Шестого августа, накануне объявленного Гитлером «Дня орла» и неудавшейся попытки уничтожения военной авиации Британии, Гала и Дали, уже хорошо известные всему Нью-Йорку, в третий раз отправились через Атлантику. Германия уже не первый месяц жестоко бомбила Англию, война разгоралась от России до Африки, но Соединенные Штаты пока держались в стороне. Гала тщательно все спланировала, и Дали уплыли из Лиссабона в Манхэттен на борту «Экскамбиона», судна компании American Export Line, хотя и грузового, но рассчитанного на перевозку ста двадцати пяти пассажиров первого класса; во время войны оно занималось переправкой беженцев. Супруги не представляли ни когда вернутся, ни сколько пробудут в чужой стране.

В сороковом году многое окончилось или раскололось. Прежний мир погрузился в хаос. Шанель закрыла бутик. За исключением Поля и Луи Арагона, которые решили остаться, вступить в Сопротивление и сражаться за свою страну, а также Супо, арестованного нацистами за критику Гитлера[230], почти все знакомые Гала и Сальвадора покинули Европу. Союз сюрреалистов распался. Как и Элюар, Эрнст прекратил общение с Бретоном. В личной жизни у него тоже все было сложно. Любовь всей его жизни, художница Леонора Каррингтон, ушла к послу Мексики Ренато Ледюку, а сам он переживал бурный роман с Пегги Гуггенхайм, на которой потом женился, чтобы остаться в Америке. А хуже всего было то, что работы Макса, уже признанного художника, почти не продавались. Бретон благодаря Пегги срочно уехал в Америку вместе с семьей, но английский он учить не хотел и чувствовал себя на Манхэттене как в заключении. Он стал затворником, по сути дела, нахлебником Гуггенхайм и постоянно ругался со своей тогдашней женой, Жаклин Ламба; в 1942 году она ушла от него к златоволосому, красивому, точно Адонис, фотографу-американцу Дэвиду Хэйру. Ман Рэй переехал в Лос-Анджелес, оставил фотографию и занялся живописью. И в довершение всего Марсель Дюшан, заявив, что он покончил с искусством, целыми днями просиживал за шахматной доской.

Из-за перипетий военного времени художественный рынок разваливался. Супруги Дали понимали, что выжить в Америке можно, только найдя новый ответ на старый вопрос о смысле и назначении передового искусства.

Основываясь на принципиальном для сюрреалистов одобрении Фрейда, их святого-покровителя, Гала развила его мысль о Дали как преемнике мастеров Ренессанса, когда помогала мужу готовить речь перед восторженными журналистами, которые уж точно будут поджидать их в порту Нью-Йорка. Гала, столь же умело игравшая на публику, как и ее муж, тщательно срежиссировала их появление: Сальвадор должен был спуститься с трапа в безупречном костюме в тонкую полоску. Сама она, в серо-голубом одеянии от Шанель, будет держаться чуть позади и загадочно улыбаться.

Все удалось как нельзя лучше. Дали огорошил всех первой же фразой: «Сюрреализм мертв. Я, Дали, самый яркий его представитель, собираюсь сделать разворот к классической живописи. Скоро выходит моя автобиография под названием "Тайная жизнь…", где я опишу весь путь своего успеха, от "анфан террибль" до спасителя современного искусства». Стало понятно, что его не просто так назвали Сальвадором. Карандаши шуршали, камеры жужжали, и слова Дали возымели нужный эффект. Само собой, думали и писали тогда в первую очередь о войне, но The New York Times сделала хорошую рекламу «Тайной жизни…»[231], а корреспондент Daily News неправильно понял, что такое классическая живопись, и ошарашил своих читателей заявлением о том, что Дали будет работать над «библейским сюжетом»[232]. Газета The Pittsburgh Press, в статье под заголовком «Он будет вести себя хорошо», приветствовала возращение в Америку нового, благовоспитанного Дали[233]. Фотографиями супругов пестрела вся пресса.

Из Нью-Йорка они сразу уехали к Каресс Кросби, которая жила теперь в штате Вирджиния, в поместье в двадцати пяти милях от Фредериксбурга и в четырех от крошечного городка Боулинг-Грин, по выражению вашингтонского журналиста, размером с «два сшитых бейсбольных поля». Как только началась война, Каресс вместе со всем своим «потерянным поколением» перебралась обратно в Америку, где занялась ремонтом в Хэмптон-Менор, купленном, чтобы принимать друзей из Европы. Великолепная усадьба, построенная в 1836 году по чертежам Томаса Джефферсона, сама по себе была достопримечательностью. Среди пяти сотен акров полей и деревьев, или, как выражался Дали, «древних лесов», где стрекотали сверчки и кричали козодои, стоял удивительно удобный дом с огромной библиотекой, пятью слугами, которые жили в отдельных небольших постройках на территории усадьбы, двумя лошадями для верховой езды и озером, в котором можно было купаться.

