Премьера «Золотого века» заставила затаиться супругов де Ноай, к которым начали с подозрением относиться все парижские обладатели аристократической частицы «де», однако чету Дали она, наоборот, вознесла на самый верх и сделала непотопляемой. Шарль и Мари-Лор часто приглашали Гала и Сальвадора к обеду в свой хорошо известный по фотографиям дом на площади Соединенных Штатов, где Жан-Мишель Франк оклеил стены большой гостиной квадратами из пергамента цвета морской раковины и оснастил комнаты люстрами из венецианского стекла и хрусталя баккара. Дали, по его же словам, всегда считал себя «каталонским крестьянином» до мозга костей и чувствовал себя неловко в компании этой великосветской пары. Гала, напротив, вовсе не робкая по натуре, ничуть не пугалась их жеманных манер. Она прекрасно осознавала, что де Ноаи, «игравшие с революционными и кощунственными идеями примерно так же, как Мария-Антуанетта играла в пастушку в Трианоне, жили только для того, чтобы всякие знаменитости от искусства сидели у них за столом»[132]. Правильно поняв ценность своего спутника для этих людей, она полностью сосредоточилась на том, чтобы, как выразился Жюльен Леви, «ракета» таланта и личности Дали полетела в нужном направлении.

Дали с радостным изумлением увидели, что в гостиной «Мрачная игра» висит рядом с полотном Лукаса Кранаха.

В присутствии Гала Сальвадор мог позволить себе своеобычное поведение. Когда он заявил хозяйке, что не обедает потому, что до приезда к ним полакомился десертом из мороженого и дерева (причем мороженое было превосходным, а из-за дерева у него расстроился желудок), то от души обрадовался, что другие гости сочли его невероятно забавным[133]. Вскоре на пару Дали обратил внимание весь парижский свет. На музыкальные вечера их приглашала наследница компании по производству швейных машинок Singer Винаретта, теперь княгиня де Полиньяк, и там они встречались с Эриком Сати, Жоржем Ориком, Артуром Рубинштейном и Джеральдом Хью Тируитт-Уилсоном, четырнадцатым бароном Бернерсом. Участвовали они и в ультрасветских балах-маскарадах Этьена де Бомона. На одном из них, как озорно вспоминал Дали, он с удовольствием «случайно» отдавил ногу махарадже индийского княжества Капуртхала[134].

Сюрреализм Дали, а особенно его странные, ни на что не похожие словесные формулировки, ошарашивали Париж. Самым популярным развлечением светских модников был разговор в его стиле. За шикарными столами по всей столице графы и герцогини понимающе пересмеивались, шепча друг другу: «Вот уже два дня, как мое либидо куда-то затерялось» или «С ума сойти, как мне хочется свести тебя с ума, дорогая»[135].

Резко взлетевшие к популярности Гала и Сальвадор все больше времени проводили в кругу денежных воротил. В отличие от весьма свободного, богемного окружения Элюара их новые знакомые, настоящие граждане мира, жили на ранчо в Южной Америке, наследовали замки в Европе, встречали Рождество в роскошных пентхаусах Нью-Йорка. Но у самих Дали денег почти не было. Гала любила повторять, что «жалость убивает силу»[136], помалкивала о финансовых проблемах, но старалась раздобыть денег, чтобы Дали мог целиком посвятить себя искусству. Она экономила буквально на всем. Единственным ее развлечением оставались походы в соседний кинотеатр. Новую одежду она себе позволить не могла, впрочем, Коко Шанель, которой Элюар преподнес подписанный экземпляр сборника «Умирать оттого, что не умираешь», вероятно, уже в 1930 году давала ей напрокат свои наряды[137]. Великая женщина-модельер на всю жизнь подружилась с четой Дали, с первого взгляда оценила ее потенциал и, конечно же, поняла, что угловатая мадам Элюар станет лучшей рекламой стиля Шанель.

Поль наконец согласился на развод. Судебный процесс закончился пятнадцатого июля 1932 года. Гала не взяла себе ни вещей, ни денег. С финансами у Дали было неважно, поэтому она согласилась, чтобы шестнадцатилетняя Сесиль осталась во Франции, где могла бы свободно говорить на родном языке и жить с Жанной, которая охотно брала на себя заботу о внучке. На следующий день Элюар опубликовал новый сборник «Сама жизнь». На экземпляре, предназначенном для бывшей жены, он написал: «Моей Гала / Свободной Гала / которую как полюбил в 1912 году / так люблю и теперь». Через две недели он навестил Гала и Сальвадора в Испании и остановился в кадакесском La Miramar с Рене Кревелем, который привез с собой гостью, аргентинскую графиню Марию Тота Куэвас де Вера.

