Когда июньский выпуск Vogue лег на полки газетных киосков, Гала и Сальвадор, приняв приглашение внучки Джона Рокфеллера Маргарет де Куэвас провести лето в поселке Франкония в штате Нью-Гемпшир, были доставлены в ее шикарно-минималистское убежище посреди Белых гор, где шумели буковые и кленовые рощи и весело бежала речка Флум-Гордж[269].

Маргарет, первая женщина, которую приняли на учебу в Оксфорд, участвовала в «Зодиаке» с первого дня его основания. Ее муж, Джордж, основатель труппы «Международный балет», продюсировал балетный спектакль Сальвадора «Безумный Тристан», и, как де Куэвасы, они были самыми радушными и гостеприимными хозяевами.

Их ближайший сосед, Роберт Фрост (он только что получил четвертую Пулитцеровскую премию за сборник стихотворений «Дерево-свидетель»), был совершенно прав, когда написал, что «литература начинается с географии»: за четыре месяца ежедневной работы по четырнадцать часов Дали создали одно из самых сложных своих произведений – многослойный эпический роман на четырехстах тринадцати страницах с очень подходящим для такой книги названием «Сокрытые лица»[270]. И Гала, и Сальвадору нравились игры разума, и, без сомнения, они немало повеселились в процессе работы.

Роман, от начала и до конца заполненный многогранными аллюзиями, куда длиннее и сложнее, чем «Наоборот» Жориса Гюисманса и «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, но явно перекликается с этими великими книгами. Многочисленные аллюзии связывают его и со скандально известным произведением «Бал у графа д'Оржеля»[271][272] Раймона Радиге, ставшим классикой 1930-х годов.

«Бал у графа д'Оржеля» высмеял поверхностность высшего света Франции, и, по выражению критика, «самое романтичное в нем – это психология», потому что все происходит в умах главных героев[273]. Сюжет строится вокруг сильнейшего, но запретного влечения между молодым дворянином по имени Франсуа де Серёз и его кузиной, красавицей-креолкой Маго, женой блистательного графа Ан д'Оржеля. В реальности эта любовь так и не осуществилась. И когда, после мучительных раздумий, Маго все же признается мужу, что согрешила перед ним в помыслах и в сердце, д'Оржель не только отказывается вникать в суть дела, но и выговаривает жене, что из-за этого глупого разговора они опаздывают на бал, который он устраивает.

Точно так же и «Сокрытые лица», которые часто относят к жанру «романа с ключом», подробно описывает нереализованное любовное влечение и пародирует до смешного декадентские компании, хорошо знакомые Дали по Европе. Как и произведение Радиге, он изобилует острыми и смешными карикатурами на знаменитостей из светского и культурного мира, а те, легко узнавая самих себя, даже радовались, что попали на страницы книги.

Вот почему в романе Дали граф Эрве де Грансай – сумасбродный, хотя и сверхмужественный главный герой, устроитель великолепных балов, рьяно контролирующий всех и вся, – соединяет в себе черты вымышленного графа д'Оржеля и самого настоящего, из плоти и крови, покровителя искусств графа Этьена де Бомона, славившегося своими тематическими вечерами, которым «завидовали неприглашенные». Богатая американка Вероника создана по модели женщины-драматурга Хойти Уайборг, чья сестра Сара и ее муж, художник Джеральд Мерфи, приятельствовали с Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом и Жаном Кокто. Коко Шанель выведена под именем Сесиль Гудро; ее уютная комнатка завалена сделанными из чистого золота приспособлениями для курения и заставлена обитыми шиншиллой банкетками. Художник по костюмам и декорациям Бебе Берар, конкурент Сальвадора, был показан под собственным именем. Соланж де Кледа, героиня «Сокрытых лиц», которая все четыреста с лишним страниц романа несчастливо любит Эрве (и он тоже любит ее, только еще более несчастливо), похожа одновременно на Беттину Бержери и Руси Серта. Правда, Руси Серта, скорее всего, была выведена в образе горемычной златоволосой польской аристократки по имени Бетка. И наконец, по мнению исследовательницы «Лиц» Эстер Альварес, врач Соланж, доктор Алкан, списан с неоднозначного психиатра Жака Лакана, наиболее известного введением в научный оборот понятия «воображаемого другого»[274].

