Премьера балета «Лабиринт» состоялась восьмого октября на открытии четвертого сезона «Русского балета Монте-Карло» в Метрополитен-опере на Манхэттене, и, как написал Джон Мартин[248], «по обе стороны рампы прекрасными были и костюмы, и настроение». В основу либретто Дали положил миф о битве Тесея с Минотавром. Хореографию Леонид Мясин поставил на музыку Шуберта, а Сальвадор придумал то, что Мартин назвал «двумя потрясающими декорациями» и «полудюжиной сумасшедших моментов». Лучшей увертюры к выставке нельзя было и пожелать.

Персональная выставка в нью-йоркском Музее современного искусства, статус и масштаб которого к концу 1930-х годов выросли до «внушительных»[249], была особой честью, и ее удостаивались очень немногие мастера прошлого и настоящего, подлинно великие художники: Ван Гог, Тулуз-Лотрек, Матисс и Миро[250]. Поэтому, когда девятнадцатого ноября 1941 года открылась экспозиция Дали, престижность пребывания в кругу сюрреалистов, которому он был обязан своим успехом в Париже десять лет назад, уже не имела значения: Дали стал не просто всемирно известным – его признал Музей, закрепив за ним таким образом особое место в истории искусства. Такой вершины иной не мог достичь и к концу жизни. Сальвадор сделал это в тридцать восемь лет.

Во вступительном слове к каталогу Монро Уиллер, ведавший выставками и публикациями Музея, тщательно подбирая слова, отражал злобные нападки Андре Бретона. Он снисходительно отнесся к слабости Дали, саморекламе, и показал, в чем состоит значение его работы. Уиллер писал: «Больше десяти лет вокруг природы славы Дали кипят горячие споры… Дали, может быть, ведет себя недостойно, но… искусство – дело серьезное, и для нас – не меньше, чем для него… Сальвадор Дали как нельзя лучше приспособлен для описания истерзанной психологии наших дней»[251].

В обзоре выставки «Дали пускается во все тяжкие», опубликованном в Art Digest, Пейтон Босуэлл-младший[252] назвал Дали «20 000 вольт неиссякающей энергии» и заметил: «В то время, как газеты продолжают высасывать из наших нервных систем силы, необходимые для нормальной жизни, Музей современного искусства очень своевременно вывел сюрреализм в центр внимания… Дали – нигилист, но нельзя отрицать, что его искусство не оставляет равнодушными даже тех, кто уже насмотрелся картин всякого рода… Даже самые отъявленные критики не могут отказать ему в двух достоинствах: во-первых, живопись Дали ничуть не скучна; во-вторых, живопись Дали никогда не лишена мысли». Босуэлл назвал Дали «голосом нашего времени».

В феврале следующего года выставка отправилась в тур по восьми городам Соединенных Штатов: Нортхемптону, Кливленду, Индианаполису, Сан-Франциско, Уильямсбургу, Утике, Детройту, Омахе, куда масса откликов привлекала не только толпы эстетов, но и немало тех, чьей ноги раньше не бывало в музеях. Те, кто знали Дали только по репродукциям, с благоговением осознавали, что это очень крупный мастер[253]. Так, в марте 1942 года, как только выставка приехала в Кливленд, ее посетили Рейнольдс Морзе – бизнесмен двадцати восьми лет, предприимчивый выпускник Гарвардской школы бизнеса, уроженец Денвера, и его невеста Элеонора Риз. О художнике они узнали из статьи в Life 1939 года, где, среди других, была помещена репродукция «Загадка Гитлера».

Через сорок лет Элеонора написала, как поразили их соединение великолепного технического мастерства Дали, ностальгических образов и превосходящих реальность сюжетов. Молодые люди, зачарованные его искусством, сблизились еще сильнее. Им очень захотелось познакомиться с Сальвадором Дали.