Из уютной квартиры на Монмартре Дали переехали в убитую комнатенку в дешевом районе Монруж. Гала умудрилась превратить пустой чердачный закуток, единственным достоинством которого были огромные окна, в удобный зал для посетителей, которые придут посмотреть работы ее любимого. Кроме множества зеркал, развешанных так, чтобы лучше отражать свет, и длинных стеклянных столов, приспособленных под витрины, там не было почти ничего[138]. Но последние работы Дали, намеренно просторно развешанные по стенам, придавали помещению богатый вид, и все в нем сияло. На память о своем новом доме чета Дали сфотографировалась у одного из зеркал. Снимок делал Брассай, и пара так ему нравилась, что в композицию он включил собственное отражение.

Необычные обеды и ужины Гала постепенно приобретали известность, и она регулярно принимала гостей. Агент модельера Эльзы Скиапарелли, голубоглазая светловолосая американка Беттина Бержери, хорошая знакомая четы Дали, вспоминала: «Она предлагала блюда из чего-то загадочного и маленького, чего вы еще ни разу не пробовали. В те времена в салаты нечасто добавляли сырые грибы. Можно было насладиться прекрасным обедом, а потом она с гордостью рассказывала, насколько дешево он обошелся. Она всегда считала все до сантима и знала, где продается самый дешевый хлеб. Я все еще вижу, как по-особенному она прищуривала глаза, когда заговаривала о деньгах»[139].

Князь Жан-Луи де Фосиньи-Люсанж, покровитель и большой поклонник раннего Дали, который познакомился с Гала и Сальвадором у де Ноаев, вспоминал, что в начале 1930-х годов Гала была очень интересной личностью, приветливой и в то же время сдержанной, но настолько закрытой, что иногда казалась жесткой. Через много лет Фосиньи-Люсанж узнал, что у Гала есть дочь, и поразился, что в свое время она не обмолвилась о Сесиль ни словом. Они с женой, Бабá, с радостью представили Гала всем своим детям. Князь и подумать не мог, что то, что для них с княгиней было светским общением, Гала рассматривала как настоящую работу, что она каждый день думала, где получить следующий заказ, и считала его с женой не друзьями, а клиентами. И все же он признавался писательнице Мэрил Секрест: «Она была такой, знаете… не то чтобы красивой, а по-колдовски притягательной. Женщина творческая, храбрая, с изрядной долей здравого смысла. А еще она заставляла Дали рисовать. Было очевидно, что вместе "они" добьются успеха».

Гала переживала напрасно: Фосиньи-Люсанж оказался отличным другом. Осенью он, американская писательница Энн Грин и Гала организовали закрытый клуб для дюжины человек. Каждый из них в определенный месяц платил чете Дали, а взамен получал новую картину. Гала разработала правила участия: пропорционально внесенной сумме можно было приобрести либо одно большое полотно, либо более мелкую работу и два рисунка. Количество участников и любовь сюрреалистов к астрологии обусловили название клуба – «Зодиак».

Энн Грин, уроженка Саванны, первой столицы штата Джорджия, тут же добавила в список своего младшего брата Жюльена, который недавно познакомился с Дали в галерее Пьера Колле. Их отец был хлопковым королем штата, но воспитывались брат с сестрой во Франции, где Жюльен первым из американцев стал хорошо писать на французском языке и даже был принят во Французскую академию. Близкий друг Жюльена журналист-международник Робер де Сен-Жан стал вторым человеком, которого привлекла Энн. Он ответил согласием потому, что, как писал в дневнике[140], считал крошечные, провокационные картины Дали сияющими подобно драгоценным эмалям XVI века. Рене Кревель пригласил свою приятельницу «Тоту» Куэвас де Вера, которую еще раньше познакомил с Дали, и Каресс Кросби, в 1927 году основавшую издательство Black Sun Press вместе с покойным мужем Гарри Кросби, племянником Дж. Моргана. Каресс называли крестной матерью потерянного поколения, потому что в свое время она напечатала Хемингуэя и Лоуренса, а теперь в бумажной обложке выпускала произведения Элюара, Макса Эрнста и Арагона. Фосиньи-Люсанж привлек еще двух состоятельных дам: внучку Джона Рокфеллера, только что вышедшую замуж маркизу Маргарет Стронг де Куэвас, и итальянскую графиню Анну-Летицию Печчи (более известную как Мими Печчи-Блант), чей муж, американский миллионер Сесил Блюменталь, получил титул от папы Бенедикта XV в качестве свадебного подарка. Замыкали список декоратор Эмилио Терри, наследник компании по производству марсельского мыла Андре Херст, главный фотограф парижского издания Vogue, маститый журналист Рене Лапорт и верный друг Шарль де Ноай.