Сюжет не просто кажется слишком запутанным – таков он и есть. Сатира на общество образует лишь один слой «Лиц», действие в которых начинается в 1934 году, а заканчивается почти одновременно со Второй мировой войной, в 1944-м. По мнению Альварес, центральная тема романа, которую явно имели в виду Дали, гораздо ближе к средневековым аллегориям – «Роману о Розе» и «Роману о Тристане и Изольде», чем к произведениям XIX–XX веков. И это не что иное, как ЛЮБОВЬ.

Еще сильнее, чем у Радиге, в «Сокрытых лицах» делается акцент на психологической, а не физической любви. Как и в «Романе о Розе», проводится анализ всех ее возможных аспектов. С развитием сюжета чувство превращается в тантрически-психическую связь двух влюбленных, способных общаться телепатически. В финале романа так и не ставшая физической связь оказывается (по крайней мере, для героини, Соланж де Кледа) и смертельной, и животворящей одновременно. Чтобы сделать приятное любимому человеку, Соланж умирает, просто пожелав этого, однако, подобно птице Феникс, возрождается в виде дерева в дубовой роще на родовых землях Грансаев. Вечная роща получает название «Кледа» (clé, или «ключ» от пары Гала – Дали). Сама Гала запечатлена на фронтисписе книги в образе Соланж, нимфы дубового дерева.

«Сокрытые лица» вышли в издательстве Dial Press в 1944 году и в Соединенных Штатах продавались не слишком хорошо. За время войны вкусы успели сильно поменяться, и аристократичные европейцы вышли из моды.

По версии The New York Times, в 1943 году бестселлером номер один среди романов стала «Плащаница» лютеранского священника Ллойда К. Дугласа. Это история о римском воине, который распял Иисуса и выиграл Его плащаницу в кости. В 1944 году ее сменил поэтичный роман Бетти Смит «Дерево растет в Бруклине» о том, как в бедняцком районе Нью-Йорка взрослеет молодая девушка из совсем небогатой и не слишком благополучной семьи. Обе эти книги весьма далеки от любовных хитросплетений «Сокрытых лиц»: Гала и Дали смеялись над заигрываниями со всякой дьявольщиной и прочими беспутствами европейской титулованной знати. Отзывы об их книге были очень разными.

Анонимный автор Newsweek заявил, что, если все французы похожи на Грансая, то «для освобождения их от нацистов нечего посылать американцев на смерть»[275]. А Эдмунд Уилсон из The New Yorker, признавая Сальвадора очень умным и высоко оценивая сатирическую направленность романа, все же полагал, что автору было бы лучше вернуться к своему главному занятию[276].

Рецензенты совершенно не заметили ни того, что авторы поместили своих героев в современность, чтобы отважно попытаться развенчать многовековое тщеславие знати, ни их мечты о том, что после войны начнется новая эпоха Возрождения[277]. Но Гала ничуть не испугалась, а, наоборот, резонно заметила: раз о романе столько пишут, можно считать, что он удался. Несмотря на все хитросплетения сюжета, а может, и благодаря им, «Сокрытые лица» до сих пор привлекают внимание исследователей.

Писательство было одним из многих новых творческих опытов четы Дали. Еще в начале 1930-х годов они начали пробовать себя в разных областях: одежде, мебели, аксессуарах, украшениях для дома. Такое разнообразие не только увеличивало ряды поклонников, но и обогащало концепцию их творчества. Воодушевившись горячим приемом американской публики (с 1940 года супруги пользовались услугами бюро вырезок и знали, что писали о них по всей Америке), Гала все чаще поглядывала в сторону коммерчески более выгодных направлений.