Когда Дали добрались туда, «буквально без задних ног и все еще очень расстроенные поспешным отъездом из Франции и вообще всем, что произошло»[234], в соседних комнатах уже поселились писательница Анаис Нин с любовником Генри Миллером, скандально известным своей откровенной прозой в стиле «поток сознания». В своих воспоминаниях «Бурные годы» (The Passionate Years) Каресс писала, что «в одной половине спроектированного Джефферсоном коридора с утра до вечера работал Дали, а в другой Миллер дописывал "Колосса Маруссийского", считая его своим лучшим произведением».

Гости Каресс едва выносили друг друга, и Гала, пока еще мало говорившая по-английски, жаловалась в своем дневнике, как трудно ей было налаживать жизнь в Вирджинии. Миллер же, явно завидуя легкости, с какой творил Сальвадор, не упускал случая съязвить, что работа каталонца – это «Стикс, поток невроза, который никуда не течет». В своем нашумевшем на весь мир дневнике Нин описала неприятный осадок после первого завтрака за одним столом с четой Дали:

Они, щуплые и невысокие, сели рядом. Оба на редкость неприметны внешне: она вся какая-то серая, слегка увядшая, а он походит на испанца, которого углем нарисовала детская рука, самого обыкновенного испанца, только с невероятной длины усами. Каждый из них искал в другом поддержки и утешения; они не были ни открыты, ни доверчивы, ни раскованны[235].

Дальше Нин во всех подробностях расписывала, как со временем Гала обставила все так, что главным гостем стал считаться Дали, и жаловалась, что, не повышая голоса и ни на чем жестко не настаивая, та подчинила удобству Сальвадора весь механизм домашнего хозяйства. В свою очередь настороженная Гала не расслаблялась в чужой обстановке и отражала любые попытки Нин заигрывать с ее мужем. Когда Нин заговорила с Сальвадором на каталанском диалекте (языковой вариант испанского [кастильского] языка), который, кроме них, никто не понимал, Гала твердо заявила, что Дали будет говорить только по-французски, а когда Нин приготовила что-то испанское «специально для Дали», ядовито заметила, что ненавидит испанскую кухню.

Долгими вечерами Гала сражалась с мужем в шахматы у камина в библиотеке и всегда выигрывала, потому что Дали знал только, как ходит король. По давней привычке она читала ему вслух, когда он рисовал, успокаивала, когда отчаивался, и утешала, когда его тоска по дому становилась невыносимой. Иногда они заводили граммофон и слушали классическую музыку. Сальвадор почти никуда не выходил, потому что боялся сверчков, Гала подолгу гуляла по округе в компании шелковистой афганской борзой Каресс по кличке Сейло и грезила наяву о любовнике, «похожем на сильное, красивое дерево»[236]. Но почти все время она вместе с Дали работала над «Тайной жизнью…», о которой Сальвадор во всеуслышание заявил по прибытии в Нью-Йорк.

Каресс привезла из Нью-Йорка известного ювелира герцога Фулько ди Вердура, знакомого с Дали со времен отдыха на вилле Реале-ди-Марлиа, и изрядно повеселилась вместе с Гала и Сальвадором, уверяя его, что в доме водятся привидения. В знак примирения была распита бутылка шампанского Pol Roger, и на следующий день Вердура, Гала и Дали засели за создание странной и очень красивой ювелирной коллекции, которую показали в галерее Жюльена Леви вместе с новой картиной Дали «Вечерний паук сулит надежду».

По приглашению Гала операторы из европейского киножурнала Pathé прибыли сделать репортаж о работе художника, а Каресс очень повеселила мадам Дали, притащив для фотосъемки в библиотеке породистую телку. Гала предложила еще, чтобы Каресс позвонила в Life с просьбой сфотографировать рояль, подвешенный к магнолии на стальном канате[237], и к восторгу Каресс сумела записать в дневнике, что, как отметил The New Yorker, «хозяйке вирджинского поместья легче подвесить пианино к дереву, чем собрать четверку игроков для партии в бридж».

Одним непогожим сентябрьским вечером актер Зильберт Янг, третий муж Каресс, вскоре перешедший в разряд бывших, заявился к ним без приглашения с какой-то случайной подружкой. Как вспоминала Гала, оба, сильно пьяные, стали лезть в кровать к ним с Сальвадором, и пришлось дать им энергичный отпор. Зильберт совершенно обезумел, принялся орать, что уничтожит все картины Дали. Гала и Сальвадор выскочили из постели, наскоро собрали вещи – в первую очередь картины, – и кинулись наутек.