Агентство Black Star[254] отправило Филиппа Халсмана фотографировать выставку 1941 года в галерее Леви, и Гала сразу же понравился этот молодой латыш, признанный волшебником светотени еще в конце 1930-х годов, когда он работал в парижском Vogue. Пока выставка колесила по Америке, Гала попросила Филиппа сфотографировать ее и Дали. На снимке Сальвадор рисует на лбу Гала змееволосую горгону Медузу[255], превращавшую взглядом все живое в камень. Они сотрудничали до самой смерти Халсмана в 1979 году, и именно после этого знакомства Дали стал интересоваться тем, что в 1973 году Сьюзен Зонтаг назвала «присущим фотографии сюрреализмом»[256].

Журнал Click[257] десятого марта 1942 года опубликовал статью «Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим: две страницы о подсознательном», которая начиналась так: «Когда журнал решил исследовать подсознательное при помощи фотокамеры, Дали попросили обдумать и воплотить эту историю».

Для этого понадобились «два месяца, три фотографа, Музей современного искусства, мадам Дали и небольшой нервный срыв». «Дали первым привнес сюрреализм в фотографию, – заявлял Click. – Он отпер внутреннюю дверь разума и выбросил ключ».

За этим вступлением следовали фотографии, сделанные Эриком Шаалем, срежиссированные Дали и соединенные им же в коллаж, демонстрирующий его творческий процесс. Мозаичная «визуализация мыслей Дали» метафорически передается через изображение профиля Гала, на котором Дали записывает свои идеи и изображает течение времени в форме мягких карманных часов[258]. Вишенкой на торте стало сообщение о том, что по утрам Дали работает над автобиографией и ее публикация ожидается в октябре. Коллаж стал своеобразным предвестником этого события.

«Тайная жизнь…» выходила одновременно в Лондоне и Нью-Йорке, и в сентябре в полную силу развернулась ее рекламная кампания, которой из лос-анджелесского отеля Beverly Hills руководила Гала. Книга в твердом переплете, обтянутом черной тканью, сама по себе была произведением искусства[259].

Иллюстрациями к тексту служили сотни рисунков, фотографий, репродукций, в том числе и написанный Дали в 1929 году портрет Поля Элюара. На лицевой стороне суперобложки поместили репродукцию «Постоянства памяти», а на ее обороте красовался эскиз притягательно обнаженной Гала, обращенной спиной к зрителю, которая, стоя в маленькой лодке, отталкивается ногой от воды, как веслом. Носом лодке служила птичья голова с растущим из нее деревом. Под рисунком была сделана надпись от руки: «Гала, той, кто ведет меня вперед».

На заднем клапане суперобложки расположили три хвалебных отзыва: «Воображение Дали напоминает мне безостановочно работающий лодочный мотор», – Пикассо; «Сроду не видывал такого – настоящий испанец? Ну и фанатик!» – Зигмунд Фрейд; «Книга Дали – это странная картина, сумасшедше юмористическая, агрессивная, обидная, провокационная, но, сверх всех ожиданий, прекрасная. Ищите сознание – и найдете ум, уважающий традицию, и сердце, взыскующее веры», – Андре Моруа.

Не очень понятно, какое отношение к реальности имеет последнее предложение из отзыва Моруа. Конечно, Дали хорошо знали и уважали художественную традицию, но им была близка духовность, а не набожность, к тому же интерес Сальвадора к религии очень мало напоминал то, что принято считать верой. По-настоящему его интересовала сила религиозной иконографии и ее связь с его личным опытом: с Гала и любовью, перевернувшей всю их жизнь.

Точно так же и Гала, собирая иконы, часто позируя мужу в образе Богоматери, а в конце жизни даже совершив паломничество в Сантьяго-де-Компостелу, ни разу не отстояла ни одной мессы. Конечно, она верила в духовное и сверхъестественное, но, по выражению специалиста по Дали Монсе Агер, «была скорее мистична, чем религиозна»[260].

