Возвращение Сальвадора в Париж совпало с выходом двенадцатого и последнего номера журнала Андре Бретона La Révolution Surréaliste, обложку которого украсили изображения губ жен и подруг сюрреалистов: Гала, Алисы Апфель, Сюзанны Мюзар и Мари-Берты Эрнст. Номер, открывавшийся «Вторым манифестом сюрреализма», знакомил читателей с репродукциями картин Дали «Аккомодация желаний» и «Просвещенные удовольствия», а также со сценарием «Андалузского пса». В 1954 году Бретон писал: «Дали… воплощал собой дух сюрреализма. Он сделал все, чтобы засверкала каждая его грань»[115].

«Второй манифест…» стал личным откликом Бретона на давний спор сюрреалистов о сексе и политике. Андре прекрасно понимал, что сюрреалистическую теорию необходимо привязать к опыту, и утверждал, что она неразрывно связана с марксистской мыслью в целом и со Львом Троцким в частности. Он провозглашал: «Сюрреализм, коль скоро он намеренно вступает на путь осознания понятий реальности и нереальности, разума и бессмыслицы, подобен… историческому материализму»[116]. Другими словами, движение не должно удовлетвориться меньшим, чем общая психологическая революция. Искусство, литература, поэзия – все это было названо вторичным по отношению к общей цели провозглашения полного «кризиса сознания»[117].

Что же до секса, то еще в 1928 году под влиянием Поля Бретон утверждал, что все, «имеющее отношение к области извращенного, интересно»[118]. Через два года он и вовсе заявил, что «нормальной» сексуальности не существует.

При поощрении Гала и в полном восторге от рассуждений Бретона Дали создал фантастический фронтиспис ко «Второму манифесту…»[119], который в конце июня вышел отдельной книгой. После этого они с Гала отправились в Карри-ле-Руэ, прелестный портовый городок в тридцати милях западнее Марселя, и почти два месяца не выходили из номера. Гала раскидывала карты, всякий раз узнавая, что скоро придут деньги от темноволосого незнакомца, и время от времени отвечала на все более тоскливые письма Поля, который никак не мог смириться с отсутствием жены и даже приезжал к ней ненадолго в гости. Дали позже называл эти месяцы счастливейшими в его жизни. Он работал над новой картиной «Человек-невидимка»[120] и был настолько доволен интимной жизнью, что раскрыл ее прелести Бретону на шести страницах письма.

Карты не соврали. Двадцатого декабря, вскоре после закрытия выставки Дали, от Камиля Гойманса ушла его богатая жена Лу Койзин, которая поддерживала все его начинания. Галереи не стало – Дали лишился дохода. Но Гала оказалась права: Бунюэль написал де Ноаю о происшедшем, и виконт согласился платить Дали ежемесячное жалованье, о чем Луи немедленно сообщил Сальвадору.

Третьего марта де Ноай выписал Дали чек на двадцать девять тысяч франков как аванс за картину, которую художник обязался написать в 1930 году, и Сальвадор приобрел лачугу с дырявой крышей в крошечной бухте Порт-Льигат, рядом с Кадакесом. Развалюха на берегу моря, площадью чуть больше двадцати квадратных метров, принадлежала старой знакомой Дали, местной жительнице Лидии Ла Бен Плантада. Ее сыновья хранили там рыбацкие снасти. Больше всех от сделки выгадал де Ноай: ему досталась картина «Старость Вильгельма Телля»[121].

Крошечный домик с неоглядным видом на море очаровал Гала. Хозяева La Miramar приняли сторону Дали-старшего и отказались сдавать номер, тем не менее Лидия подсказала пансион, где их охотно приняли. Только Гала начала приводить в порядок новое жилище, выяснилось, что нотариус отправил наряд гвардейцев, чтобы припугнуть сына. Положение осложнилось настолько, что, когда Гала и Дали решили навестить друзей Пичотов, живших на другой стороне мыса, им пришлось брать лодку, потому что ехать по дороге было чревато.