Понятно, что такое разнообразие нельзя было оставлять без контроля, и уже вскоре она фактически возглавила все более усложнявшийся, но очень прибыльный бизнес. В черновике письма 1945 года к отчиму Дмитрию Ильичу Гомбергу она скромно признавалась, что «занимается всем, что относится к практической стороне нашей жизни, потому что он, как Вы понимаете, полностью погружен в мир своего творчества, в свою работу. Разными мелочами он заниматься совсем не способен»[278]. В середине 1940-х годов у Гала сложился своеобразный прейскурант: от двух с половиной тысяч (сейчас от пятидесяти четырех тысяч) долларов за рекламный проект, от пяти тысяч (сейчас от ста десяти тысяч) долларов – за иллюстрации к книгам, от шестисот (сейчас от двенадцати тысяч) долларов – за воспроизведение в журнале одной картины Сальвадора. Гала утверждала, что «не сильна» в ведении дел, однако, подобно царю Мидасу, обладала способностью обращать к своей выгоде все, с чем соприкасалась; за это Дали называл ее русским словом «золотце»[279].

В 1939 году Андре Бретон придумал анаграмму Avida Dollars («Жадный до долларов»): прозрачно намекая на корыстолюбие Дали, он имел в виду, что Сальвадор без раздумий продаст свой талант за деньги. Это прозвище оказалось настолько прилипчивым, что вслед за автором многие начали повторять его, точно попугаи. Однако почти все так называемые коммерческие работы того периода, о которых договаривалась Гала, были тонки и хорошо продуманы, возвышая дизайн до уровня искусства, как это было в 1930-е годы, когда они сотрудничали со Скиапарелли[280]. Вот лишь несколько примеров. В 1940 году компания Steuben выпустила эксклюзивную партию хрустальных чаш диаметром семь дюймов[281], но этот предмет приобрел двойной смысл, когда его украсила искусная гравировка по мотивам карандашного рисунка Дали «Город ящиков» (1938). На рекламном плакате 1945 года для компании Bryan's Hosiery изображен Пегас с крыльями в виде ног в чулках, производством которых она и занималась. В рекламе помады Red от Скиапарелли миловидные ангелочки резвятся на знаменитом диване-губах клубничного цвета, а на постере 1957 года для Американского конгресса производителей шелка порхает целая стая экзотических бабочек.

Как и двадцать лет назад Максу, Гала твердила теперь Сальвадору: нужно придумывать то, что можно продать. Один из первых опытов – три рисунка галстучной ткани с поэтическими названиями «Симфония весны», «Рождение познания», «Цыганская мандолина», разработанные для сети универмагов Marshall Field[282] – вместе с серебряным футляром для губной помады в виде птицы в руке (голова скворца служит основанием помады и выкручивается из тела и крыльев) и работами Александра Колдера, Хуана Гриса, Исаму Ногучи и Джорджии О'Кифф планировалось включить в каталог передвижной выставки 1950 года «Художник и декоративные искусства», организованной Музеем современного искусства для знакомства зрителей с новейшими тенденциями.

В 1967 году авиакомпании Air India так понравилась керамическая пепельница в форме раковины с обвивающей ее змеей, придуманная Сальвадором для пассажиров первого класса, что в подарок супруги получили слоненка (и отдали его в зоопарк Барселоны)[283]. А пять тысяч выпущенных уже в 1985 году хрустальных флаконов с удлиненной пробкой для духов Dali были мини-версиями носа, изображенного на картине «Явление лица Афродиты Книдской на фоне пейзажа». Каждый такой флакон стоил три тысячи долларов[284].

В 1930-е годы на обеде в Беверли-Хиллз Гала свела приятное знакомство с Джеком Уорнером[285], и по ее наущению Дали развернулся в сторону Голливуда. В 1944 году он воплотил сцены кошмарного сна в психологическом триллере Альфреда Хичкока «Завороженный» (в сегодняшних ценах за работу он получил около семидесяти тысяч долларов). Он сотрудничал с их общим другом Уолтом Диснеем в работе над мультфильмом «Фантазия»[286], самостоятельно нарисовал «Дестино», семиминутную мультипликационную короткометражку о Хроносе, боге времени, и его роковом влечении к смертной женщине. Доделать фильм до конца тогда не получилось, он был закончен только в 2003 году, но зато сразу получил награду Американской киноакадемии.