Необычное начало «Тайной жизни…» – «В шесть лет я хотел стать поваром. В семь – Наполеоном. Да и позднее мои притязания росли не меньше, чем тяга к величию» – показывает, что это не биография в общепринятом понимании: книга явно задумывалась глубоко забавной, полной ироничности в духе Сервантеса, с юмором, легко перемещающимся от самовосхваления к скромности. Читать ее – это почти все равно, что ужинать с известным человеком, весь вечер рассказывающим истории о самом себе – причудливые, завораживающие в своей откровенности, но, скорее всего, весьма далекие от правды.

Критики не замедлили указать на недостатки: «Во всей книге Андре Бретон не упомянут ни разу»[261], (что, кстати, неверно, потому что Бретон упоминается на двадцать первой странице) – и на отдельные неточности, например дату гибели Лорки (неизвестную и до сих пор). Мэрил Секрест неправа, называя «Тайную жизнь…» «продуманным выстраиванием ложной личности», но совершенно справедливо признает, что при всем этом книга вполне «откровенна»[262].

Ничего ложного в «Тайной жизни…» нет. Да, конечно, неприятно вообразить, будто маленький Сальвадор кусал свою любимую мертвую летучую мышь, чтобы перепугать девочку, в которую был влюблен без памяти, зато легко представить себе (и улыбнуться при этом), как маленький мальчик, рассерженный безразличием объекта своего внимания, задумывается о том, чтобы сделать нечто подобное.

Опуская бытовые подробности жизни художника, «биография» отважно смешивает физическую и психическую реальности. Она рисует Сальвадора именно таким, каким – как точно знала Гала, – его поймут и оценят читатели: человеком на редкость возмутительного, но милого характера, которому к тому же довелось родиться гением. Это роман, маскирующий то, что принимается всеми за факт, и поэтому «Тайную жизнь…» следует назвать автороманом, что ни в коем случае не умаляет ни ее обаяния, ни подсознательной точности.

Строго говоря, «Тайная жизнь…» смещала центр повествования Дали с его коллег-мужчин, Бунюэля и Лорки, и юношеской, еще не вполне осознанной тяги к альфа-самцам (отцу, Вильгельму Теллю, Гитлеру, Сталину) на знакомых ему женщин, в частности на Гала. Она становилась олицетворением того, что названо «одним и тем же женственным образом, который сопутствует мне всю жизнь».

К счастью, современники Дали поняли, что «Тайная жизнь…» была задумана как развлекательное чтение, и в этом качестве она получила восторженные отзывы. Малкольм Коули не без юмора написал в The New Republic, что книга станет доказательством «упадка западной цивилизации». Джеймс Тарбер, высоко оценив театральность работы, написал в The New Yorker, что Дали появился на свет с «чувством сцены» и «чувством костюма», благодаря чему и удался его «маленький» бунт. В том же журнале Клифтон Фельдман предостерегал читателей: «Если вы думаете, что плохие мальчики не умеют писать мемуары, не стоит связываться с "Тайной жизнью…"». Профессиональная, мирового масштаба устроительница вечеров для высшего света, светило жанра светской хроники Эльза Максвелл назвала книгу «бодлеровской» (именно так!), а анонимный автор журнала Time – «одной из самых неотразимых новинок года».

Издатель Бертон Хофман удивлял всех, продавая «Тайную жизнь…» по шесть долларов за экземпляр[263], и книга, в разы более доступная, чем изящное искусство или изящные украшения, оказалась маленьким кусочком гения, который мог позволить себе почти каждый. Она быстро стала бестселлером и по другую сторону Атлантики, что вполне удовлетворило Гала. Работа подчеркнула статус Дали как великого художника и в то же время сделала его доступным всем, а значит, хорошо продававшимся. По свойственному Гала педантизму она завела особый альбом, куда вклеивала газетные вырезки с рецензиями.

