В феврале 1935 года весь Нью-Йорк судачил о первой сюрреалистической выставке в Музее современного искусства и ее «гвозде» – «Постоянстве памяти». Гала и Сальвадор настолько воодушевились своими американскими успехами, что решили купить в Париже квартиру получше. Уже в марте они переехали в просторный, совсем новый модернистский дом, построенный Огюстом Перре на вилле Сёра, артистическом квартале на тенистой тупиковой улице де ла Томб-Иссуар на Монпарнасе. Гала с помощью участника «Зодиака» Эмилио Терри, отпрыска крупного кубинского сахарозаводчика и известного среди знаменитостей дизайнера, превратила новое жилье в то, что Жюльен Леви, который ждал от Терри «необарочной фантазии», описал как «удивительный по простоте» интерьер: все было белым, с немногочисленными предметами деревянной мебели в испанском «деревенском» стиле[155]. Весь верхний этаж заняла большая мастерская.

Вечером восемнадцатого июня, за три недели до своего тридцатипятилетия, писатель-сюрреалист Рене Кревель сунул голову в духовку и включил газ. Кревель, не таясь, писал, как сильно страдает от своей бисексуальности. В высшем кругу парижской богемы его любили и уважали. Среди его друзей были, например, Гертруда Стайн, Нэнси Кунард и американский художник Юджин Маккоун, бурные отношения с которым он подробно описал в своем знаменитом лирическом романе «Трудная смерть»[156]. Незадолго до гибели Кревеля его туберкулез перешел на почки. К лацкану пиджака Рене прицепил записку из двух слов: «Все тошно». Кревель был задушевным другом, доверенным человеком, стоял на стороне Гала в обоих ее браках. Она пребывала в отчаянии. Английский поэт Дэвид Гаскойн, находившийся рядом с Гала в тот момент, когда она получила страшную весть, писал, что его поразило, как женщина, которую он всегда считал жесткой и бесчувственной, могла так безутешно рыдать[157].

Решив, что пора отдохнуть от Парижа, Дали воспользовались приглашением художника-монументалиста Хосе Марии Серта погостить у него в Мас-Жуни, в доме со сторожевой башней недалеко от Жироны, самого космополитичного города на побережье Коста-Бравы. Тогда же у него гостили французский политик левого толка Гастон Бержери со своей американской женой Беттиной, графиня Мадина Висконти, яркий, шумный мексиканец Карлос де Бестеги, наследник серебряных рудников и коллекционер, и вездесущий Эдвард Джеймс. Жена Серта, грузинская княжна Руси Мдивани, привела любившего рисоваться брата Алексиса, только что расставшегося со второй женой, Барбарой Хаттон, тогда самой богатой женщиной в мире[158]. Алексис появился с замужней любовницей, Мод фон Тиссен.

Пока гости загорали, плавали в море, развлекались, Джеймс, находивший Гала привлекательной и рассчитывавший купить что-нибудь у ее мужа, не отходил от супругов Дали, а те с радостью принимали его у себя в мастерской. Они работали над картиной «Окраины параноидально-критического города», на которой Гала протягивает зрителю гроздь винограда, словно приглашая его в такое место, где воображаемое становится реальным.

Безмятежный отдых оборвался второго августа, когда, как писали газеты даже за рубежом, Алексис, мчась вместе с Мод на новеньком «Роллс-Ройсе» со скоростью восемьдесят пять миль в час по узкой, ухабистой дороге в Фигерас, врезался в дерево и скончался на месте[159]. Красавица Мод, на которой, как не преминули отметить газеты, не было нижнего белья[160], осталась калекой и ослепла на один глаз. Дали попросили помочь опознать тела, потому что он был гостем дома и сыном нотариуса из Фигераса. И его, и Гала сильно потрясли эта трагедия и реакция на нее Руси, замкнувшейся в своем горе[161]. При первой же возможности они уехали в Порт-Льигат.