Гала и Сальвадор уехали из Порт-Льигата раньше, чем собирались. Когда они пересекли границу Испании, Дали-отец написал Бунюэлю: «Вам наверняка известно, где живет "мадам" [Гала]… попросите ее передать [моему сыну], чтобы он не вздумал возвращаться в Кадакес по той простой причине, что в этой деревне он не пробудет даже два-три часа. В противном случае для него все примет такой оборот, что во Францию ему уже не позволят вернуться»[122].

Укрывшись в безопасности с Сальвадором в квартире на Монмартре (Поль, скорее всего, был в отъезде с Алисой), Гала пустила в ход все свое немалое влияние, чтобы помочь любимому человеку. Для Дали она была и критиком, и натурщицей, но ей уже хотелось выйти за рамки этих ролей, и она прикидывала, как им работать вместе. Она познакомилась с галеристом Пьером Колле, которого рекомендовал Шарль де Ноай, организовала выставку Дали и заключила с ним контракты на продажу картин. Она взяла на себя труд тщательно следить за тем, как рекламируется работа Дали.

Гала стала для возлюбленного «наставником по жизни». Сальвадор вспоминал, что она учила его, «как соблюдать принципы реальности и пропорции; как одеваться; как спускаться по лестнице (и не упасть шесть раз); как есть (чтобы куриные кости не летели в потолок); как распознавать своих врагов и перестать терять наши деньги»[123]. С 1930 года Дали начал подписывать свои рисунки и картины сдвоенным именем «Гала – Сальвадор Дали»[124]. Много позже он выразился так: «Гала, свои картины я пишу твоей кровью».

От бесконечных волнений у Гала развился нервный кашель, угрожавший перейти в бронхит. За ее здоровье тревожились и Поль – он даже утверждал, что поседел от нервов, – и Дали. Сальвадор вспоминал, что в ночной рубашке цвета чайной розы она выглядела хрупкой и напоминала принцесс, нарисованных в стиле модерн, которые, казалось, «вот-вот умрут от слабости, надышавшись ароматом огромной гардении»[125]. Ее снова мучили спазмы. Неустойчивым было и настроение.

В апреле друг Дали, поэт Хосе Мария Инохоса, близкий к кругу журнала Litoral, самому влиятельному литературному изданию Испании, пригласил Сальвадора и Гала в Малагу, родной город андалузца Пикассо, где они остановились в отеле Castillo del Sol – белой башенке на скале с видом на темную подкову пляжа Кариуэла. Гала, как критская царевна, расхаживала в одной только красной юбке, выставив напоказ загорелую обнаженную грудь, и произвела большое впечатление на сотрудников Litoral, с завистью смотревших, до чего страстно они с Дали увлечены друг другом. Парочка в необычной одежде самозабвенно целовалась на публике, и на них так глазели, что сопровождавший Гала и Дали гид на всякий случай сообщал любопытным, будто они приехали из Египта[126]. Сохранился небольшой фрагмент киносъемки этой поездки: позади улыбающейся Гала стоит ошалелый Дали, и вид у него такой, будто он не верит собственному счастью.

В Париже Полю уже слегка наскучила Яблоко, и он начал настойчиво приставать к Гала с вопросами, где та намеревается жить. Квартира на Монмартре обходилась очень дорого, да и держать ее дальше не было смысла: Элюары больше не собирались жить там вместе. Поль в который раз попробовал уговорить жену вернуться и сообщил ей, что его новый друг тридцати с небольшим лет, поэт Рене Шар, уроженец Люберона, что в Провансе, которого еще при жизни станут считать одним из крупнейших французских поэтов, свой последний сборник «Могила тайн» написал для нее и посвятил им обоим[127],[128].

Тем временем Бунюэль заканчивал работу над «Золотым веком», а Бретон выпустил первый номер нового журнала Le Surréalisme au Service de la Révolution; Элюар отправил выпуск в Порт-Льигат, куда Гала с Сальвадором вернулись в начале июня. К счастью, Дали-старший прекратил попытки изгнать сына из родной стороны, и ремонт нового дома пошел полным ходом.