В декабре того же года, когда Энрико Ферми и его сотрудники под трибунами стадиона Stagg Field Чикагского университета работали над первой в мире управляемой цепной ядерной реакцией (это открытие вскоре не только изменит весь мир, но и громко отзовется в творчестве позднего Дали), Esquire во весь разворот напечатал репродукцию последней работы Сальвадора «Рождение нового мира». В сопроводительной статье журналист Рэймонд Грэм Свинг назвал картину приношением «Америке сегодняшнего дня, ее горным цепям, каньонам, секвойям, покатым холмам. Персонажи, помещенные в центр, ковбой и негр… вот подлинные представители сегодняшних американцев». Свинг признал картину не только «призывом к мужеству», но и символом успеха Дали в Соединенных Штатах и преклонения перед этой страной.

Гала выставила «Рождение нового мира» не у Жюльена Леви, который работал исключительно с новым искусством. Об экспозиции она договорилась с Галереей изящных искусств Каррера и Гастингса на Пятьдесят седьмой улице, 14. Ее еще называли салоном Кнёдлера, и это была почтенная компания, основанная в 1846 году. Когда аукционный дом Гупиля, торговавший в том числе высококлассными репродукциями произведений искусства, открыл в Нью-Йорке филиал, Мишель Кнёдлер его выкупил. Шел 1852 год. Гала только родилась, а галерея под руководством Чарльза Карстерса, бывшего заодно консультантом у Генри Клея Фрика, уже завоевала репутацию самого авторитетного в Америке центра по работе со старыми мастерами, а в те времена вложения в них считались беспроигрышными. Среди клиентов Кнёдлера значились Корнелиус Вандербильт Уитни, Уильям Рокфеллер, Уолтер Крайслер, Дж. П. Морган, музей Метрополитен и Лувр.

«Рождение нового мира» было лишь одним из экспонатов выставки, которая шла три недели, с четырнадцатого апреля по пятое мая 1943 года. Но ее «гвоздем» стала прекрасная подборка портретов представителей высшего общества Америки, бежавших туда европейских знаменитостей и друзей, нарисованных Дали в конце 1930-х – начале 1940-х годов. Подобно работам Перуджино, Рафаэля и Леонардо да Винчи, они выставлялись в массивных старинных рамах.

Мифологические аллюзии сообщали портретам историческую преемственность. Глава крупной косметической компании Елена Рубинштейн (по мужу княгиня Гуриэли) была изображена как бы врезанной в морщинистый утес и прикованной к нему своими собственными драгоценными ожерельями, напоминая зрителю об эфиопской царевне Андромеде. Рядом висел портрет наследницы сахарозаводчиков Дороти Спрекелс в образе нереиды, только в вечернем платье из голубого шифона, покоящейся на сюрреалистической скульптурной форме. Посетители могли полюбоваться портретом босоногой, облаченной в унылое черное платье знаменитой красавицы миссис Харрисон Уильямс (позднее известной как Мона фон Бисмарк), признанной самой элегантной женщиной мира[264]. Миссис Маккормик, юная жена миллионера – производителя зерноуборочных комбайнов, была запечатлена в виде скульптурного бюста на подставке в стиле рококо. А миловидная леди Маунтбаттен, известная красавцем-мужем, аристократическими предками, забавными любовниками и дружбой с особами королевской крови, предстала соблазнительной Медузой с короной из боярышника, украшенной маленькими змейками, которые напоминают драгоценные камни. Актриса Джудит Андерсон, сыгравшая безумную экономку миссис Денверс в фильме Хичкока «Ребекка» (1940), наоборот, оказалась самой собой.

Художественные и литературные аллюзии также не были чужды Дали. На одном из немногочисленных мужских портретов покровитель Сальвадора маркиз Джордж де Куэвас, знаменитый балетный импресарио, строго взирает на нас, стоя под небом зеленого цвета перед кипарисом, в ветвях которого скрывается усыпальница, на омываемом пенистым прибоем песочном пляже. Этот пейзаж без труда соотносится с картиной швейцарского символиста Арнольда Беклина «Остров мертвых» (1880) и знаменитым стихотворением Бодлера «Поездка на Киферу» (1857).