Все они встретились у Гала двадцать третьего декабря на предрождественском обеде и, бросив жребий, определили, кто первым закажет работу Сальвадору. Жан-Луи писал, что этот хорошо продуманный, оригинальный финансовый альянс успешно просуществовал лет пять-шесть – и в те годы работы Дали висели на стенах самых знаменитых домов столицы. «Зодиак» закрылся только тогда, когда англичанин Эдвард Джеймс стал главным покровителем Дали и Гала и они могли получать за работы гораздо больше. Фосиньи-Люсанж сухо заметил, что в «Тайной жизни…» о нем нет ни слова, что «великие люди не всегда великодушны», но всю жизнь горячо защищал обоих Дали и с радостью поддержал Сержа Лифаря, до 1929 года главную звезду труппы Нижинского[141], когда тот предложил назначить Дали главным художником балета 1939 года «Вакханалия».

Пока Дали улучшали свое финансовое положение и усиливали позиции в художественном мире Парижа, Франция начала втягиваться в воронку всемирной депрессии, а Германия, где канцлером только что избрали Гитлера, становилась все агрессивнее. В Испании и России тоже было неспокойно.

Одиннадцатого апреля 1930 года тридцатипятилетний король Испании Альфонсо XIII бежал из страны, опасаясь массовых демонстраций и возможной войны. В конце апреля результаты местных выборов ясно показали, что симпатии больших городов на стороне республиканцев, и Альфонсо XIII тут же лишили трона. После его отречения, в вакууме власти, Каталония оказалась единственной автономией в составе Испанской республики. Хрупкое равновесие нарушилось в 1936 году, когда победа Народного фронта на выборах обернулась хаосом: июльский военный переворот стремительно перерос в гражданскую войну, и страна на три года погрузилась в террор, смерть и разруху. Перестала существовать каталонская государственность, попал под запрет каталонский язык. В 1939 году к власти пришел Франсиско Франко и решительно уничтожил последние следы Испанской республики.

В России шел четвертый год первой сталинской пятилетки. Ее план предусматривал реорганизацию сельского хозяйства страны. Власть начала объединять личные земельные наделы и скот в государственные коллективные хозяйства. Крестьяне не могли просто так уехать из своих сел и деревень. При Романовых они были крепостными, буквально прикрепленными к земле, и насильственной коллективизации ожесточенно сопротивлялись. Вместо того чтобы сдавать коров и свиней советской власти, крестьяне забивали скот в таком количестве, что потом много лет его поголовье не могло достичь уровня 1929 года. Сталин начал ссылать непокорных в Сибирь, но они составляли такой большой процент рабочей силы, что в Советском Союзе разразился голод[142].

В 1933 году счет Поля уменьшился настолько, что, когда мать перестала давать ему деньги, Гала по возможности приходила на помощь. В начале февраля, после бессонной ночи, проведенной в раздумьях о денежных делах, он написал Гала из Grand Hôtel du Mont Blanc и поинтересовался, не одному ли Дали принадлежит жилье, где они жили вместе. Поль настаивал, что такой вариант неприемлем. «Извини, – писал он, – но я имею право говорить это, потому что думаю о твоих интересах… Представь cебе, что может случиться, если Сальвадор умрет или [вдруг окажется, что он действительно сумасшедший] покончит с собой. Его отец может все у тебя забрать, все, что находится в доме его сына, – и все ТВОИ картины тоже (а они ведь отчасти и мои), – добавлял он, вспомнив условия брачного договора, – все без исключения отойдет ему. Да, отец лишил сына наследства, а вот сын не может лишить наследства ни отца, ни сестру… вот в чем опасность жизни без брака, следовательно, тебе обязательно нужно его заключить». «Подумай, – заканчивал он снисходительно, – ведь ты даже не сможешь забрать свои платья».

Во время, свободное от переживаний за свои финансовые дела, Поль, Андре Бретон и другие сюрреалисты реагировали на стремительное ухудшение обстановки в Европе весьма странной смесью самой бешеной ярости и политического мистицизма. Они публиковали фанатически горячечные статьи. Они советовались со специалистами по сверхъестественному.