Ни для кого не было секретом, что всеми этими контрактами заправляла Гала. Если Дали, продолжавший считать в европейских деньгах, называл цену, которая казалась Гала чересчур низкой, она сразу же говорила потенциальному покупателю, что это в долларах, а не в песетах (в 1940-е за доллар давали примерно одиннадцать песет). Настоящий торг не начинался до тех пор, пока в разговор не вступала она. Журнал Script, отслеживая контракты знаменитостей, рассказывал, чем закончились в 1947 году переговоры об иллюстрациях к «Дон Кихоту»: «Общую цену наконец обговорили, как вдруг издатель спросил: "А сколько у вас будет полностраничных цветных иллюстраций?" Дали, не говоривший по-английски, по крайней мере на деловых встречах, поднял вверх пять пальцев. Издатель взял пальто и шляпу и произнес: "Ну что ж… Повеселились – и ладно". И тут госпожа Дали, агент своего мужа, выпалила, спасая положение: "Дали говорит пять – значит, будет десять"»[287].

В интервью, помещенном в той же статье, Гала показала себя превосходным пиарщиком. По плану требовалось спросить Сальвадора, кого он считает величайшими из современных художников. Дали стало явно не по себе, и он промямлил, что очень ценит Пабло Пикассо и Джорджо де Кирико. Гала же ответила без малейших колебаний: «Дали сейчас самый первый и самый великий». «Согласен», – облегченно выдохнул ее супруг.

В отличие от Сальвадора, очень ленивого в обычной жизни, Гала предпочитала ни от кого не зависеть. Едва обосновавшись в Америке, где на авто ездили буквально все, она тут же подала заявление на получение водительских прав. В марте 1944 года супруги, большие любители калифорнийской весны, обзавелись элегантным черным «кадиллаком», для которого Дали придумал и сделал тонированные стекла и витиеватые дверные ручки в стиле Людовика XIV. В мае, когда Гала узнала из письма Гомберга, что ее мать лежит при смерти, она пыталась утешиться дальними поездками, сама садясь за руль лимузина.

По утрам, забросив Сальвадора в мастерскую, Гала летела вдоль обрывистого берега, неслась мимо скрученных ветром сосен и скалистых бухт, где кричали чайки и в бурных волнах Тихого океана плескались морские львы. По дороге она вспоминала свое московское детство и тосковала по матери, с которой не виделась больше тридцати лет. Они очень любили друг друга, и вот теперь мать умирала от рака на другом берегу невообразимо огромного океана, где происходило страшнейшее в истории событие – блокада Ленинграда[288]. «Кадиллак» спасал Гала. Ростом она была около ста шестидесяти сантиметров, обзор ей загораживала приборная доска, но водила она превосходно. Уверенно держа руль, она чувствовала себя не так одиноко в чужих краях, где прошла почти вся ее жизнь.

При всем при том Гала тщательно следила за своим внешним видом. У нее были хорошая фигура и чутье на моду, а наряды ей дарили самые известные модельеры: Кристиан Диор, Элизабет Арден, ее старая подруга Скиапарелли. Специально для нее сделал платье даже Адриан, виртуозный голливудский дизайнер, который использовал «скальный» рисунок ткани, придуманный Сальвадором, в своей весенней коллекции 1947 года. Как и многие творения этого модельера, оно повторяло один из самых знаменитых его кинокостюмов – Дороти из «Волшебника страны Оз» – и было сшито из ткани в мелкую клетку. Но Гала совсем не хотелось выглядеть десятилетней сельской девочкой из Канзаса, и она не стала его носить[289]. Она, наоборот, предпочитала роскошную, хорошо продуманную простоту, и настоящим праздником для нее стало повторное открытие модного дома ее приятельницы Шанель в 1954 году. В 1960 году у Гала появилось вечернее платье, остроумно украшенное рисунками Сальвадора к новому французскому изданию «Дон Кихота»[290]. Придумал и сшил его известный тогда модельер Жан Дессе. Гала появилась в платье на венецианской премьере посвященного ей балета Мориса Бежара «Гала».