Один из самых ранних и самых теплых портретов работы Дали – небольшое, 1934 года, профильное изображение Гала с локонами из оливковых ветвей, – висел в самом последнем зале, завершая выставку, виртуозные, нарочито броские экспонаты которой возводили изображенных на них людей в ранг личностей исторического масштаба, а их автора делали продолжателем линии Рафаэля, Тициана и Энгра.

В анонимном обзоре под названием «По методу Дали» Art Digest отмечал: «Те, кто смогут забыть "Тайную жизнь Сальвадора Дали", обнаружат, что искусство портрета, поднятое на недосягаемую высоту в этих тщательно подобранных и виртуозно написанных изображениях представителей высшего общества на выставке, работающей до пятого мая, соседствует с не совсем понятными, странно-фантастическими рисунками в привычном стиле Дали. Как обычно, намешано все»[265].

Эдвард Олден из The New York Times соглашался: «Знакомые с изысканиями этого незаурядного испанского художника (а кто сейчас с ним незнаком?) будут чувствовать себя в безопасности, если еще до того, как увидят портреты, согласятся, что их нельзя назвать портретами в общепринятом смысле этого слова».

Когда по уже давней своей привычке супруги Дали осенью поселились в St. Regis, где бесплатно получили президентский номер и соседнюю с ним комнату под мастерскую, в нью-йоркский свет их стали приглашать гораздо чаще. Все хотели позировать великому художнику. Среди прочих, их принимал у себя Уильям Николс, бывший редактор This Week с полутора миллионами подписчиков. По предложению колумниста Леонарда Лайонза Николс поместил на обложку репродукцию картины Дали с изображением хлеба. Обложки этого журнала обычно украшали лиственные орнаменты или звезды футбола, поэтому редактору запомнилась та, «радикальная», – возможно, это был один из первых опытов Дали с массовой аудиторией.

Жена Уильяма, француженка Мари-Терез, горела желанием позировать художнику и пригласила супругов на ужин, но Дали показался ей отталкивающим в своей, как она выразилась, «чрезмерной элегантности». Его обхождение с Гала тоже вызывало неприятное ощущение. Мари-Терез вспоминала, что муж и жена «очень походили на герцога и герцогиню Виндзорских». Она еще никогда не видела «мужчины, столь подчиненного женщине. Посреди обеда он лихорадочно перечитывал заметки на небольших листках бумаги, которые она заранее ему подготовила. Или оборачивался к ней и спрашивал: "Что мне говорить? Что говорить?"» Гала, которая всегда сама назначала цену, «имела обыкновение тыкать в собеседника пальцем. Она говорила: "Для вас мы назначим особую цену", но требовала оплаты наличными, и немедленно»[266].

Через много лет, в 1954 году, один из портретов, за который Дали должен был получить примерно двадцать пять тысяч долларов (чуть больше трехсот тысяч в современных ценах), оказался «героем» громкого дела. Энн Вудворд, бывшая актриса мюзиклов, ставшая женой Уильяма Вудворда-младшего, наследника владельца Hanover Bank (Manufacturers Hanover), увидела ледяной, хищный блеск в своих глазах, смотревших с портрета, и отказалась забирать его. Билл готов был заплатить и повесить портрет в укромном месте, лишь бы избежать скандала, но встревоженная точностью своих черт в портрете Энн была непреклонна. В прессе разыгралась настоящая буря, Гала пришлось возбуждать иск о получении полной, ранее согласованной стоимости заказанной работы, но выручили супруги меньше четверти – всего семь тысяч долларов. Тридцатого октября 1955 года таблоиды в статьях с громкими заголовками вроде «Выстрел века» рассказали, что Энн застрелила Билла из винтовки, и получилось, что Дали угадал все верно.