Через несколько недель Гала и Сальвадор принимали в Барселоне Эдварда Джеймса. Двадцать восьмого сентября в компании Федерико Гарсии Лорки они обедали в уютной таверне XVIII века Canari de Garriga, где Федерико и Сальвадор немало повеселились в студенческие годы. Друзья не виделись лет семь, и встреча получилась очень радостной. Гала и Лорка быстро нашли общий язык. Дали сразу принялся обдумывать, чем бы заняться со старым приятелем, и вспоминал, как «впечатлен был Федерико и говорил только о ней пять дней подряд»[162]. А вот внешний вид Джеймса не пришелся поэту по душе. Эдварда он назвал «колибри в солдатской форме» и, к большому сожалению Сальвадора, ответил отказом на предложение англичанина вместе съездить в Италию[163].

Разочарованные Гала, Дали и Джеймс отправились без него в Турин, а оттуда на юг, где остановились на вилле Чимброне, в отреставрированном доме XVIII века, расположенном на вершине мыса с красивейшим видом на Неаполитанский залив. Эдвард снял его у Эрнста Уильяма Беккета, второго барона Гримторпа. В роскошном бассейне, выложенном лазурной плиткой, Гала плавала по утрам, любуясь красотами, которые, по мнению Эдварда, «напоминали пейзажи Пуссена»[164]. Из Кампании троица на машине поехала в Рим и остановилась там у коллеги Джеймса, поэта и композитора Джеральда Хью Тируитт-Уилсона, бывшего британского атташе в Италии, больше известного как лорд Бернерс. По Вечному городу они передвигались в черном «Роллс-Ройсе Фантом» Бернерса и, останавливаясь полюбоваться каким-нибудь видом, с удовольствием слушали громкие, но нестройные мелодии, которые он наигрывал на клавикорде, установленном в машине. Поездка в Италию закончилась в Неаполе, где Гала ждало письмо от Элюара с вопросом, получила ли она экземпляр «Разделенных ночей» с рисунками Сальвадора. «Они очень хороши, – писал Поль и добавлял вполне искренне: – А текст особенно красив, один из самых серьезных, самых глубоких из всего мной написанного, о нашей длинной жизни, твоей и моей. Работы Дали подходят ей как нельзя лучше»[165].

Когда Гала и Сальвадор в октябре вернулись в Париж, Пьер Колле как раз закрывал свою галерею, поэтому Дали решили, что Гала, которая и так уже фактически ведала их финансовыми делами, станет официальным импресарио мужа в Европе. Первым ее шагом стало укрепление дружбы с Джеймсом, который уже выкупил несколько неоконченных работ Сальвадора[166].

Второй раз Дали навестили Эдварда в ноябре. Они остановились в Западном Сассексе, где гостеприимный хозяин владел поместьем в три тысячи акров. Джеймс, в полном восторге от модели сюрреалистического дома, которую делала Гала, надеялся превратить Монктон-Хаус, охотничий домик, спроектированный Эдвином Лютьенсом, в воплощенную фантазию сюрреалиста. Дали убедил нового покровителя выкрасить внутренние помещения дома в глубокий лавандовый цвет и, к большому удивлению Джеймса, набросал этюд «Человек, обнаруживающий лобстера вместо телефонной трубки» (на нем человек, тянущийся к звонящему телефону, к своему ужасу обнаруживает, что трубка превратилась в ярко-красного вареного лобстера[167]).

В мае следующего года Гала с мужем, Эрнст, Дюшан и Арп приняли участие в широко разрекламированной и посещаемой Выставке сюрреалистических объектов в галерее Шарля Раттона. Андре Бретон задумал ее как преддверие Международной сюрреалистической выставки в Лондоне, которая должна была открыться пятнадцатого июня 1936 года и представить основные работы из коллекции Музея современного искусства. Работа Гала, «Лестница любви и Психея», представляла собой макет для сюрреалистической квартиры с винтовой лестницей к увеличенному изображению скульптуры Купидона и Психеи. Она замышлялась как элемент проекта Монктон-Хауса, который должен был разработать Сальвадор, и олицетворяла собой слияние искусства и дизайна интерьера. Это вторая из двух известных нам самостоятельных художественных произведений Гала. Фотография работы, предназначенной для отправки в Англию, сопровождалась очерком Дали «Все почести – объекту!» (Honneur à l'objet) и была опубликована в спецвыпуске литературно-художественного журнала Cahiers d'Art, посвященного предстоящей выставке.