После того, как одиннадцатого мая 1931 года анархисты в Мадриде сожгли дотла шесть женских монастырей и здание, принадлежавшее ордену иезуитов, Элюар и Бретон выпустили брошюру под названием «Огонь». В ней они яростно обвиняли Испанскую республику в том, что она превратилась в фарс, где главную роль играют помещики и церковь. Через два года, когда Гитлер выстраивал в Германии диктатуру, Андре сменил курс и решил обратить силы ясновидения на решение насущных политических вопросов. Среди друзей и знакомых он распространил анкету под названием «Экспериментальное исследование сокровенного знания, содержащегося в хрустальном шаре предсказателя» и попросил ответить на ее вопросы Гала, авторитетную в среде сюрреалистов гадалку. Она написала статью для Le Surréalisme au Service de la Révolution, где назвала неизреченную мудрость хрустального шара женственной и уподобила ее «стихии воздуха». Эта мудрость, по ее мнению, благоволила любви, иногда бывала опасной и скорее древней, чем доисторической.

Дали начал работать над серией причудливых картин, так или иначе связанных с сюжетом полотна 1859 года «Анжелюс» французского художника Жана-Франсуа Милле[143]. На этом шедевре изображены крестьянин и крестьянка, склонившие головы в вечерней молитве на поле, где они собирали картофель в тачку, стоящую рядом с ними. Картина знаменита тем, что автор очень гармонично сочетает изображение плодородия земли и (ведь молитва «Анжелюс» имеет прямое отношение к Благовещению) связи человека с Богом.

Картина Дали «Гала и "Анжелюс" Милле непосредственно перед наступлением конического анаморфоза» (1933), напротив, будто воплощает кошмарный сон о России[144]. Соединяя жуткие образы зловещих политических фигур, искусство и духовную трансцендентность, она изображает крошечную, перепуганную Гала в пестром наряде зажиточной русской крестьянки в глубине ярко освещенной комнаты, над входом в которую висит репродукция «Анжелюса» Милле. Ее вот-вот ударит Сталин, которого руками-клешнями втолкнул в комнату состроивший гримасу Максим Горький[145]. На второй картине, «"Анжелюс" Гала» (1935), Гала (ее лицо очень напоминает здесь лицо матери Сальвадора) и Сальвадор, одетые в почти одинаковые русские крестьянские костюмы, изображены так, будто это один человек, повернутый спиной и лицом. За ними висит новый вариант композиции Милле, и он-то дает ключ к смыслу картины: мужчина и женщина сидят в тележке рядом друг с другом. Крестьяне стали урожаем, который питает зрителя.

В том же году Сальвадор написал два профильных портрета Гала для своей июньской выставки в галерее Пьера Колле. Первый изображает изящную, похожую на Дафну Гала с блестящими темными локонами, но это не листья лавра, а оливковые ветви. На втором шикарная Гала, по носу которой чуть ли не чиркает пролетающий мимо аэроплан, изображена в шляпке в виде омара. Эти работы предназначались для рекламы, и в каталоге их сопровождала пометка «не продается». Двенадцатого июля Гала писала из Порт-Льигата, где загорала с Марселем Дюшаном и его женой, Мэри Рейнольдс, что одной из картин на выставке Дали в галерее Нью-Йорка должен стать ее портрет из ее личного собрания. Его следовало выставить только для рекламы, чтобы меценаты поняли, «какого рода работы они могут заказывать Дали»[146].

Тогда же, в полном соответствии с эссе Бретона «Исследования сексуальности»[147], Гала по четвергам стала проводить у себя вечера, где беседовали на темы секса. На них часто бывали Элюар, Дали, который каждый раз старался сделать разговор более интеллектуальным, Андре Бретон и Анри Пастуро, талантливый молодой писатель, который описал их в своих воспоминаниях «Моя сюрреалистическая жизнь» (Ma Vie Surréaliste). Пастуро Гала явно нравилась, и он вспоминает ее «с сильным ностальгическим чувством», пишет, что она была «русской до кончиков ногтей и очень гордилась этим», и добавляет, что «она была наблюдательной, как ясновидящая»[148].

Гала, единственная женщина среди участников, определяла направление разговора, где обсуждались самые смелые сексуальные фантазии и предпочтения. Она без стеснения делилась с мужчинами собственным опытом, а иногда они с Полем, поддразнивая Бретона, предлагали продемонстрировать то, что им известно.