Но гораздо чаще заказчикам Дали льстило, что они ассоциируются с его знаменитыми сюрреалистическими символами. Недоумение и негодование прессы для художника и его моделей были только лишними доказательствами славы, и к тому времени поклонники и критики супругов Дали сошлись в одном: в Европе работы Дали ценили интеллектуалы, а вот в Америке круг его почитателей стал гораздо шире. Даже если далеко не все нюансы его картин были понятны, их поэтичность и эмоциональность притягивали зрителей[267].

Через двадцать лет на идее Гала хорошо нажился Энди Уорхол. Раздумывая, как бы превратить в деньги скандальный успех своих неоднозначных портретов Элизабет Тейлор и Мэрилин Монро, выполненных в 1967 году в технике шелкографии, Уорхол предложил делать подобные портреты для тех, кто готов был за них платить, и эту новацию с энтузиазмом приняли самые известные люди того времени: коллекционер поп-арта Этель Скалл, старейшина художественного мира Эмили Фишер-Ландау, модельеры Каролина Эррера и Ив Сен-Лоран.

Двадцать первого марта 1943 года супруги Морзе, накопив нужную сумму, приобрели первую работу, созданную Дали в 1940 году в поместье Каресс Кросби, где он поселился с Гала, – «Вечерний паук сулит надежду». Покупку согласовали по телефону с арт-дилером Джорджем Келлером, хотя саму картину они знали только по репродукции в «Тайной жизни…». Элеонора вспоминала, что старинная рама с затейливой резьбой, которую выбирал сам художник, стоила в два раза дороже заключенной в нее картины. Через несколько недель они купили «Археологический отголосок "Анжелюса" Милле» (1934), и Келлер сказал, что им, может быть, будет интересно познакомиться с создателем работ.

Элеонора написала Дали в Нью-Йорк, попросила о встрече, и Гала в ответном письме на французском языке, отправленном из St. Regis, предложила встретиться тринадцатого апреля. Встреча, многое изменившая в жизни Морзе, состоялась в гостиничном баре King Cole под огромным, высотой тридцать футов[268], муралом с изображением старого короля и его веселых спутников, оформленным в стиле модерн Максфилдом Пэрришем в 1906 году.

Элеонора ничего не знала ни о Каталонии, ни о любом другом регионе Испании, а Рейнольдс не говорил по-французски и с пятого на десятое понимал очень своеобразный вариант этого языка, на котором изъяснялся Дали. Тем не менее собеседники оказались на одной волне. Согласие установилось очень быстро. Элеонора и Рейнольдс, не пропуская ни одного вернисажа Дали, приобретали все больше и больше его работ. Поначалу их сбивал с толку сильный русский акцент Гала. Ее обыкновение сильно обижаться при малейшем подозрении, что она просит за картину слишком много, тоже отпугивало, но их покорил живой ум жены художника, и вскоре Морзе стали заказывать картины напрямую. За пять лет они, близко сойдясь с Гала и Сальвадором, стали обладателями одной из крупнейших в мире коллекций Дали. Со временем именно они, а не Эдвард Джеймс, сделались главными покровителями художника.

В июньской рубрике 1943 года «О чем говорят люди» Vogue опубликовал страницу с фотопортретом Гала работы Хорста П. Хорста в ее собственном платье на фоне репродукции новой картины Дали – «Триумф турбийона». Мадам Дали описывалась как движущая сила двух самых успешных проектов Дали последних лет: «Тайной жизни…» и выставки портретов у Кнёдлера. Гала, сообщалось далее, пользовалась большим авторитетом в сюрреалистических кругах и была незаменимой духовной опорой своего мужа. В последней фразе статьи говорилось: «Многие работы [Дали] подписаны необычной двойной подписью "Гала – Дали"».