Перед отъездом на Британские острова Гала организовала в квартире на вилле Сёра вечерний вернисаж последних работ Сальвадора. Пригласительные открытки, украшенные новой эмблемой Дали – брызги молока, застывшие на полпути и образующие крошечную корону жемчужного цвета, – Гала разослала всем, кого знала или хотела видеть у себя. Жюльен Леви, который вместе с Леонор Фини был на открытии этой однодневной экспозиции, вспоминал, что пришел, как говорится, весь Париж.

Войдя в зал, полный красивых людей, Леви сразу заметил, как разительно изменился Сальвадор. «Куда подевался трусоватый столь же, сколь наглый» неудачник в видавшем виды пальто, которого он когда-то повстречал на улицах Парижа? Новый Сальвадор был «элегантен, экспансивен и… грозен». Из-за того, что случилось с Пьером Колле, Леви был не слишком уверен, сохранит ли он свой статус агента Дали в Америке, и несколько не слишком приятных для себя минут наблюдал, как Дали прогуливается среди гостей под руку с Гала в костюме от-кутюр, выполнявшей обязанности переводчика. Но совсем он отчаялся, когда Мари-Лор де Ноай сказала, что ни одной из этих великолепных картин нельзя купить: все они уже запроданы «англичанину», то есть Эдварду Джеймсу.

Мари-Лор говорила правду. Тридцатого июня, накануне вернисажа, Гала подписала договор, подтверждающий, что все произведения, которые Дали создаст с 1936 по 1938 год, перейдут в полную собственность Эдварда Джеймса, а он, со своей стороны, обязуется раз в полгода оплачивать работу художника. И все-таки вечер оказался для Леви удачным. Дали хотели провести выставку в Нью-Йорке, познакомили Джеймса с Леви, и тот, к своей радости, узнал, что, хотя «англичанину» принадлежат все до единой картины в зале, их можно перепродавать с согласия Дали.

Не приходится сомневаться, что хорошо просчитанные вложения Джеймса в Дали были прямо связаны с его мнением о Гала. В частной переписке[168] он упоминал, что стильная мадам Дали не имела себе равных по образованности, уму и характеру. Подчеркивая, что она всячески избегает пустопорожних разговоров, он отмечал, что она никогда не тщеславилась и не делала вид, что знает исключительно много, хотя знала и понимала в искусстве практически все. Джеймс, кажется, совсем не уставал от ее общества и разговоров с ней – и писал: «Какое чудо для художника – найти себе подходящую жену». Он понимал, что Гала радикально поменяет всю карьеру Дали, ведь есть разница между просто «любопытными феноменами [именно так!]» и «главной фигурой наступающего века»[169]. В октябре Джеймс заказал «Геодезический портрет Гала» размером двадцать на тридцать, на котором Гала, изображенная со спины, сверкает, точно кристалл, в своем усыпанном блестками жакете.

Двадцать второго июня Гала и Сальвадор прибыли в Англию. В этот раз они были гостями гостя и сразу же отправились (вместе с Джеймсом, который и организовал их приезд) в Уилшир, на вечер, который Сесил Битон давал в своем георгианского стиля доме в поместье Эшкомб. На память Сесил сфотографировал чету Дали под парой позолоченных ангелочков, парящих над камином. В конце недели они возвратились на Уимпол-стрит, и первого июля на улице Берлингтон-Гарденс Сальвадор прочел лекцию под названием «Подлинные параноидальные фантазии» и подзаголовком «Погружение в Бессознательное».

В тот день было солнечно и тепло. Дали появился в старинном водолазном скафандре из металла и стекла, сиявшем, как рождественская елка[170]. Перед аудиторией в три сотни человек Сальвадор заговорил через динамики по-французски и сразу же принялся восхвалять мощную интуицию Гала. К сожалению, шарообразный шлем оказался слишком герметичен, художнику стало плохо, он задыхался, и понять его речь становилось все труднее. Знаками он попросил о помощи. Зрители начали аплодировать. Он явно испугался. Зрители покатились от хохота. Он упал на пол. Зрители завопили от удовольствия. Наконец, Роланд Пенроуз догадался позвать на помощь, и Гала, которая всегда сама выбирала костюмы для своего мужа, принесла ключ и вызволила его[171]. Дали потом вспоминал, как чуть не задохнулся насмерть, и объяснил перепуганным журналистам, что скафандр надел, чтобы продемонстрировать, «как глубоко погружается в подсознательное»[172]. Этот почти катастрофический случай, с которого началась карьера Дали как признанного мастера перформанса, взбудоражил публику по обе стороны Атлантики. Шумиха, в свою очередь, привлекла внимание к персональной выставке Дали в галерее Алекса Рейда и Лефевра, которая открылась одновременно с выставкой сюрреалистов и имела в своей экспозиции несколько портретов Гала, в том числе «Окраины параноидально-критического города». К середине первого дня успели продать уже десять картин[173].

