В начале ХХ века каждый десятый житель городов в Европе и Америке умирал от туберкулеза – страшной болезни, от которой тогда еще не изобрели вакцины. Как и многие заведения, где лечили этот недуг, «Клавадель» был чем-то средним между шикарной тюрьмой – его и строили так, чтобы больные, уповая на выздоровление, содержались отдельно и не заражали друзей и родственников, – и курортом класса люкс, где богатые, обремененные заботами, но физически здоровые люди могли отдохнуть в спокойной обстановке. По роскоши он не уступал пятизвездочному отелю.

Гала в одиночку проехала на поезде чуть ли не две с половиной тысячи верст по ледяным равнинам европейской России. Сидя в углу обитого серым сукном купе, она слушала, как трудяга-паровоз, пыхтя, увозит ее вдаль от всего дорогого и знакомого. Позже она вспоминала, как «на грани нервного срыва» все смотрела в окно на холодные дали и сжимала на коленях саквояж с иконами, мягкими игрушками, картами таро и любимыми книгами.

Двенадцатого января 1913 года ее приняли в «Клаваделе» с диагнозом «нервное расстройство». Остальные сорок девять комнат с балконами на юг занимали состоятельные европейцы. Среди них были зажиточные немцы из Германии и Швейцарии, несколько австрийцев и единственный подросток – светловолосый француз с громоздким именем Эжен Эмиль Поль Грендель. Он был почти одного роста с Вадькой, только чуть сухощавее. Серо-голубые глаза смотрели мечтательно и задумчиво, на губах играла чувственная полуулыбка. Его вид настолько поразил Гала, что она бросилась к себе в комнату и раскинула карты. Ей выпал Рыцарь жезлов (в таро он обозначает Стрельца, астрологический знак Эжена), сулящий путешествия, большую любовь, склонность к творчеству, большие амбиции, и она сразу поняла, что принесет в ее жизнь мальчик, которому предстояло стать самым знаменитым французским поэтом.

Когда шестого октября 1894 года хорошенькая, глазастая Жанна Кузен вышла замуж за Клемана Гренделя, все пятеро братьев жениха приняли ее с распростертыми объятиями. Жанна выросла, можно сказать, на глазах этих очень близких между собой, простых работяг левых взглядов – все они жили в Сен-Дени, одном из ближайших и беднейших пригородов Парижа на улице Дезобри. Они не сомневались, что трудолюбивой и благочестивой невестке будет хорошо с добрым и щедрым Клеманом. Он к тому же был и самым образованным в семье. Их отец, строительный рабочий Франсуа Барнабе, погиб от рук грабителей, пробравшихся на стройку, и Клеман решил, что трудиться в конторе гораздо безопаснее. Он сделался счетоводом.

Молодожены, не мешкая, перебрались в маленькую квартирку на бульваре Шатодюн, 41, напротив школы Сен-Дени, и без четверти полдень четырнадцатого декабря 1895 года там родился долгожданный мальчик, плод их молодой любви. Через два года жизнерадостный малыш едва не погиб от гнойного менингита, и только тогда, вняв упорным настояниям Жанны, Клеман, не жаловавший церковников, согласился окрестить сына. Таинство совершилось в церкви Сен-Дени-де-л'Эстре первого января 1897 года.

Гренделей отличала предприимчивость. У Жанны было небольшое ателье, и каждое утро она брала Жежена с собой на работу, где он играл на полу закройной комнаты. То счастливое время он описал в стихотворении, посвященном Коко Шанель[27]:

Клеман же заметил, что в Сен-Дени растут цены на недвижимость, начал весьма удачно покупать, продавать и застраивать участки в этом районе и к тридцати годам успел сколотить вполне приличное состояние. Совсем скоро Жежен, его «маленький беленький пирожок», будет иметь все, что ему хочется. А дорогая Жанна станет свободной и посвятит себя воспитанию их единственного сына, чье слабое здоровье очень волновало семейство Грендель – и особенно самого Эжена, который хорошо запомнил свою детскую болезнь и рос, переживая, что на всю жизнь останется хилым и ни к чему не годным – «бесполезным и незаметным».

