Чтобы как-то защититься от беспорядков в Каталонии, Гала и Сальвадор перевезли вещи в Париж и, к большой радости Поля, поженились там тридцатого января 1934 года. На скромной гражданской церемонии в испанском консульстве свидетелями были их сосед, автор натюрмортов Андре Гастон, и Ив Танги.

Через шесть дней Андре Бретон, которого настораживала политическая неортодоксальность Сальвадора, назвал его «антиреволюционным» и пригласил обоих Дали на собрание сюрреалистов, чтобы разобрать, как в последнее время он стал себя вести и какие заявления делать. Эта своеобразная «повестка» пришла вместе с восьмистраничным списком вопросов, которые предполагалось обсудить. Гала отвечала на них вместе с Сальвадором и не отходила от него все заседание. Критические замечания обрушились на картину Дали «Загадка Вильгельма Телля» (1933), где знаменитый швейцарец нелестно изображен в виде коленопреклоненного Сталина, причем одна из его ягодиц, неестественно вытянутая, поддерживается костылем. Бретон, счастливый обладатель более ранней работы на этот сюжет, счел картину неуважительной по отношению к коммунизму и сердился, что Дали собирается показывать ее на выставке в Гран-Пале, где не участвуют другие сюрреалисты. Дали ответил, что монстром в облике Сталина он изобразил собственного отца, который хотел сожрать его и убить Гала, а кроме того, он всегда творил в расчете на то, чтобы раздразнить как можно больше людей, поэтому где будет выставляться картина, ему непринципиально. Очень волновало всех и отношение Дали к Гитлеру, но художник, известный своей боязнью альфа-самцов, вполне убедительно ответил, что если бы они сейчас были в Германии, нацисты швырнули бы в огонь весь тираж его «Видимой женщины».

У Сальвадора была простуда, на заседании он появился с огромным градусником под мышкой, закутанный в несколько свитеров, которые, ко всеобщему веселью, то снимал, то надевал во время разговора, и под конец все от души расхохотались. С обоих Дали сняли обвинения, и Бретон был так рад, что с легкой душой сделал им дарственную надпись на своем последнем сборнике «Воздух воды» (L'air de l'eau): «Гала и Сальвадору Дали, самым красивым водорослям в потоке…» Всего через четырнадцать часов после «суда» французские фашисты спровоцировали в Париже серьезные беспорядки, в ходе которых погибли двенадцать человек. На следующей неделе была объявлена всеобщая забастовка, и Эдуард Даладье, всего пять месяцев назад избранный премьер-министром, был вынужден подать в отставку.

В мае Гала и Дали посетили выставку Сальвадора в лондонской галерее Цвеммера, где их по-королевски принял[149] Эдвард Джеймс, блестящий поэт и покровитель искусств. Джеймс пригласил их в свой особняк на Уимпол-стрит, отделанный Полом Нэшем и знаменитый шикарными, сверхсовременными ванными комнатами и кабинетом в стиле роскошного шатра. Мари-Лор де Ноай[150], любовница Эдварда, чей портрет, нарисованный Дали в 1932 году, так понравился Джеймсу в Иере, еще год назад познакомила в Париже Джеймса и Дали.

Эдвард Джеймс был единственным сыном рафинированной светской дамы из Шотландии, Эвелин Форбс, в свое время хозяйки одного из самых известных салонов. Настоящим отцом ее мальчика, по слухам, был Эдуард VIII, крестный отец Эдварда и частый гость Эвелин. А еще Джеймс (который, правда, настаивал, что король был отцом его матери) был единственным наследником владельца горнодобывающей корпорации Phelps Dodge.

