«Последний громкий аккорд сюрреализма»[197] прозвучал в январе 1938 года, когда в великолепной, стиля бель-эпок, художественной галерее Жоржа Вильденштейна[198] на улице Фобур-Сен-Оноре, 140, состоялась Международная сюрреалистическая выставка. Ее кураторами должны были стать Поль Элюар и Андре Бретон. Но Бретон всегда ставил идеологию выше личных отношений и настолько переругался с Элюаром, пока они готовили экспозицию, что, как написал Поль Гала, от былой дружбы ничего не осталось[199]. Дали и Эрнст отвечали за техническую сторону. Ман Рэй расставлял свет, а Марсель Дюшан изо всех сил старался собрать все воедино.

Разножанровая выставка открывалась установленной у входа инсталляцией Дали «Дождливое такси». Вниманию посетителей предлагались картины, объекты, необычно обставленные комнаты и пересобранные манекены. Было представлено двести двадцать девять работ шестидесяти авторов из четырнадцати стран. Уже по одному своему объему и разнообразию выставка оказалась настолько популярной, что поставила рекорд: за двадцать семь дней работы на ней побывало больше тридцати тысяч человек.

В виде дополнения к экспозиции Бретон и Элюар задумали семидесятишестистраничный «Краткий словарь сюрреализма» с обложкой Ива Танги, куда вошли фотографии сюрреалистов и их работ. Репродукция «Сюрреалистического объекта, функционирующего символически» (1931) помещена на сорок шестой странице вместе с объектами Жоана Миро, Мерет Оппенгейм и Андре Бретона. Словарная часть представляет собой длинный список причудливых сочетаний звуков и определений-скороговорок. Например, на букву «E» Элюар помещает «прилагательное» «слоны» (Elephants), звуки которого напоминают чихание, а под литерой «G» Дали шутливо определяет «существительное» «Гала» как «неистовую стерилизованную женщину»[200]. Как и в любой хорошей шутке, в этой есть доля печальной истины.

Не желая участвовать в разборках сюрреалистов, в марте Дали на два месяца сняли в Риме терракотовый особняк лорда Бернерса. В мастерской, где они проводили почти все свое время, из элегантных палладианских окон открывался волшебный вид на развалины Форума. Под щебет любимых поваром Тито канареек они заканчивали работу над «Впечатлениями об Африке». Сложная система взятых из прошлого образов помогла Дали выразить страх перед будущим. Гала появилась на полотне как воспоминание. Вечная, но всегда переменчивая Мавританская Сахара образовала поэтичную рамку картины, чтобы напомнить зрителю о мавританских корнях Сальвадора[201].

Одиннадцатого марта Гитлер захватил Австрию, и Зигмунд Фрейд, умиравший от рака в Вене, где прожил без малого семьдесят лет, был взят под домашний арест. Через полтора месяца основоположник психоанализа с женой Мартой и младшей дочерью Анной бежали из Вены, причем в день отъезда Анну забрали в гестапо, но, к счастью, отпустили. Они быстро проехали через Париж в Лондон, где с помощью своего друга, журналиста и еврея Артура Цвейга сняли жилье на улице Элсуорси-роуд, 39, в районе Примроуз-Хилл.

Узнав об этом, Дали написали Джеймсу и попросили познакомить их с Фрейдом. Цвейг оказался большим поклонником четы Дали, и встреча была назначена на девятнадцатое июня. Сальвадор сдержал данное Эдварду обещание и принес свои последние, лучшие работы. Ко всеобщему удивлению, Фрейд, который совершенно не интересовался сюрреализмом, не только внимательно рассмотрел «Метаморфозы Нарцисса», но и высоко оценил ее в благодарственном письме к Артуру: «Сюрреалистов, которые, похоже, возвели меня в ранг своего святого-покровителя, я был склонен считать стопроцентными дураками (или, если сделать скидку на алкоголь, девяностопроцентными). Этот молодой испанец с глазами фанатика и безупречным техническим мастерством заставил меня пересмотреть свое мнение… Вообще говоря, было бы очень интересно проанализировать, почему появляются картины, подобные этой».

На следующий день Эдвард Джеймс поспешил сообщить своему другу, романисту Кристоферу Сайксу, что вполне бодрый для своих восьмидесяти двух лет Фрейд шепнул ему по-немецки: «Этот мальчик похож на фанатика. Если в Испании все такие, неудивительно, что там идет гражданская война». Со своей стороны, Сальвадор, который почти все время встречи с Фрейдом делал зарисовки своего героя, был совершенно счастлив.