Гала в равной степени любила и оставаться привлекательной, и пробовать силу своих чар. В своих воспоминаниях «Это вам не натюрморт» (Not-So-Still Life) сын Макса Эрнста Джимми вспоминает, как случайно встретился с ней в Нью-Йорке, где работал у Жюльена Леви. Джимми не стал скрывать, что с первого же взгляда Гала показалась ему «Дианой-охотницей». В нем взыграло, как он выразился, «жгучее любопытство», что за женщина разрушила брак его родителей и так радикально изменила его жизнь, и он не без смущения согласился вечером прогуляться с ней по магазинам, а потом и поужинать. Гала повела его в «Русскую чайную», говорила по-русски, когда делала заказ, а под столом поглаживала его ногу своей. Пока Джимми уплетал блины со сметаной и бефстроганов, Гала надоедала ему рассказами о Тироле, где, как она выразилась, Элюар и его отец подружились так близко, что были готовы испробовать все на свете. Все шло прекрасно, пока она не предложила ему вместе вернуться в St. Regis и Джимми в панике не вылетел на улицу. Когда он набрался смелости и рассказал Жюльену об ужине с мадам Дали, тот, не моргнув глазом, произнес: «Стоило отправиться с ней. Ты даже не представляешь, что упустил»[291].

А между тем во Франции по Гала тосковал Элюар, который как раз очень хорошо представлял себе, что упустил. О бывшей жене он не знал ничего с тех пор, как перед отъездом Дали в Америку их общая дочь съездила в Аркашон, и только в мае 1945 года, после войны в Европе, связь восстановилась. При первой же возможности Гала отправила Полю и Сесиль посылки, и они пришлись весьма кстати, потому что ни зубную пасту, ни кофе в зернах найти в Париже было почти невозможно.

В годы оккупации Полю и Нуш пришлось скрываться. Им повезло не попасть в гестапо. После войны, благодаря патриотическому стихотворению «Свобода»[292], тысячи листовок с которым во время оккупации сбрасывали над Францией английские летчики, Поль стал «певцом свободы», самым знаменитым поэтом Франции, олицетворением ее культуры. В своих письмах он радостно сообщал, что, хотя Нуш стала закрашивать седину в черный цвет, а сам он стал «очень светловолосым» и так болеет, что писать может только лежа в постели, за свои сочинения он получает «очень хорошие деньги». И действительно, после освобождения заработки его сильно выросли. «По условиям нашего договора 1917 года, – шутил он, – я теперь должен тебе целое состояние»[293].

Ядерные взрывы над Хиросимой и Нагасаки шестого и девятого августа 1945 года потрясли обоих Дали и отозвались эхом в искусстве Сальвадора. Первая работа нового этапа, «Ураново-атомная меланхолическая идиллия» (1945), была попыткой изобразить мощь атома при помощи характерных для Дали мягких, текучих образов, тем самым выражая реальность, которая встает за изображениями аэропланов, бомб, взрывов. «Меланхолическая идиллия» стала образцом его знаменитого «ядерного мистицизма»: распад атома контрастирует на ней с религиозными изображениями. Картина была одним из экспонатов выставки «Работы Сальвадора Дали последних лет», которую Гала с триумфом открыла двадцатого ноября 1945 года в манхэттенской галерее Bignou, филиале одноименной парижской галереи, известной своим собранием крупнейших художников современности: Поля Гогена, Анри Матисса и Амедео Модильяни.

В выставке участвовало одиннадцать картин маслом, рисунки, акварели, а также подборка иллюстраций к книге Мориса Сандо «Лабиринт» и «Биографии Бенвенуто Челлини», которые в газете New York Herald Tribune Карлайл Берроуз назвал «чудесными»[294],[295].

Главным экспонатом «Работ последних лет» стала «Галарина». Этот бесспорный шедевр изображает пятидесятилетнюю Гала, без капли макияжа, в простой полурасстегнутой блузке, с дерзко и красиво обнаженной левой грудью.

В полном соответствии с прогнозом пятилетней давности, сделанным, когда Дали только что приехали в Нью-Йорк, «Галарина» отдает дань уважения классицизму и связывает Возрождение с XX веком. Но в отличие от нагруженных символикой портретов, показанных у Кнёдлера, изощренная манера письма и обманчивая простота «Галарины» говорят сами за себя.