На момент знакомства с Гала и Сальвадором Эдварду исполнилось двадцать семь лет, и он скандально, шумно разводился с прима-балериной Тилли Лош. Сесил Битон, один из многих, кто писал об этом громком деле, назвал красивую австриячку «змеей с Дуная», потому что, когда Эдвард отказался осуществлять брачные отношения, она обвинила его в гомосексуализме. В парижских культурных кругах Джеймс делал себе имя как один из подписчиков элитного, прекрасно отпечатанного нового журнала Minotaure, который очень недолго выпускал знаменитый швейцарский издатель книг класса люкс Альберт Скира, а составлять его помогал Поль Элюар. К тому же Джеймс был безмерно щедр, обладал богатым воображением, врожденным чувством юмора и чутьем на талант, почти таким же острым, как у Гала. Очень быстро он стал меценатом для Сальвадора и большим поклонником и другом Гала.

Познакомившись со статьей американского социолога и культуролога Льюиса Мамфорда «Замороженные кошмары»[151], только что опубликованной в журнале, где автор лестно назвал талант Дали «глубоко откровенным», художник решил, что американские интеллектуалы более объективны и информированы, чем их европейские коллеги, которые смотрят на искусство через призму своих суждений[152]. Воодушевившись успехом в Англии, Сальвадор наконец поддался на уговоры Гала отправиться в Нью-Йорк. Альфред Барр только что приобрел «Постоянство памяти» для Музея современного искусства, а в нью-йоркской галерее Жюльена Леви открывалась персональная выставка новых работ художника. Седьмого ноября, одолжив у Пикассо сумму, которой хватало как раз на два билета третьего класса, Гала и Сальвадор на борту лайнера «Шамплен» первый раз пустились в путь через Атлантику. Вместе с ними плыла участница «Зодиака» Каресс Кросби, и это была ее тридцать четвертая поездка.

Каресс, соосновательницу издательства Black Sun Press, глубоко уважали за то, что она окружала себя очень разными, но всегда талантливыми друзьями и протеже. Кроме Хемингуэя и Джеймса Джойса, в числе ее питомцев были, например, поэт и драматург Арчибалд Маклиш, художник и фотограф Анри Картье-Брессон, писательница Кей Бойл, поэт Харт Крейн, а еще она выпустила роман Экзюпери «Ночной полет»[153], написанный в 1931 году. Супруги Дали, не раз бывавшие в загородном доме Каресс под названием «Солнечная мельница» – башне с крышей в форме улья, построенной в восьмидесяти километрах северо-западнее Парижа, на земле поместья Ларошфуко, писателя XVII века, – выбрали Каресс своей провожатой в Америку, потому что доверяли ее суждениям и ценили ее вкус. И все-таки тридцатилетний Сальвадор, не зная ни слова по-английски, очень страшился предстоящего путешествия.

Чтобы как-то отвлечь Дали, Каресс, которая путешествовала первым классом, сразу же после того, как все разместились, пригласила чету Дали на светский ужин с танцами на роскошную верхнюю палубу «Шамплена». Увы, ее затея провалилась. Сальвадор, памятуя о материнских причитаниях, что он может простудиться и умереть, как старший брат, устроил переполох среди спутников, когда вышел к ним в толстом пальто, шляпе, надвинутой на самые уши, и нескольких шарфах, которые должны были защитить его от смертельно опасной ночной свежести. В попытке утихомирить мужа, который к тому же был уверен, что лайнер обязательно потонет, Гала только подлила масла в огонь, когда на следующий день появилась на палубе в пробковом спасательном жилете. Она настолько напоминала человечка с рекламы фирмы Michelin, что ее сторонились все, кроме Сальвадора и Каресс.

Едва «Шамплен» пришвартовался в Нью-Йорке, на него набросилась толпа журналистов в надежде заполучить снимки членов королевских семей и кинозвезд для страниц светской хроники. Каресс, знакомая почти со всеми ними, вытолкнула чету Дали вперед и громко объявила, что в Америку прибыл великий художник-сюрреалист. К пуговице на пальто Сальвадора Гала прикрепила свой крошечный портрет с двумя отбивными на плечах. Дали сорвал бумагу с «Портрета жены», Каресс произнесла небольшую речь о сюрреализме. Со всех сторон затрещали, зажужжали кинокамеры.