Андре Бретон, который только что вернулся из Мексики, где они с Троцким ловили бабочек – и где под влиянием марксизма он взялся переписывать «Манифест сюрреализма» в третий раз, – сразу же получил письмо от Сальвадора. Тот взволнованно писал, что Фрейд, который всегда презирал современное искусство за поверхностность, сравнил «Метаморфозы…» с работами старых мастеров и пришел к выводу, что, как и они, эта картина достойна анализа. Эта встреча, добавлял Дали, революционизировала представления Фрейда об искусстве.

Из Лондона Дали вернулись в Италию, и Гала, которая только что отправила Сесиль чек на сумму примерно двадцать тысяч современных долларов, получила сразу несколько писем от Поля с мольбами как можно быстрее уезжать из Тосканы, где политическая обстановка становилась все опаснее. Поэт хотел, чтобы они с Дали приехали в Кап-д'Антиб, где уже были он сам, Нуш (теперь мадам Элюар), Пикассо и Дора Маар[202]. Решение уехать из Флоренции ускорила и телеграмма от Шанель с приглашением пожить у нее на Ривьере. В сентябре они поселились на ее вилле на самой границе с Монако и прожили там четыре месяца.

Беттина Баллар, главный редактор Vogue в 1940–1950-х годах, вспоминала, что вилла Ла Пауза была самым спокойным местом из всех, где ей довелось побывать[203]. Коко Шанель славилась своим гостеприимством. Вилла с головокружительными видами на Средиземное море располагалась на склоне Рокбрюн-Кап-Мартен посреди трехсот пятидесяти акров старых оливковых деревьев, благоухающих апельсиновых рощ и садов, где цвели розы, ирисы и маргаритки. Ла Пауза была столь же изящной, сдержанной и загадочной, как и ее хозяйка. Уравновешенность пропорций и высокие, элегантные арки напоминали о монастыре XII века в Обазине, где прошло детство Шанель. Просторные гостиные в бежево-кремовых тонах, белые спальни, каждая с отдельным входом, были со вкусом обставлены немногочисленной, но отлично подобранной старинной испанской мебелью. Шторы из тафты цвета слоновой кости сочетались с цветом стен столовой, где жизнь начиналась в полдень с обильного обеда, который подавали на массивных серебряных подносах. Во второй половине дня играли в теннис, плавали, читали. Маленькие автомобили доставляли гостей в город или подвозили к вилле по извилистой дороге, по которой можно было подняться и пешком.

Одевались на вилле элегантно, но непринужденно. Шанель больше всего любила свои фирменные облегающие свитера, широкие брюки в морском стиле и красные эспадрильи на резиновой подошве. Гала, не чуждая провокации, носила вещи от Скиапарелли, на которые вдохновила ее сама или которые помогала придумать.

Сальвадор получил в свое распоряжение небольшой розовый дом в нижней части сада и приспособил его под мастерскую[204]. Здесь, пользуясь многочисленными фотографиями Гала, сделанными в Ла Паузе, он закончил картину «Бесконечная загадка» – наложенные друг на друга шесть разных изображений, в том числе и лицо Гала, – а также ее портрет, для которого в знак признательности за гостеприимство мадам Дали позировала в тюрбане от Шанель.

Карты Гала предсказывали хотя и не скорую, но войну, поэтому она не отходила от телефона, а Сальвадор, обеспокоенный Мюнхенским соглашением[205], отразил содержание кошмарных газетных заголовков в картине «Загадка Гитлера», изобразив сложенный, блеклый, бесполезный зонтик Невилла Чемберлена, зловещую и тоже бессильную летучую мышь и огромную разбитую телефонную трубку с оборванным проводом, с которой свисает капля зловонного гноя[206]. По вечерам, когда передавали новости, Коко, Гала, Сальвадор и другие гости, среди которых, к великой радости художника, были великий поэт Пьер Реверди, тогдашний любовник Шанель, правая рука Дягилева Борис Кохно и Жан Кокто[207], собирались у приемника и слушали сообщения о стремительном продвижении Германии по Восточной Европе.

При поддержке Бориса и благодаря тому, что вилла находилась по соседству с Монте-Карло, Сальвадор вместе с Леонидом Мясиным возобновил работу над балетом «Вакханалия». Сюжет основывался на «Тангейзере» Вагнера, а художником-постановщиком Серж Лифарь и Жан-Луи де Фосиньи-Люсанж советовали назначить Дали. Эдвард Джеймс в следующем году должен был поставить спектакль в Лондоне.

