Гала и Поль Элюары встретились с французскими друзьями Дали в La Miramar вечером десятого августа 1929 года. Местная газета Sol Ixent сообщила, что в Кадакес к Сальвадору приехали «известный парижский арт-дилер Камиль Гойманс, очень интересный художник Рене Магритт и великий французский поэт Поль Элюар». Дальнейшее принадлежит истории искусства. Бурное ухаживание Дали за Гала на роскошном каталонском побережье подробным образом изложено в «Тайной жизни…»[105] и читается словно сценарий немого кино.
Сюрреалисты пили перно под сенью платанов на берегу Средиземного моря, а Дали, которому «интеллигентное лицо» Гала показалось пленительным, из кожи вон лез, чтобы вовлечь ее в то, что назвал «серьезными разговорами», и поразить «стройностью рассуждений». Гала явно импонировало его поведение. Когда она призналась Дали, что в расстегнутой шелковой рубашке и с напомаженными черными волосами[106] он ей напоминает профессионального танцора аргентинского танго, художник отнюдь не оскорбился, а, наоборот, почувствовал себя польщенным.
Он только что начал экспериментировать с новым художественным языком, который соединял образы, порожденные воображением, и фрейдистские мотивы. Как раз перед второй поездкой в Париж Дали закончил картину «Рождение Венеры» (другое название – «Пепелинки»), где изобразил прекрасную по тону спину, тонкую талию и округлые ягодицы приснившейся ему обнаженной красавицы. Когда на следующее после знакомства утро Сальвадор распахнул окно в своей спальне, ему показалось, что внизу стоит нарисованная им женщина. Живая и настоящая, она будто сошла с полотна и шутливо спорила с Полем Элюаром, Камилем Гоймансом и прочими его парижскими знакомыми. Это была Гала в трикотажном купальнике.
Дали заметался по комнате, лихорадочно соображая, что бы ему надеть. Перепробовав все подряд, он натянул плавки наизнанку, на шею повесил ожерелье сестры из искусственного жемчуга, а за ухо заткнул красную герань. Свою еще незаконченную работу он сунул под мышку и спустился к гостям, стараясь выглядеть как можно более беззаботным и помалкивать, чтобы не расхохотаться. Для себя он решил, что уже влюбился в Гала, пусть только теоретически, и принялся осыпать ее мелкими знаками внимания, всем своим видом демонстрируя, что без ума от нее: то подносил прохладительный напиток, то предлагал еще одну подушку. Эта нелепая пантомима озадачила гостей, а непристойные намеки, которые они разглядели в неназванной пока работе, и вовсе их поразили. Элюар поручил жене расспросить Дали, что все это значит.
На первой же из многих романтических, бесконечно долгих прогулок по берегу моря, в которых рождалась их страсть, Гала заговорила на эту тему. Она захотела узнать, что изображено в нижнем левом углу незаконченной работы, где прямо в штаны справлял нужду мускулистый здоровяк, и напрямую спросила, не копрофаг [именно так!] ли автор, потому что, по ее выражению, «если да, то она не хочет иметь с ним никаких дел». Объясняя, что это не так – выдуманный образ должен был терроризировать зрителя, – Дали хохотал как помешанный. Гала это не оттолкнуло, и, поняв, что за нервной веселостью скрывается паника, она с силой сжала руку Дали, чтобы успокоить его, и произнесла: «Малыш, мы больше не расстанемся». Дали настолько потрясло и растрогало то, как верно Гала поняла суть его смеха, что, как написано в «Тайной жизни…», с этого момента началось его исцеление от мучительных страхов.
В длительных прогулках и серьезных разговорах на высоком, обрывистом, продуваемом всеми ветрами морском берегу Гала была откровенна с новым приятелем. Она призналась, что и сама давно страдает нервным расстройством. Когда Дали спросил, что может для нее сделать, она залилась слезами. Гала хотела, чтобы он ее убил. «Когда мы состаримся вместе, – умоляла она нежданно обретенную родственную душу, – избавь меня от мучительной смерти». Сальвадор по наитию уловил их психическое сходство. Позже он написал: «Вдруг стало понятно, что, как и у меня, у нее внутри есть свои страсти и беды, что, как и я, она движется от ясного сознания к безумию».
Сальвадор начал доверяться Гала и совсем избавился от агрессии, обратной стороны своей застенчивости. Самого себя он сравнивал с королем из испанской народной сказки, который убивал красивых девушек, пока одна из них не догадалась положить вместо себя куклу с сахарным носом. Когда король распробовал сладкий вкус, ему расхотелось убивать хитроумную красавицу. Роман шел своим чередом, и Сальвадор заметил, что симптомы истерии у него сходят на нет. Он научился смеяться, улыбаться, жестикулировать, и Гала стала для него больше чем просто женщиной: он был уверен, что нашел свою Градиву – королеву неосязаемого, которая приведет его к славной судьбе[107].