Супруги Дали, сторонники республиканцев[174], безмятежно нежились в Лондоне, когда восемнадцатого июля узнали, что в Марокко правый генерал Франко поднял мятеж, переросший в гражданскую войну в Испании. Вместо того чтобы, как обычно, в августе отправиться в Каталонию, они приняли приглашение Бернерса и уехали в его поместье Фаррингдон, «великолепную, но не вычурную»[175] палладианскую виллу с изящным портиком с колоннами. Этот красивый старый дом, мечта эстета, находился в Беркшире, западнее Оксфорда. Вокруг расстилались обширные, классически распланированные сады с настоящими и искусственными цветами и просторными, ухоженными газонами с шуточными табличками вроде «Рубить можно» или «Порча таблички карается в судебном порядке». На голубятне держали стаю великолепных птиц всех цветов радуги. В освещавшихся люстрами оранжереях висели дорогие обюссонские ковры и портреты предков Джеральда. С грозной кирпичной башни-руины Фаррингдона можно было любоваться окрестными красотами.

Джеральд соорудил ее в честь двадцать первого дня рождения близкого друга Роберта Хебера-Перси, или Безумного мальчика. Но Роберту, которому лучше было бы подарить коня, башня совсем не понравилась. А вот Гала он оценил, притом настолько, что через много лет, когда – пусть и недолго – был женат на Дженнифер Фрай, свою единственную дочь назвал Викторией Гала. В Фаррингдоне супруги Дали встречались за обедом с писательницей Пенелопой Бетджемен. Пенелопа была женой будущего поэта-лауреата Джона Бетджемена и предметом безответной любви Ивлина Во. Она жила по соседству с Джеральдом, и, с согласия Пенелопы, ее лошадь Моти угощалась чаем в гостиной Фаррингдона, когда лорд Бернерс пригласил ее хозяйку в гости. После вечера с Дали Пенелопа, известная тем, что предпочитала животных людям, удивила всех неожиданным замечанием, что Сальвадор страшно раздражал ее нескончаемой болтовней[176], а вот Гала оказалась и оригинальной, и элегантной.

Шестнадцатого августа Федерико Гарсия Лорка, тогда работавший в Гранаде, пропал и, вероятнее всего, был расстрелян франкистами. Считая, что гибель друга стала результатом его «неудобной» сексуальности, Дали писал, что «…в этой гражданской войне убивали не из-за идей. Убивали по личным причинам – по причинам личности. Как и я, Лорка был известен всем и каждому, и этого было достаточно, чтобы любой испанец расстрелял его раньше всех остальных»[177]. Сальвадора потрясло это убийство, и не только потому, что он потерял горячо любимого друга, но и потому, что он понимал, что легко может оказаться в такой же ситуации. С этим была согласна и всегдашняя его защитница Гала. На целых одиннадцать лет Дали расстались со своей любимой Каталонией. Начались годы странствий.

В сентябре Гала и Сальвадор побывали в Кортине-д'Ампеццо, небольшом городке в итальянских Альпах, со своим новым знакомым Питером Уотсоном, близким другом Сесила Битона. Сын «маргаринового короля» Уотсон был одним из богатейших людей Англии и страстным поклонником работ Дали[178]. После все трое приняли приглашение участницы «Зодиака» Мими Печчи-Блант погостить в ее огромном палаццо эпохи позднего Возрождения в Тоскане – вилле Реале-ди-Марлия, знаменитой по всей Италии своими садами из лимонных деревьев в глиняных вазонах и богато украшенными водоемами. Вместе с ними в этом нагретом солнцем райском уголке отдыхал знаменитый ювелир, герцог Фулько ди Вердура.