Дали писал, что свет на этом портрете следует фотореалистичной изобразительной технике Вермеера[296] (кьяроскуро), где игра света и теней позволяет художнику показать самые мелкие детали и сосредоточиться на изображении одного-единственного момента. Все остальное в сюжете подсказывает зрителю его жизненный опыт.

Название картины, похожее на слово из любого романского языка, только с итальянским окончанием «–рина», стирает границу между Испанией и Италией. Сам Дали прямо связывает его со знаменитой «Форнариной» Рафаэля, эротическим изображением его возлюбленной Маргариты Лути, где автор тоже привлекает внимание к левой груди модели.

Композиции «Галарины» и «Форнарины», где и та, и другая изображены в три четверти, восходят к загадочной «Моне Лизе» Леонардо да Винчи. Как Рафаэль и да Винчи, Дали играет на противоположностях своей модели, и в этом заключается сила его работы. В «Галарине» шелковистый, мягкий изгиб кормящей груди Гала контрастирует с ее узкими, упрямо сжатыми губами и повелительным взглядом близко поставленных глаз. Как и в андрогинном портрете да Винчи, в «Галарине» взгляд притягивают как раз эти контрасты.

Рассуждая о картине, Дали сказал Эдварду Олдену Джуэллу из The New York Times[297]: «Гала стала для меня корзинкой с хлебом». Как объяснял сам Дали, грудь Гала напоминает горбушку хлеба, а скрещенные руки – корзинку. Но полного совпадения между «Галариной» и «Форнариной» все-таки нет. В «Форнарине» подпись автора обвивает предплечье левой руки его возлюбленной наподобие браслета, а в «Галарине» обильно украшенный драгоценными камнями браслет в виде змеи, подаренный ей Эдвардом Джеймсом в знак признательности за время, проведенное с ее мужем[298], мы видим на левом запястье Гала.

«Работы последних лет» стали еще и дебютом пародийной газеты Dalí News, с названием, намеренно похожим на New York Daily News. Поверх была помещена корона со свитком, подписанным GALA FIRST («Гала Первая»). Четырехстраничное издание, рассказывая о делах, проектах и чудесах Дали, предлагало вниманию читателей также статью «Имена Гала», состоящую из списка ласковых прозвищ, придуманных Сальвадором для различных сторон личности его супруги: Оливка, Оливочка, Лионетта («маленькая львица»), Галючка (это обращение нравилось и Дали, и Элюару). Dalí News придала возведенной в ранг божества Гала человеческие черты, стала, выражаясь по-современному, настоящим хитом, и в колонке «Сказки Гофмана» The Hollywood Reporter[299] сообщал, что люди вставали в очередь, чтобы за двадцать пять центов (чуть меньше пяти современных долларов) обзавестись экземпляром новой газеты.

Тогда же, в ноябре, вдруг, без всяких причин, а может быть и потому, что они оба стали знаменитыми, Поль, надеясь на согласие Гала, принял нехарактерное для него решение, что «нужно сделать так, чтобы от нашей частной жизни не осталось и намека. Поэтому я рву все твои письма»[300]. И он действительно уничтожил все, что писала ему бывшая жена; по крайней мере, не сохранилось ни одного ее письма к нему, написанного уже после заключения их брака. К счастью, Гала осталась и при своем мнении, и при письмах Поля, которые она потом передала Сесиль.

Через шесть дней после письма к Гала об уничтожении их частной переписки внезапно, видимо, от кровоизлияния в мозг, умерла Нуш, и это так подкосило Поля, что тот серьезно подумывал о самоубийстве, и только в марте следующего года хорошая новость развеяла его мрачные мысли. Сесиль, которая была замужем за швейцарским художником-сюрреалистом Жераром Вуллени (как писал Элюар, «он не гений, но от всей души ее любит»), родила ему первую внучку, «прелестную», крошечную голубоглазую девочку по имени Клэр, хохотушку и «очень умную» на вид.