Сальвадор дополнил оригинальное либретто новыми и очень неожиданными героями: сумасшедшим королем Баварии Людвигом, Ледой и Лебедем, Леопольдом фон Захер-Мазохом. Музыкальной основой должна была стать увертюра к «Тангейзеру», а Шанель, которая очень любила символизм и оживала, сотрудничая с художниками, согласилась придумать костюмы[209].

Тем временем Гала, начавшая задумываться о предстоящей выставке у Жюльена Леви в Нью-Йорке, написала его жене Джоэлле, чтобы та забронировала номер со скидкой в отеле St. Moritz, и стала прикидывать дату открытия. Она считала, что лучше всего это сделать, когда в Нью-Йорк после зимнего отдыха на Палм-Бич начнут возвращаться состоятельные люди, которые могли бы купить работы Сальвадора[210]. В ответном письме Леви предложил участвовать еще и в работе сюрреалистического павильона на Всемирной выставке, которая открывалась в Квинсе тридцатого апреля. Гала заинтересовалась.

Вернувшись во Францию из перевернувшей его взгляды поездки в Мексику, Андре Бретон внимательно прочел мартовское письмо Дали из Англии и нашел его неприятным. Описание вечера у Фрейда отозвалось в нем уколом ревности[211]. А уж когда, все больше закипая, Андре дошел до того места, где Сальвадор, возражая против теории классового конфликта Троцкого, заявлял о своем недоверии к тому, что Бретон назвал «жесткой организацией» нового «Манифеста», ему стало ясно, что пора выяснять отношения. Перед тем как отправиться в Нью-Йорк, Сальвадор и Гала заехали к Бретону в Париж. Встреча окончилась скандалом.

В мстительной, подчеркнуто грубой статье о новейших тенденциях сюрреалистической живописи, опубликованной в последнем выпуске Minotaure[212], Андре Бретон, возглавивший журнал после ухода Элюара[213], заявил: «Влияние Сальвадора Дали стремительно уменьшается. Да иначе и не могло быть, ведь Дали, работая на потребу публики, оказался жертвой "нескончаемой страсти к усовершенствованию своих парадоксов"».

Особенно сильный удар Бретон получил в феврале предыдущего года, когда смуглый Сальвадор, гордившийся своим происхождением от мавров, обозвал его интеллектуальным Саймоном Легри[214] и якобы заявил, что именно в «расовых противоречиях», а вовсе не в «классовых конфликтах», – корень всех проблем современности. Дали утверждал, что «белые расы по молчаливому сговору угнетали цветных людей». Надменный Бретон «не имел представления», какие двери, по мнению Дали, откроются для него после таких откровений в Италии и Америке, между которыми он теперь «слонялся», но зато ему было совершенно ясно, «какие двери закроются». Невозможно было даже представить, как независимые мыслители могут теперь серьезно воспринимать Дали. Фактически, заканчивал свою мысль Бретон, искусство Дали стало уже глубоко банальным, а параноидально-критический метод, который он постоянно пересматривал и переписывал, превратился в разновидность кроссворда.

Другими словами, Сальвадор Дали был публично исключен из круга сюрреалистов.

Чтобы вызвать ажиотаж перед выставкой в галерее на Мэдисон-авеню, Жюльен Леви еще раз уговорил универмаг Bonwit Teller разрешить Дали оформить две витрины – «День» и «Ночь». Гала и Сальвадор до утра доводили свои творения до совершенства. В витрине «Ночь» растрепанный манекен возлежал на черном атласном диване с чучелом водяного буйвола под головой и матрасом из чего-то похожего на тлеющие угли. В центре витрины «День» стоял обнаженный старинный манекен в красном парике. На какой-то барахолке Гала раскопала старую куклу, облепила ее зелеными перьями и усадила рядом со старинной, отделанной черным каракулем и наполовину заполненной водой ванной на ножках в виде лап[215].

Поспав несколько часов в St. Regis, где Эдвард Джеймс договорился с управляющим Сержем Оболенским о бесплатном проживании – потом это правило стало постоянным, – Гала вернулась на Пятую авеню, чтобы вместе с Леви еще раз взглянуть на то, что у них получилось. К своему ужасу, она увидела, что руководство универмага заменило старую куклу в перьях новым манекеном в современном костюме, который можно было бы легко продать, и отправила Сальвадора разбираться. После бессмысленного спора с охранником на смеси французского с английским Сальвадор вломился в витрину, опрокинул ванну и разбил витринное стекло, чудом успев увернуться от отлетевшего в его сторону осколка. Гала, по воспоминаниям Леви, выглядела так, будто вот-вот выцарапает кому-нибудь глаза, кричала, что нужно срочно вызывать адвоката и позвонить Эдварду Джеймсу.