Обложку первого номера Le Surréalisme au Service de la Révolution украсила загадочная астрологическая эмблема из соединенных между собой Урана и Сатурна, под знаками которых родились Элюар, Арагон и Бретон. Смысл ее можно толковать как слияние творческого и прагматического начал, как своеобразный портрет художественных и политических притязаний Бретона. Журнал открывался «Декларацией», в которой сторонники Бретона клялись в верности учителю. Среди прочих ее подписали Луи Арагон, Жак Буске, Луис Бунюэль, Сальвадор Дали, Рене Шар, Рене Кревель, Поль Элюар, Макс Эрнст, Камиль Гойманс, Ив Танги и Тристан Тцара. В номере поместили также текст Сальвадора Дали «Гнилой осел», отредактированный Гала и посвященный ей же, и кадры из фильма Бунюэля «Золотой век» с изображением главной героини в оргазме.

Следующие три месяца Гала и Дали провели в своем гнездышке на берегу ярко-синего моря. Сальвадор корпел над техническими трудностями «Человека-невидимки», а Гала с радостью помогала ему редактировать два новых эссе, даже при беглом чтении которых заметно, как часто она строит предложения по русской языковой модели. Тогда же она окончательно привела в порядок свои записи их разговоров о современной поэзии и искусстве.

В августе к ним наведались в гости Рене Шар, Поль и Мария Бенц – длинноногая брюнетка, художница и натурщица из Эльзаса, с удивительно красивым лицом в форме сердечка. Она приехала в Париж из Швейцарии без гроша в кармане, и Элюар случайно познакомился с ней на бульваре Осман, когда спешил на завтрак с Рене. За кофе с круассанами он узнал ее прозвище – Нуш. Когда Элюар появился с Нуш в La Miramar, где прошлым летом жил с Гала, он словно дал понять, что готов принять союз жены с Дали и способен найти выход из ситуации.

В ноябре 1930 года Бунюэль, приглашенный работать на студию Metro-Goldwyn-Mayer, возвращался из Голливуда, и пока он был в пути, «Золотой век» впервые показали в Париже, в Studio 28. В фойе кинотеатра были выставлены картины Дали, Эрнста, Танги и Арпа. На частный просмотр пригласили друзей и родственников виконта де Ноая, а также Бранкузи, Брака, Жана Кокто, Гертруду Стайн, Эльзу Скиапарелли и всех сюрреалистов. Сам же фильм, где граф Бланжи, вымышленный герой маркиза де Сада, отождествлялся с Иисусом Христом и был назван Спасителем, имел пусть и скандальный, но громкий успех, тем более что по матери Мари-Лор де Ноай приходилась прапраправнучкой маркизу де Саду.

Через несколько недель после премьеры состоялось серьезное выступление против антиклерикальной образности «Золотого века». Члены Патриотической лиги и Лиги антисемитов ворвались в зал, скандируя «Смерть евреям!» (отец Мари-Лор, Морис Бишофхайм, был крупным еврейским банкиром). С криками «Мы покажем вам, что во Франции еще остались христиане!» они принялись резать картины, кидать в публику дымовые шашки и заливать чернилами экран. Покровитель художников Этьен де Бомон поставил в известность архиепископа Парижского. Крайне правая газета Le Figaro затеяла кампанию за запрет «Золотого века». Шарля де Ноая обвинили в том, что он разыграл «большевистский спектакль». Его попросили выйти из элитного Жокейского клуба, куда он заходил как к себе домой, а его мать, княгиня Пуа, в канун Рождества помчалась в Рим, где лично принесла извинения папе Пию XI, который угрожал ее сыну отлучением от церкви. В конце концов копии фильма, прозванного «Вонючий век», изъяла полиция. Морально раздавленные супруги де Ноай отправились переводить дух в шикарную белоснежную виллу в стиле модерн с видом на средневековый порт Иер, построенную для них Малле-Стивенсом. Когда скандал добрался до Англии и Америки, Дали с Бунюэлем приобрели международную известность.