«Если хочешь прислать девочке что-нибудь из одежды, – писала матери Сесиль, – то, как я слышала, в Америке шьют что-то вроде комбинезончиков, чтобы на прогулке закрыты были ножки, ручки и все тельце». «Твои посылки очень нам пригодились, – любовно приписал Поль на той же странице, благодаря ее за книги и сладости, которые он обожал и которые Гала заботливо вкладывала в каждую посылку. – Ем я теперь часто один»[301].

Гала была щедра не только к французской родне. Она часто вспоминала давних подруг – сестер Цветаевых. Марина уже закончила свои дни. Тридцать первого августа она повесилась в тюрьме татарского города Елабуга, куда ее заточило сталинское правительство, потому что, как всех русских, проживших какое-то время в Европе, Сталин считал ее подозрительной[302]. Но Анастасия была жива. В 1937 году она получила десять лет лагерей, якобы за принадлежность к ордену розенкрейцеров[303]. В 1947 году она все еще томилась в Амурлаге, одном из подразделений Государственного управления лагерей.

Помочь Анастасии и другим давним друзьям Гала ничем не могла, но в 1947 году начала снабжать деньгами нуждавшихся русских писателей, раскиданных по Европе, и делала это через нового союзника, Марию Цетлину, знаменитую в довоенном Париже литературным салоном и собранием работ русских художников[304]. В 1942 году Мария с мужем, поэтом Михаилом Цетлиным, который чудом спасся от нацистов, начали издание «Нового журнала», чтобы поддерживать русскую литературную жизнь в Нью-Йорке. Гала регулярно отправляла денежные переводы авторам, которые там публиковались[305].

Как и Гала, Сальвадор не терял связи с родными. В 1940 году, за несколько дней до отъезда в Нью-Йорк, он примчался в Кадакес проститься с отцом, отношения с которым к тому времени сделались гораздо лучше.

Одиннадцать лет, с тех пор как в 1936 году исчез Лорка, Сальвадор не появлялся в Испании, и стоит лишь взглянуть на картины того времени, чтобы понять, как сильно он тосковал по родине: почти на каждой изображены виды побережья Коста-Брава. Ярким примером служит его портрет Гала, парящей над пьедесталом, и Зевса в образе лебедя рядом с ней. В этом этюде к «Атомной Леде», показанном в галерее Bignou в ноябре 1947 года, мифическое, изменившее мир изнасилование происходит на мысе Норфеу около Кадакеса.

В Art Digest Алонсо Лансфорд написал, что этот вариант «Леды и лебедя» представляет собой «прелестный портрет его обнаженной жены Гала» и, несмотря на «характерный для Дали ландшафт», доказывает, что художника волнует «то, что происходит в мире»[306].

Статья журнала Look о выставке в Bignou была проиллюстрирована репродукциями четырех шедевров Дали: «Сна, вызванного полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения», «Портрета Пабло Пикассо в XXI веке», «Атомной Леды» и маленькой, размером 48,26 × 28,04 см, гравюры «Георгий-Победоносец», которая находится сейчас в коллекции Коко Шанель. Художник отказался продавать ее неизвестному покупателю, хотя тот готов был отдать двенадцать тысяч долларов (примерно сто семьдесят тысяч в современных ценах).

Как обычно, вернисаж стал отдельным событием. Под заголовком «Смотрите, кто пришел» на развороте светской хроники Look поместил фотографии «пестрой компании» посетителей. Среди них были, например, носившая титул самой элегантной женщины миссис Уильямс; фотограф Сесил Битон; бельгийский ученый Грегуар, работавший в Институте Рокфеллера; мадам Картье, названная «женой главы ювелирной компании».

Старая знакомая Рене Кревеля, участница «Зодиака» графиня Тота Куэвас де Вера, владелица четырех работ Дали, прилетела из Аргентины, чтобы полюбоваться иллюстрациями к новой книге Сальвадора и Гала «50 магических секретов мастерства», которая должна была вот-вот выйти из печати. Показательно, что шестнадцатый секрет этого своеобразного самоучителя для начинающих художников-волшебников не только советует безумно влюбиться в какой-нибудь уголок земли, но и прямо предписывает расположить свою мастерскую «неподалеку от тех мест, где вы появились на свет»[307].