Сальвадора забрали под арест за «злостное хулиганство», но уже вечером его освободил мировой судья Луи Бродски, заявивший, что «у художника с темпераментом есть некоторые привилегии, которыми [ему разрешается] пользоваться»[216]. Инцидент, о котором вышли статьи с громкими заголовками вроде «Витринное стекло не остановило беснующегося художника»[217], стал известен Элюару. Поль, прочитав о нем во всех подробностях в парижских газетах, написал Гала и поздравил ее с невероятно удачной рекламой. Он предрекал, что результаты выставки окажутся «чудесными», и оказался прав. Гала не было нужды волноваться, что к Леви никто не пойдет. Очередь в галерею тянулась вокруг всего квартала. Life сообщал, что со времен показа картины Уистлера «Мать» пять лет назад еще ни одна выставка не пользовалась такой популярностью[218]. Не прошло и двух недель, как были распроданы все картины. Кроме «Загадки Гитлера».

В апреле Harper's Bazaar напечатал разворот с фотографиями Сальвадора и Гала, сделанными Георгием Гойнингеном-Гюне, который снимал их в высоких травах Ла Паузы за совместной работой над «Бесконечной загадкой» и романтически прислонившимися друг к другу у картины «Высокое мгновение». Текст, а по сути – мастерски составленное рекламное объявление, увлекательно описывает, как Дали изобразил Гала и себя самого «подвешенными во времени», будто охваченными общей мечтой. Этот волшебный образ, подсказывал читателям Harper's Bazaar, можно увидеть воочию вместе с «Загадкой…» в галерее Жюльена Леви. Дали, продолжал журнал, работает сейчас над портретом леди Маунтбаттен, чьи голубые глаза изображены в виде окон, распахнутых на открытое море. И наконец, мы узнаем, что Сальвадор не только переживает за судьбу балета, который он будет ставить, но и «имеет множество идей» для своего павильона на Всемирной выставке.

Эдвард Джеймс взял на себя половину обязательств по организации экспозиции, а вот у Леви этого не получилось, поэтому Гала смогла подписать контракт, на котором очень настаивала, только в мае. Леви теперь отвечал за рекламу. Дали не успевали к открытию выставки в апреле 1939 года, и он поручил Эрику Шаалю сфотографировать, как Гала и Сальвадор спешат закончить отделку стеклянной емкости, заполненной водой, под названием «Сон Венеры», в которой, по их задумке, должны были плавать девушки в костюмах сирен.

Еще один «попечитель», пожелавший остаться неизвестным, бизнесмен со Среднего Запада, презрительно прозванный Леви «резиновым человеком из Чикаго», хотел, чтобы инсталляция Дали рекламировала продукцию его компании. Разумеется, об этом не могло идти и речи. Разгорелся нешуточный конфликт, Дали заставили Леви оплатить самолет, с которого разбросали над Нью-Йорком листовки с текстом их «Декларации независимости воображения и прав человека на собственное безумие», и в июне отправились в Париж. Джеймса оставили за старшего.

Накануне официального открытия «Сна Венеры» Эдвард закатил вечеринку, перешедшую в попойку, где Леви сильно перебрал шампанского[219]. Разъяренный «резиновый человек», утверждая, что «заплатил за рекламу», которой не получилось по причине состояния Леви, обвинил Джеймса в дебоше и вывел его из сделки. Но все это быстро забылось. И для прессы, и для публики смесь искусства, секса и колдовства стала настоящим откровением.

Июньский выпуск Vogue захлебывался от восторга: «Из всех поражающих воображение экспонатов Всемирной выставки самый необычный – это сюрреалистический "Сон…" Дали… Сотни тысяч посетителей придут от него в восторг». Четыре следующие страницы журнал отдал карандашным этюдам за подписью «Гала – Дали» с изображениями украшенного водорослями пианино, глаза, обрамленного «ресницами с телефонными аппаратами на кончиках», и сюрреалистических красавиц в ярко-желтых, ядовито-фиолетовых, щелочно-зеленых купальных костюмах, которые «расцветят весь сезон».

