни с кем другим. Если я и позволила одному человеку держать себя за руку, то только для того, чтобы он побыстрее отвязался и оставил меня в покое. Я терпеть не могу льстецов, и они знали, что я их презираю».
Гала очень хотела его порадовать. Двадцатого ноября она писала: «Мама называла меня принцессой на горошине, потому что я никогда ничего не делала по дому. Теперь же ради тебя я стану вести дом – и вести его очень хорошо (твоя мама тоже так думает), но никогда не буду выглядеть так, будто занимаюсь им. Я буду выглядеть прекрасно, буду пахнуть духами, и у меня всегда будут ухоженные руки с маникюром».
Слова не расходились с делом: Гала купила духи Blanc de Blancs от Coty, пообещала не открывать их, пока Поль не вернется («ты сам увидишь, что флакон запечатан»), находила красивые ткани, чтобы шить платья по собственным эскизам, которые понравились бы им обоим, и посылала образцы материи в письмах.
«Когда я представляю себе нашу чудесную жизнь, – делилась Гала с Полем, – то продумываю все до самых мелочей: для спальни я нашла резное кресло, для библиотеки – книги…» Она не сомневалась, что раз они так похожи, то будут «жить по-королевски, с нашими книгами, нашими словами, нашими мыслями, нашими собственными способами заниматься любовью, так, как будем делать только мы и больше никто».
К началу декабря она сумела его уговорить. Поль писал: «К цели мы пойдем не поодиночке, а вдвоем» – и горел желанием жениться как можно скорее. Решение всех технических вопросов он доверил Гала, но у нее еще не были готовы все необходимые документы, и она изрядно нервничала. Наконец она сообщила, что оформляется разрешение на вступление в брак. А всего через шесть дней после совершеннолетия Поля Гала торжествующе написала: «Сегодня мы с твоей мамой сходили в мэрию».