Седьмого декабря 1936 года Гала и Сальвадор прибыли в Нью-Йорк на открытие в Музее современного искусства выставки Альфреда Барра «Фантастическое искусство дада и сюрреализм», второй в серии экспозиций, «в историческом и объективном разрезе показывающих главные инновации современного искусства»[179]. Звездами выставки стали «Постоянство памяти», три только что приобретенные музеем картины – «Просвещенные удовольствия» (1929), «Шрифт» (1930) и «Загадка осени» (1935) – и работа из личной коллекции Джеймса под названием «Параноидальное лицо» (1936). Эта выставка выдвинула Дали в ряд крупнейших фигур истории искусства.

Простые люди, что называется – «с улицы», с восторгом принимали фантазии Дали. У витрины, заказанной шикарным универмагом Bonwit Teller четырем художникам, в том числе и Сальвадору Дали (экспозиция которого, вдохновленная Гала, называлась «Она была сюрреаллистической женщиной»), люди стояли в несколько рядов, глазея на манекен в облегающем черном вечернем платье, с головой, сделанной из красных роз[180]. В декабре, когда на обложке журнала Time появился портрет Дали работы Мана Рэя, слово «сюрреалист» стало в Нью-Йорке настолько популярным, что им называли буквально все, от фильмов до красок[181]. Гала и Сальвадор не могли пройти по Пятой авеню без того, чтобы на них не посмотрели или даже не потрогали. Дали пребывал в эйфории. Гала была его опорой.

Гала и Леви рассчитывали открыть вторую персональную выставку Дали одновременно с открытием экспозиции в Музее современного искусства, а Джеймс, участвуя и в той, и в другой, сдержал слово и одолжил Леви несколько работ из личной коллекции. Само собой, выставка в галерее, где была показана одна из самых ярких работ Дали того времени, «Мягкая конструкция с вареными бобами: предчувствие Гражданской войны» (1936), прошла с огромным успехом. Двадцать первого декабря Гала на новых условиях перезаключила договор с Джеймсом. За две тысячи четыреста фунтов стерлингов (сейчас это около четырехсот тысяч долларов), которые должны были выплачиваться ежемесячно равными суммами, Джеймс приобретал все работы Сальвадора, созданные с июня 1937 по июнь 1938 года. Кроме того, Джеймс соглашался приобретать для Гала одежду от-кутюр от Эльзы Скиапарелли. Столько денег у супругов Дали еще никогда не было.

Сбежав от того, что в письме к Бретону Сальвадор назвал «нескончаемой суетой»[182] Манхэттена, Дали двинулись в путь. Они встретили Рождество в Квебеке и полюбовались снегопадом, а потом с Питером Уотсоном отправились на юг, в Аризону, где побывали в испанской католической миссии Сан-Ксавьер-дель-Бак. Они отправили открытку за общей подписью филантропке Мими Печчи-Блант с приглашением приехать в американскую пустыню, где Сальвадор работал над сценарием фильма «Жирафы верхом на салате» со своим другом и покровителем Харпо Марксом, для которого собственноручно сделал рождественский подарок – настоящую арфу с колючей проволокой вместо струн[183].

Весну они встретили в Европе и вместе с Эдвардом Джеймсом побывали в Австрии всего за несколько месяцев до аншлюса, насильственного присоединения Австрии к Германии. Здесь Дали написал темный по цвету, дьявольски зловещий пейзаж «Изобретения монстров» (другое название – «Сотворение чудовищ»), где Смерть с раздвоенной головой держит в одной руке песочные часы, в другой – бабочку (для сюрреалистов символизирует трансформацию и возрождение)[184]. Немного позже, в «Метаморфозах Нарцисса», Дали вернулся к двояким образам и изобразил их в формах, напоминающих треугольники. «Метаморфозы…» – вторая картина, начатая в Австрии. На картине окаменевший Нарцисс, разглядывая свое отражение в воде, превращается в руку, и она, будто вырастая из воды, держит лопнувшее семя, которое одновременно является и головой охотника. Рядом с ним из земли вырастает каменная ладонь, держащая луковицу, откуда прорастает цветок нарцисса.

Почти одновременно с картиной, в 1937 году, издательство Éditions Surréalistes выпустило книгу под тем же названием. На обложке – фотография Сесила Битона: Гала с ярким макияжем, в платье от Скиапарелли стоит на фоне диптиха Дали «Любовники с головами, полными облаков» (1935)[185].