Миловидный, но слабый здоровьем мальчик стал прилежным учеником. В шесть лет он уже приносил домой отличные оценки по литературе, арифметике, родному языку. На воскресных семейных обедах довольные родители упрашивали его прочесть наизусть лафонтеновские басни: «Ворона и лисица» или «Стрекоза и муравей». Позднее он будет вспоминать, что выступал «ужасно – чувства драмы у меня не было, я бубнил себе под нос и старался закончить как можно скорее», но маленькому Жежену нравилось находиться в центре внимания. Любил он и всяческие культурные развлечения: походы в театр, музеи, на поэтические чтения Бодлера и Мариона, организованные М. Влабелем. Он полюбил искусство иллюстрации, особенно работы Обри Бердслея, и сам охотно изображал прекрасных дам в изысканных нарядах и необычных мехах. В шестнадцать лет Эжен занял первое место в конкурсе по английскому и для усовершенствования языка был награжден поездкой в Саутгемптон. Там, в вольной атмосфере английского портового города, он набросал свои первые стихи. Жанна и Клеман от души радовались достижениям сына. Оба, однако, ничуть не сомневались, что, получив аттестат зрелости, их яркий, талантливый мальчик станет надежным помощником своего процветающего отца, вот только самого Эжена такая перспектива отнюдь не прельщала.

Зимой того года Жанна и Жежен поехали отдыхать в Глион, маленький швейцарский городок близ Монтре, известный своим чистым, целительным воздухом. Эжен жил вместе с матерью в залитом солнцем номере викторианской гостиницы, с удовольствием фотографировал виды Женевского озера своей новенькой камерой – и однажды утром насмерть перепугал родительницу фонтаном крови, хлынувшим у него изо рта, когда он чистил зубы.

После спешных консультаций с несколькими врачами в Сен-Морице, Монтре и Лозанне девятнадцатого декабря 1912 года мать с сыном приехали в «Клавадель». Жанну сразу же покорили уверенная заботливость доктора Бодмера и элегантный стиль клиники. Муж не возражал. «При хорошем уходе, не говоря уже о прекрасном питании, он поправится, наш мальчик непременно вылечится к концу зимы», – с облегчением написал он измученной жене, и она со спокойной душой оставила сына на врачей, а сама села в поезд и отправилась в любимый Париж и в объятия Клемана.

В семнадцать лет Эжен был застенчив, избалован и совершенно оторван от внешнего мира. Отдыхал он исключительно в окружении теток, дядей, братьев и сестер разной степени родства: на Пасху в семейном доме в Нантере, а летом в Бре-э-Лю, в департаменте Валь-д'Уаз. Дома он частенько сидел в кухне, с бабушкой, прирожденной кулинаркой – ее пирогами лакомилась вся семья. А в престижном лицее Кольбера, где он удостоился стипендии, друг у него был только один – Фернан Фонтен, погибший потом в бою в Первую мировую войну.

В первое время Эжену было очень одиноко среди немцев намного старше себя, к тому же говоривших на совсем не понятном ему языке. Заприметив изящную, жизнерадостную молодую девушку из далекой России, он отметил ее золотисто-карие глаза и мужские повадки. Ей было восемнадцать лет, она была всего на год старше его, а самое главное, говорила по-французски.

Случайное знакомство стало счастливым еще и потому, что Гала оказалась порывистой, живой, на редкость прямолинейной, и эти черты Эжен находил необычайно очаровательными. Когда она заявила, что лучше проведет время с простым садовником, чем с «мужчиной с претензиями», потому что таких терпеть не может, и добавила, что «не собирается мириться ни с какой глупостью», он восхитился ее решительностью. А когда она прочла только что написанные Эженом стихи, прошила его своим необыкновенным, пронзительным взглядом и уверенно заявила, что он станет великим писателем, юный поэт сделался совершенно счастлив.

Случайный фотоснимок, запечатлевший их встречу, красноречиво говорит об их отношениях. Эжен будто знал, что их будут фотографировать. Он был одет как истинный денди. Отлично скроенный твидовый жакет с большим мягким бархатным галстуком-бабочкой, волосы, уложенные на прямой пробор а-ля Оскар Уайльд. При вспышке камеры он притворно зажмурился. А вот Гала, очень серьезная, даже чуть недовольная, получилась с полуоткрытым ртом, будто что-то приказывает; сидя на подлокотнике кресла-качалки, она склонилась над Эженом, словно хочет его защитить. На ней свитер ручной вязки с высоким воротником. Маникюр ее безупречен.