Спустя неделю к хвалебному хору присоединился Time: «…это гипсовое здание мягких текучих форм умело соединяет сюрреализм с сексом и доказывает, что в безумии Дали много от бродвейского метода… но больше всего привлекает внимание длинная стеклянная емкость с водой… живые девушки, обнаженные по пояс, с маленькими поясами в стиле "веселых девяностых" и в сетчатых чулках… этих соблазнительных ныряльщиц… можно рассмотреть во всех подробностях, потому что вода действует подобно увеличительному стеклу, они, пожалуй, привлекут в стан сюрреализма больше сторонников, чем десяток специализированных выставок… "Пляж Гала – Сальвадор" демонстрирует [изумительных] горящих жирафов…

Дали, никогда не упускавший случая заявить о себе, совсем недавно разбил витрину в Bonwit Teller на Пятой авеню, потому что универмаг оформил ее не так, как он задумал, а сейчас ругает выставку, потому что нигде, кроме сумасшедшего дома, ему не разрешают выставлять женщину с рыбьей головой. Пресс-релиз "Сна Венеры" называется "Дали – ненормальный?!"»[220]

Третьего сентября, всего через три месяца после сумасшедшего успеха на Всемирной выставке, Гала и Сальвадор, вернувшись в Париж, узнали, что Англия и Франция объявили войну Германии. Они тут же уехали из столицы и поселились в курортном городке Аркашон, рядом с Бордо, где на берегу Атлантического океана у местного жителя Анри Кальве сняли скромную виллу в колониальном стиле.

Этот дом, с хрупкими белыми колоннами и элегантной куполообразной крышей, самый старый и самый красивый в городке, стал тихой гаванью, куда к ним приезжали друзья-единомышленники: Коко Шанель, Марсель Дюшан, Ман Рэй, который играл в саду в шахматы. Чтобы немного отдохнуть и отвлечься от тяжелых новостей, Гала читала книги о том, что называла «фактами истории»[221], продумывала маршруты отъезда в Соединенные Штаты и всячески успокаивала Сальвадора, закармливая его гусиной печенью, уткой в апельсиновом соусе и чудесными местными устрицами, которые подавала с красными винами, гордостью Бордо.

Когда Гала зарезала специально откормленного кролика и по местному рецепту сделала из него рагу к воскресному обеду с Жаном-Мишелем Франком и Сэмюэлем Беккетом, Леонор Фини, которая въехала в соседний дом вместе с целым выводком котят, ложно обвинила Гала в том, что та зарезала одного из ее питомцев.

Известная своей страстью к оргиям и многочисленными любовниками, Леонор была богатой, избалованной, ненасытно чувственной, необузданной аргентинкой с копной непослушных волос, полными губами и пленительными миндалевидными глазами. «Когда заходит Фини (фамилия, однокоренная со словом finish – "конец"), все только начинается», – говорил Элюар, завидев ее на каком-нибудь вечере. Но, что гораздо важнее, она была ни на кого не похожей, оригинальной художницей-самоучкой и очень нравилась Гала, несмотря на их разность.

В небольшом очерке «Портрет Гала» Леонор, которая знала Гала и Сальвадора по художественным выставкам в Париже, вспоминала, что в Аркашоне у супругов не было своей машины и они часто одалживали большую, американскую, у ее соседа по дому Андре-Пьейра де Мандьярга[222]. Она, Гала и Андре часто ездили вместе в Бордо, общих знакомых было много, и разговоры велись «веселые, непринужденные, а иногда просто блестящие». У Сальвадора, писала она, был очень доброжелательный и эффектный вид (хотя он почти всегда был занят исключительно собой и заговорить с ним было непросто). А вот Гала была «стремительной, живой, очень земной и сообразительной, но ничуть не интеллектуальной». Она любила хохотать, «широко открывая рот, когда ей было весело или хотелось подразнить кого-нибудь». О внешности Гала Леонор, которая никак не могла взять в толк, почему мужчины находят ее сексуальной, писала, что она была невысокой, хорошо сложенной, с крупным носом хорошей формы, тонкими губами и сверкающими, всегда настороженными глазами, как-то «по косой» расположенными на лице. Но, за исключением больших, очень сильных, чувственных рук и уверенной, почти мужской походки, Леонор не находила в мадам Дали ничего выдающегося.