В том же месяце Гала закончила правку новой работы Дали «Видимая женщина» и организовала ее издание ограниченным нумерованным тиражом в Éditions Surréalistes. Под обложкой маленького томика собраны подробные и тщательно отредактированные записи бесед, которые Гала с Дали вели с начала знакомства. Там же помещены эссе «Гнилой осел», где теория «параноидального критицизма» Дали трактуется как инстинктивное понимание, ускоренное наложением на него галлюцинаторных образов, посвященная Гала лирическая поэма «Великий мастурбатор»[129] и эссе о любви, исследующее связь между снами, чувственностью и желанием смерти. «Видимая женщина» стала и художественной декларацией Дали, и заявлением о вступлении в движение сюрреалистов. Видимой женщиной оказалась как раз Гала[130]. С первой страницы на читателя смотрят пронзительные глаза Гала, написанные Максом Эрнстом по ее знаменитой фотографии работы Мана Рэя. Элюар и Бретон подготовили предисловие, где подчеркнули вклад Дали в движение сюрреалистов. А на фронтисписе поместили изящную гравюру Дали с обнаженным гермафродитом – символом вечного союза Гала и Дали.

В январе 1930 года Гала настолько истерзали боли в желудке, что Поль увез ее подальше от скандала, вызванного показом «Золотого века». Они отправились на юг, в Сен-Тропе, в компании Жоржа Орика, писавшего либретто к оперетте «Мулен-Руж», Макса и Мари-Берты Эрнст, ненадолго соединившихся вновь, и Валентины Гюго, только что разъехавшейся с мужем Жаном, сыном Виктора Гюго. В фотоальбоме Валентины, оставшемся от той поездки, сохранилась фотография счастливых, точно молодожены, Гала и Поля. Три недели спустя Элюар отослал жене посвященное ей стихотворение, по тону очень похожее на их ранние любовные письма. Оно оптимистически называется «Новой ночью»:

Это очаровательное стихотворение так и осталось благим пожеланием. Вместе Поль с Гала больше не жили.

В конце месяца издательство Éditions Surréalistes выпустило ограниченный тираж поэмы Дали «Любовь и память» (L'Amour et la Mémoire), для которого Гала сама разработала все шрифты. Дали предпослал поэме посвящение: «Гала, для которой скорость ее жизни / отменяет память ее / тела / со всей любовью Сальвадора / Дали». Иллюстрацией стала фотография Дали с морской раковиной на бритой голове, сделанная Бунюэлем, когда Дали-старший изгнал сына из Кадакеса.

В начале июня Дали сделали огромный шаг вперед: картина «Постоянство памяти» (знаменитые «мягкие часы») впервые появилась в парижской галерее Пьера Колле, где ее заметили Альфред Барр, авторитетный директор Музея современного искусства, и Жюльен Леви, молодой, но уже очень активный американец, торговец произведениями искусства. Леви тут же приобрел работу и увез ее в Нью-Йорк. «Раз увидишь и никогда не забудешь», – так выразилась Гала, когда увидела это произведение, нежно подписанное «Оливке – Сальвадор Дали». «Оливкой» он любовно называл Гала за овальную форму лица и оливковый тон кожи.

В конце того же месяца парижский доктор Рене Жакмер в связи со злокачественной опухолью удалил Гала матку, и она всю жизнь не могла простить ему оставшийся на животе некрасивый шрам, который ничем нельзя было прикрыть. Тридцатого июня она вернулась в Порт-Льигат с Дали и Рене Кревелем. Кревель работал над эссе «Дали, или Антиобскурантизм», а Гала купалась в море, нежилась на пляже и, по совету Рене, который уговаривал ее написать роман, обдумывала свое первое известное произведение искусства – похожую на коробку конструкцию, фотографию которой в третьем номере La Révolution Surréaliste под названием «Сюрреалистические объекты» (Objects Surréalistes) поместили вместе с работами Джакометти, Сальвадора Дали и Андре Бретона.