Дали мог общаться только через Каресс, но все-таки понял, что репортерам хочется узнать, для чего на плече Гала изображены отбивные, и обрадовался, когда его незамысловатый ответ «Я люблю и свою жену, и бараньи отбивные» показался им забавным и милым. И местные газеты San Antonio Light, Decatur Daily News, Wisconsin State Journal, и общенациональные The New York Times и New York Tribune были так же доброжелательны, как и Кросби: в статье под заголовком «Миссис Каресс Кросби, покровительница художника сюр-реалиста [именно так!] Сальвадора Дали, рассказывает о его искусстве» говорилось: «На первый взгляд пианино, исчезающее в голове человека, из которой растет дерево, – это несколько ненормально, а картина, где часы лежат на краю стола и, как масло, сползают с него на пол, кажется и вовсе произведением больной фантазии. Но в тот момент, когда они перестанут казаться сумасшедшими, я перестану смотреть на них».

The New York Times написала, что Дали «переводит теории Фрейда на полотно», и очень хвалила тонкость его живописной манеры. Она сообщила также, что миссис Стенли Резор только что преподнесла в дар Музею современного искусства «Постоянство памяти», а его попечительский совет с радостью включил ее в свою превосходную коллекцию. New York Tribune превзошла сама себя. Она отвела целую страницу под фотографии Гала и Дали и не пожалела красок на описание эффектного «темного костюма с желтой рубашкой и галстуком в горошек», который для Сальвадора выбрала Гала. Корреспондент New York Tribune проследовал за супругами от причала до номера в отеле St. Hubert на Пятьдесят седьмой улице и сообщил читателям, что Гала и Сальвадор дополнили убранство номера караваями французского хлеба, разложенными на каминной полке, и небрежно брошенной на стул барретиной, национальным мужским головным убором каталонцев. Особое внимание привлек портрет Гала, на котором она обрывает листья у себя с головы. Ни одна газета не забыла прорекламировать выставку Дали, которая открывалась двадцать первого ноября в галерее Жюльена Леви на Мэдисон-авеню. Это подстегнуло продажи, и в январе, когда Гала и Дали собирались к себе в Порт-Льигат, чтобы отдохнуть от нью-йоркских волнений, довольный Сальвадор написал в Барселону другу, журналисту Жозепу Фошу, что двадцать из двадцати шести картин, выставленных в галерее, ушли «по очень хорошей цене»[154].

Перед отъездом четы Дали Каресс и жена Жюльена Леви Джоэлла решили устроить такой прощальный вечер, который Нью-Йорк запомнил бы навсегда. Газеты были извещены и об этом. The New York Times и Journal раструбили о предстоящем событии, и приглашения на Онирический бал, или Бал сновидений, с участием Джо Лапорте и его музыкантов в манхэттенском ресторане Le Coq Rouge на восемнадцатое января разлетелись в мгновение ока. Гостей попросили прийти в образах героев из своих самых страшных кошмарных снов. Каресс нарядилась девственницей, одетой во все белое. Дали обмотал голову бинтами на манер мумии. Наряд Гала оказался самым неоднозначным и откровенным: она пришла без бюстгальтера, в плотно облегающем свитере и полупрозрачной юбке до середины икр. Из головы у нее как будто вырастал пупс, похожий на покойника и весь облепленный муравьями. Когда газета Mirror, назвавшая этот вечер попыткой нью-йоркского бомонда «переплюнуть самого Дали», спросила Гала, в чем состоял смысл этого мероприятия, та ответила, что это был «эксперимент, чтобы узнать, насколько смело жители Нью-Йорка могут показать то, что им снится». «Однако, – заметила она, – это в полной мере удалось от силы десятку людей. Остальные просто обманывали себя». Через несколько часов, все еще светясь от своего американского триумфа, Гала и Сальвадор поднялись на борт лайнера «Иль-де-Франс» и отправились в Гавр.