Переночевав в Вашингтоне, они нашли приют у Эдварда Джеймса, который безуспешно пытался снять для них дом по соседству с особняком меценатки Мэйбл Додж в Таосе, штат Нью-Мексико. Там Джеймс познакомил их с немкой Фридой Лоуренс, родственницей «Красного барона»[238] – летчика-аса, героя Первой мировой, – ставшей прототипом главной героини скандального романа ее покойного мужа Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». Гала, которая еще не успела прийти в себя после очередного бегства, – мало того что из Европы пришлось спешно уезжать, так еще и тут из Вирджинии, – взъелась на овдовевшую баронессу, которая ответила им отказом, и раздраженно бросила ее гостю, Эдварду, что он довольствуется «объедками»[239].

После недолгой остановки в Голливуде, где Дали увиделись с другом и покровителем Харпо Марксом, прозванным Сальвадором «сюрреалиссимо» («сверхсюрреалистом»), они вернулись в Хэмптон-Менор и закончили работу над «Тайной жизнью…». Рукопись Гала лично передала Хокону Шевалье, блестящему переводчику французских романов на английский язык. Дали упорно отказывался учить его, поэтому Гала и Шевалье, преподаватель Стэнфордского университета, решили, что вместе будут работать над американской версией, когда выставка Леви приедет в Калифорнию.

Последняя выставка Дали в галерее Жюльена Леви открылась двадцать второго апреля 1941 года. Гала составила текст приглашения: «Сальвадор Дали просит Вас доставить ему удовольствие своим присутствием при его новейшем скандале – начале классического этапа творчества». Работы красовались в антикварных рамах, а обширный каталог, который Гала задумала как мини-рекламу автобиографии Сальвадора «Тайная жизнь…», начинался фразой: «Современному художнику может повезти дважды: во-первых, родиться испанцем, во-вторых, носить фамилию Дали. Мне повезло дважды».

Показывая на херувима в нижнем левом углу своей последней работы «Вечерний паук сулит надежду», Дали говорил репортеру газеты Virginia Times-Dispatch[240], что в теперешней его живописи «больше проработки, больше баланса; больше умения и техники». Но картины мало отличались от более ранних его работ, и на фоне глубокого провала художественного рынка в военные годы выставка получила неоднозначные отзывы.

Генри Макбрайд из газеты The New York Sun не заметил ничего особенно классического в новых работах Сальвадора, но, безусловно, они очень ему понравились. Картина «Пианино, спускающееся на парашюте» показалась ему навеянной мотивами Перуджино, и он написал: «Одно мы знаем точно: искусство ни в коем случае не должно надоедать. Сальвадор Дали не надоедает никому, даже самому себе. Единственный из всех беженцев он сейчас эпатирует буржуа здесь, точно так же, как делал там… По крайней мере, меня он точно эпатировал». Было и другое мнение: Никола Калас, крупнейший американский сюрреалист, опубликовал в журнале View эссе[241], где обозвал Дали «ренегатом, переметнувшимся на другую сторону из-за личной выгоды», а в конце едко повторил вслед за Бретоном: «[Дали] чересчур боится быть поэтом, а потому его картины лишены жизни».

Чтобы привлечь заказчиков, на выставке экспонировались портреты светской публики и ювелирные изделия, созданные вместе с Вердурой. «В эпоху Возрождения великие художники не ограничивались лишь одной сферой», – пояснял Дали[242]. Самыми красивыми были филин из оникса и золота и паук, запутавшийся в собственной паутине из бриллиантовой крошки. Но продажи шли вяло. Андре и Жаклин бойкотировали открытие. Весьма красноречиво отсутствовали и Макс Эрнст с Пегги Гуггенхайм.

В 1941 году «бизнес был не то чтобы ужасным; его вообще не было», как потом написал Леви в своей книге «Воспоминания о художественной галерее»[243]. Чтобы как-то поправить дела, он решил отправить выставку по стране, назвав ее «караваном современного искусства». Первым пунктом стал Национальный художественный клуб в Чикаго, где выставка Дали работала с двадцать третьего мая по тринадцатое июня. Гала, которую Chicago Daily Tribune лестно назвала «истинной парижанкой»[244], в коротком черном шифоновом платье с открытой спиной появилась на вернисаже с женой Фоулера Маккормика[245] Эдит Рокфеллер. Эдит одолжила для выставки свой портрет. Гала помогала потенциальным покупателям вникнуть в смысл последних работ Дали, например «Пианино, спускающееся на парашюте», и ранних шедевров, таких как «Мед слаще крови». Оттуда выставка, последним местом работы которой должен был стать Голливуд, переместилась в Сан-Франциско.