Конечно, в Париже о непростом детстве Гала говорили разное. Но сама Гала не проронила о нем ни слова, а так как в Аркашоне все жили будто под стеклянным колпаком, то о войне тоже почти не говорила. А вот о живописи, наоборот, беседовала очень охотно. Гала интересовалась, какими техниками пользуется Леонор и как, изображая самые яркие участки на обнаженной коже, добивается такой гладкой, сияющей, чувственной поверхности без малейших следов кисти. Гала страстно увлекалась искусством, но ее нисколько не волновали ни художественный мир, ни ярмарки, ни критики, и Леонор, сходясь в этом с Гала, очень одобряла прямоту, силу, «цинизм», эффективность и «алчность», с которыми ее подруга «присваивала» себе то, что хотела.

Удивительно, но Гала, пусть и вскользь, заговаривала, что, точно так же, как и карьеру Дали, могла бы «взять карьеру Леонор в свои руки». Леонор не позволила себе принять ее слова всерьез и в любом случае должна была бы хорошо подумать перед тем, как сказать «да», но все же пришла в экстаз. Ведь Гала (которая, как мать сюрреализма и второе «я» Дали, считалась серым кардиналом художественного мира) «никогда никому не льстила».

Как всегда, Гала сосредоточилась на делах. В одну из своих частых поездок в Париж, связанных с тем, чтобы отдать на хранение несколько картин в галерею Tailleur Fils & Cie, она продала Пегги Гуггенхайм, у которой только что закрылась лондонская галерея, «Рождение жидких желаний» – очень красивую, с явным сексуальным подтекстом, раннюю работу Дали, – и заодно прочла ей целую лекцию. Гала со всей серьезностью сообщила американской наследнице, что той нужно меньше мужчин, больше денег[223] и… «не распыляться»[224].

Леонор заметила, что когда Сальвадор оставался один, без надежной поддержки жены, то вид у него делался беспомощным и испуганным. Он, например, настаивал, чтобы после ужина Леонор переводила его через улицу к нему домой, потому что боялся темноты, и тесно прижимался к Коко, которая не имела ничего против.

Как-то Шанель рассказала психоаналитику Клоду Делею, что Гала, которая бдительно следила, чтобы все документы были в полном порядке, отправилась в Бордо поставить какой-то штамп в паспорте, а она оторвала Дали от мольберта и увела на пляж. Они избавились от обуви, потеряв ее где-то в песчаных дюнах, и, пока Сальвадор ходил колесом под шум океана, Коко представляла себе, как все их балетные друзья, Нижинский и Серж Лифарь стекают с деревьев и все вместе они пускаются в пляс[225]. Слухи о романе Коко с Сальвадором распространялись со скоростью лесного пожара, но, как признавалась потом сама Шанель, будучи старше Сальвадора лет на двадцать, она кокетничала с художником лишь для того, чтобы позлить Гала[226]. Дали утверждал то же самое. На вопрос Бунюэля, не расстаются ли они с Гала, Сальвадор вытаращил глаза: «Даже в голову не приходило. Гала – единственный человек, которого я слушаю… Она одна может сказать, какое будущее меня ждет»[227].

Первый спектакль «Вакханалии», которую повезли в Америку, прошел девятого ноября без прекрасных костюмов Шанель – она не рискнула отправить их через Атлантику без специального сопровождения. За хореографию отвечал Леонид Мясин. Либретто, костюмы, декорации придумал Сальвадор Дали, а для музыкального оформления взяли музыку из сцены на Венериной горе из вагнеровского «Тангейзера». Венера, которую Нини Тейладе[228] станцевала в телесном трико, вызвала у публики бурю противоречивых эмоций.

В конце июня 1940 года, через несколько недель после падения Парижа, до Аркашона доходили смутные слухи о том, что немцы вот-вот войдут в городок и «скоро здесь всех перестреляют». Дали сорвались с места в чем были (а были они в купальных халатах), бросив, как писала Леонор, «буквально все!» Уже потом они прислали за вещами и картинами. Сальвадор был в ужасе. «Он настаивал, чтобы Гала ехала с ним».

После войны Фини видела подругу всего раз. В то время, по воспоминаниям Леонор, мадам Дали была очень богата и жила в парижском отеле-дворце Le Meurice. Она не собиралась быть «одной из» свиты своего мужа. Если она и появлялась на каком-нибудь вечере, то на минуту – не больше. Очень печально, но Гала казалась такой далекой и настолько закованной в броню своего величия, что, когда бывшие подруги встретились вновь, Фини не знала, о чем с ней говорить[229].