Гала и Эжен стали неразлучны. Освободившись от еженедельных тщательных плановых осмотров, измерений температуры, рентгеновских обследований, ледяных душей, они рука об руку прогуливались по заснеженным окрестностям, бродили в туманных скалах, искали вороньи гнезда в высоких елях, которые росли по берегам скованных льдом озер у подножья горы Гюнтер.

В послеобеденное время они нежились на приставленных друг к другу шезлонгах в застекленном солярии, потягивали лимонад, ловили зимний загар, перешептывались, и время, казалось, то бежало, то еле тащилось. У них появился свой словарь: когда что-то волновало или радовало, они говорили «хи-хи-хи». В тихий час, когда все пациенты должны были соблюдать режим молчания, чтобы дать покой бронхам, Гала и Эжен тайком обменивались записками. По вечерам в столовой их ждали шампанское Piper-Heidsieck, фортепьянная музыка и пламя свечей.

Как-то раз во время отдыха Гала набросала рисунок, а Эжен заинтересовался и спросил ее, что он значит. Это был сделанный фиолетовым карандашом, в стиле кубизма, профиль молодого человека, очень похожего на Эжена, прикрепленный к загадочному слову «триангулизм»[29]. Ниже Гала аккуратным почерком вывела: «Портрет молодого человека. Семнадцатилетний поэт». Когда Эжен тихо спросил: «Кто это?» – она шепнула в ответ: «Сегодня вечером ты со мной ужинаешь». «Слушаюсь и повинуюсь», – просиял он.

В поэме в прозе «Разделенные ночи», посвященной Гала через двадцать лет после ее ухода к Сальвадору Дали, Элюар написал, как ему хочется, чтобы их все еще радовал тот волшебный вечер:

Почему не могу я, как прежде, во времена моей молодости, объявить, что я ученик твой, почему не могу я, как прежде, согласиться с тобою, что нож и предмет, рассекаемый им, между собою согласны. Фортепьяно и тишина, горизонт и равнина[30].

Гала, превосходя Эжена и в образованности, и в светскости, была добрым и щедрым наставником. Она охотно рассказывала о том, что знала в современной литературе, о горячо любимых русских символистах. Особенно ей нравились критик и прозаик Андрей Белый и его друг, поэт Александр Блок, которые любили одну женщину и которых любила она сама, потому что и тот и другой напоминали ей о родной стране. По стихотворениям из привезенных с собой сборников она увлеченно разъясняла Эжену тонкости французской поэзии. Когда речь заходила о том, что творится в мире, Гала признавалась, что очень боится, как бы допотопная система взглядов и убеждений правящих классов не привела к катастрофе. В разваливавшихся восточноевропейских империях становилось все неспокойнее, а система баланса сил[31], созданная Меттернихом, явно давала сбой. Война была неминуема. Эжен утешал Гала насмешливыми стихами:

Гала влюбилась не на шутку. «Если я все время проводила с тобой, – писала она в одном из страстных писем, которыми пара обменивалась и два года спустя, – так это потому, что была уверена, что с тобой – ведь я люблю тебя – все чисто, красиво и правильно». Рядом с ним она чувствовала себя как в раю: «Мне нужна твоя нежность… ничуть не жалею о наших ласках». Эжен, в чаду любви и пылу творческой лихорадки, задумался о смене имени. По совету Гала он отказался от тяжеловесного «Эжен Эмиль», взял легкую, мелодичную фамилию своей бабушки, и на свет появился Поль Элюар.

В Давосе, куда они отправились за костюмами для бала-маскарада, который затевали в «Клаваделе», они купили круглые гофрированные воротники и белый грим. Поль превратился в Пьеро, любимого героя поэтов-символистов, а Гала предстала вовсе не Коломбиной в балетной пачке, а тоже Пьеро – двойником Поля[33]. Она учила его все превращать в поэзию. Вдохновившись примером Блока, чьи откровенно эротические стихи от имени Пьеро взбудоражили литературную Москву, Поль стал писать о себе как о жаждущем секса, но непорочном романтике. Он даже стал называть себя шутом Гала: это была отсылка к «Женщине и паяцу», роману символиста Пьера Луиса[34] об одержимости плотскими страстями.