И здесь случился настоящий провал. Жюльен Леви вспоминает, как вскоре после вернисажа в галерею заглянула дама, с виду более чем просто весьма обеспеченная, и поинтересовалась стоимостью одной из картин. Цена показалась ей чрезмерной, и она спросила, сколько стоит рисунок. Услышав ответ, она взглянула на свои массивные наручные часы, усыпанные бриллиантами, и грустно вздохнула: «Ах, если бы я только что не купила это, я бы подумала!» Леви предложил ей набросок за пятнадцать долларов. Дама усмехнулась и доверительно прошептала, что ее муж «ничего не понимает в искусстве». И вдруг ее словно осенило: «А откуда у вас эти хорошенькие стеклянные канцелярские кнопки?» Леви протянул ей одну из кнопок, втайне мечтая, чтобы женщина «унесла ее домой и уселась на нее»[246].

Гала и Сальвадор избегали Сан-Франциско. Эдвард Джеймс, который сопровождал их, сказал, что гораздо интереснее исследовать сказочно красивое побережье Тихого океана и жить в отеле Del Monte в Монтерее, где останавливается весьма занятная публика. У Дали здесь не было ни единого знакомого, и все-таки «Ночь в зачарованном сюрреалистическом лесу», волшебный вечер, задуманный с большой фантазией, как настоящее произведение искусства, который Гала провела в пользу художников-эмигрантов, посетили Глория Вандербильт, Кларк Гейбл, Альфред Хичкок, Боб Хоуп и еще девятьсот девяносто шесть именитых особ – всем хотелось попасть в сотворенное Дали пространство. Вечер снимали для нескольких киножурналов, репортаж показывали во множестве кинотеатров, и миллионы людей по всему миру сумели увидеть это чарующее действо. Он стал поворотной точкой и для самой Гала, которая писала, что жила «как все художники, чтобы дать таланту возможность выразить себя». Только теперь она начинала понимать, сколь велика может быть такая возможность[247].

Конечно, Дали заметили в Калифорнии. Популярную, яркую пару сажали теперь за лучшие столики в ресторанах Romanoff's и Brown Derby в Лос-Анджелесе и зазывали на гламурные голливудские вечеринки. Они сняли мастерскую в Монтерее, построенную из калифорнийской секвойи, иначе называемую красным деревом, и обставили ее простой, немудрящей мебелью, купленной в Sears, Roebuck and Co. Гала вспоминала, что мастерская была похожа на каюту класса люкс. Здесь, облачившись в ковбойские шорты с вышивкой, кожаные куртки и индейские мокасины, Дали начал писать портреты представительниц местного светского общества и, как сообщал Life, пытался произносить единственное слово, которому его научила Гала: «Кон-н-н-н-н-нектикут». В одной из статей, посвященных миссис Дали, отдавая ей должное как умелому импресарио мужа, было сказано, что она «лезет вперед и обладает быстрым умом. Она оплачивает счета, подписывает контракты и вообще выступает посредником между Дали и реальностью. Когда он идет куда-нибудь, она заботливо кладет ему в карман записку с нужным адресом, чтобы он не потерялся».

В Лос-Анджелесе дела у Жюльена пошли куда веселее. Его познакомили с известными коллекционерами средневекового искусства Вальтером и Луизой Аренсбергами, и они одолжили ему для выставки работу Марселя Дюшана «Новобрачная, раздетая своими холостяками, одна в двух лицах». Кроме того, он сумел восстановить связь с Маном Рэем; тот, вернувшись к своей первой любви – живописи, – жаловался, что клиенты хотят только фотографии самих себя. Муж художницы Тамары Лемпицка, богатый венгерский барон Куффнер, на парковке рядом с галереей Далзелла Хэтфилда организовал для выставки элегантный буфет в большой круглой палатке. Леви, с нескрываемым изумлением наблюдая за обжорством голливудских звезд, чуть не лишился дара речи, когда вдрызг пьяный Джон Бэрримор помочился прямо на картину Макса Эрнста (правда, не попав на подпись), и был счастлив продать «Аккомодацию желаний» коллекционеру и одному из основателей Художественного музея Санта-Барбары Райту Лудингтону, приехавшему из дальнего округа Вентура.

В конце ноября настала пора отправляться домой. Леви стремительно пронесся через всю страну, а вслед за ним в другой машине ехала его секретарь Лотта. Добравшись до Пенн-Стейшн, они обнаружили, что из каждого громкоговорителя передают новость о бомбардировке Перл-Харбора. Америка вступила в войну.