* * *

К ноябрю 1912 года, прожив в «Клаваделе» чуть меньше года, под чутким приглядом Гала Элюар написал около сотни рондо, баллад и сонетов, в том числе «Пьеро», «Баллада о белом Пьеро и Уроде» и «Мокрый Пьеро». Его мать взялась напечатать первую книгу сына у издателя Эймара, с которым Поль познакомился минувшим летом, когда ненадолго приезжал в Париж. Первого декабря 1913 года «Первые стихотворения» Поля Элюара Гренделя, том в сто одну страницу с гравюрами некоего Циолковского и единственной репродукцией рисунка Бердслея, вышли в свет и удостоились скромной похвалы; журнал Revue des Oeuvres Nouvelles de la Littérature et du Théâtre назвал Поля «молодым поэтом, переполненным идеями».

Жанна была очень недовольна. На ее взгляд, поэзией, как и актерством, тщеславные люди занимались от нечего делать. И ей, и ее супругу хотелось, чтобы сын был здоров, твердо стоял ногами на земле и занимался чем-нибудь солидным и почтенным. Но увы, когда на следующее лето она навещала Эжена в «Клаваделе», тот почти не замечал ее, зато напропалую нежничал с Гала. «Маленькая русская», со своими иконками и гадальными картами, явно ужасно влияла на мальчика.

Жанна и Клеман считали, что их Жежену еще рано заводить серьезные отношения. Они не возражали бы, чтобы он попытал счастья с другими женщинами, и, так как самому Полю женщины в целом нравились, родители только приветствовали его маленькие победы на любовном фронте. Но все кончалось так же быстро, как начиналось. Через три года Гала писала Полю: «В "Клаваделе", когда ты казался таким счастливым с барышней… я молила Бога, наверное, первый раз в жизни, чтобы мой обожаемый мальчик вернулся ко мне. И вот, пожалуйста! Ты у меня есть. Знаешь, – продолжала она, укрепляя связь между ними, – а я не виню тебя. Ведь во мне тоже есть côté putainesque[35]. Когда ты увидел, как я держусь за руки с Н. и заглядываю ему прямо в глаза, я была как ты. Я вела себя так только потому, что он мне надоедал. Это ничего не значило. Моей любовью всегда был и будешь только ты».

Родители Поля слали гневные письма, требуя, чтобы он порвал со своей пассией; Поль шел за утешением к Гала, и она находила нужные слова. «Твоя мама любит тебя, – резко замечала она, – но когда тебе исполнится двадцать один, ее согласие уже не потребуется. Вот тогда и поженимся». Поль не мог себе представить жизни без Гала. Она была его родной душой. Она была его товарищем. Они ссорились. Они мирились. Он клялся в вечной любви.

К концу 1913 года Гала и Поль подготовили еще один сборник, «Диалоги Бесполезных» (Dialogues des Inutiles), в начале января 1914 года опубликованный трехстраничной вкладкой в литературном журнале Oeuvres Nouvelles. «Диалоги» представляют собой цикл из четырнадцати сверхромантических шутливых споров поэта и его возлюбленной, причем Элюар говорит за них обоих. Гала создала к нему предисловие за подписью La Reine de Pauleùlgnn[36], из которого понятно, что движущей силой всей работы была она.

Значительный вклад Гала в ранний период творчества Элюара убедительно подтверждается папкой с рисунками и стихотворениями, хранящейся в Сорбонне, в библиотеке Жака Дусе, на обложке которой рукой Поля написано: «Рукописи и копии Гала и мои. 1911–1918». В ней лежат листки со стихотворениями, записанными Гала и Полем, – некоторые из них теперь очень знамениты. Его листки испещрены ее пометами.

В конце января поэт и драматург Эмиль Сикар, высоко ценивший самобытный талант Поля, в своем литературном журнале Le Feu опубликовал его новое стихотворение «Слова безумца» (Le fou parle):

Жанну задели и обидели эти строки, но что ей было поделать. В феврале 1914 года Поля и Гала признали «излечившимися» – и они разъехались по домам уже официально помолвленными. Оба не сомневались, что впереди прекрасное будущее.

Оставалось только дождаться, когда Полю исполнится двадцать один год.