В конце августа, пребывая в полной уверенности, что Гала и Сальвадор – всего лишь друзья, Поль Элюар сел в поезд до Парижа, оставив жену и дочь в Кадакесе, и строго наказал вернуться с расшифрованной непристойной картиной, которую Гала назвала «Мрачная игра». Магритты и Камиль Гойманс с подругой уехали в начале сентября. Из всей компании остался только Бунюэль.
Режиссеру Гала показалась навязчивой и физически непривлекательной[108], он все время раздражался и сердился. В воспоминаниях он жаловался, что Дали совсем забыл об их дружбе и о новом фильме, на который де Ноай дал немыслимые по тем временам двести двадцать тысяч франков. Сальвадору же хотелось только одного – разговоров о Гала. Как-то раз Гала, Сальвадор, Сесиль и Бунюэль выбрались на пикник на полуостров Кап-де-Кресс. Режиссер принялся расхваливать чудесный вид и сравнил его с работой весьма посредственного художника Сороллы. Гала фыркнула: «Это же природа. При чем тут искусство?» Это высокомерное заявление переполнило чашу терпения Луиса – он вскочил на ноги и принялся ее душить. Дали, рыдая, упал на колени и умолял перестать. Сесиль замерла в ужасе.
Не один Луис Бунюэль почувствовал в Гала угрозу. Гала прогуливалась по скалистому берегу в подаренной Полем шелковой пижаме[109] от хорошего портного, лакомилась морскими ежами, втирала в волосы оливковое масло, чем шокировала чопорных местных жителей, которые прежде не видели ни одной парижанки. Для них связь с француженкой была равносильна походу к проститутке. Поползли слухи. Нотариуса едва не хватил удар, когда он узнал, что сын открыто крутит роман с чужой женой, которая мало того что приехала из Франции, так еще и русская. Рассвирепев, он лишил сына наследства.
Нужно заметить, что ранее наследство Дали-старшего делилось поровну между двумя его детьми, а в новом завещании от двадцать девятого сентября Сальвадору полагалось всего пятнадцать тысяч песет – именно столько требовалось по тогдашнему испанскому законодательству, чтобы один наследник не подал в суд на другого. Тьета-Каталина встала на сторону пасынка[110], после чего до конца жизни ютилась в одной-единственной комнате кадакесского дома. Все остальное отходило Ане Марии. Сильно задетый, но, как всегда, непокорный Сальвадор не обратил ни малейшего внимания на явное унижение.
Не представляя, какую смуту подняла в семействе Дали, Гала чувствовала себя прекрасно. Север Испании прекрасно ей подошел. Она полюбила соленый морской воздух, простую свежую еду, постоянное движение. Под солнцем Испании ее тело покрылось великолепным загаром и приобрело цвет, который Дали называл цветом золотистой норки. В Кадакес Гала ехала, переживая, что ее брак с Полем разваливался. Муж, конечно, ее любил, но семейные отношения мало напоминали союз, о котором она писала ему в романтических письмах военной поры. Она не сумела устроиться между Максом Эрнстом и Полем и не оставляла надежды отыскать человека, который принадлежал бы ей одной[111].
На первый взгляд Сальвадора невозможно было назвать идеальным спутником. Когда в 1942 году сын Макса Эрнста Джимми познакомился в Америке с Дали, он не мог поверить, что Гала променяла его статного, видного отца на этого заморыша[112], но Гала довольно хорошо изучила Сальвадора, и между ними установилась глубокая связь. Он принимал смены ее настроения и понимал быстрые прозрения. Она не дала ему зарыть в землю талант, который зачастую выражал и ее мысли. Она была десятью годами старше Дали и находила его молодость и бедность очень привлекательными. Рядом с ней оказался человек, которого можно было взять за руку и, подбадривая, повести за собой. Немаловажно было и то, что двадцатипятилетний Сальвадор был девственником, а значит, вряд ли стал бы изменять. В конце сентября, когда Гала с Сесиль вернулись в Париж и привезли с собой «Мрачную игру», она уже все решила. Оставалось только сообщить Полю.
В прекрасной квартире на Монмартре, приготовленной мужем для Гала, у той из головы не выходил Сальвадор, который вернулся к жизни монаха. Он дописал августовский портрет Поля[113], начал «Великого мастурбатора» и «Загадку желания» – совсем небольшие картины, размером двадцать на тридцать, впоследствии ставшие его самыми знаменитыми работами. Он страстно писал возлюбленной: «Каждый камень на пляже напоминает тебя. Они выкликают наши имена. Это постепенно становится реальным». Долгими осенними ночами лежа в спальне, он сжимал в руке ее купальник. Гала тем временем по крупицам восстанавливала в памяти их разговоры и соединяла их в цельное повествование. Она отправляла ему письма с похвалой или критикой картин, которые он собирался показать у Гойманса, помогала отбирать те, что лучше всего подошли бы для открытия выставки. Не успел поезд из Перпиньяна остановиться у перрона Лионского вокзала, как Дали кинулся в ближайший цветочный магазин и на все деньги купил Гала охапку алых роз.
Вернисаж у Гойманса состоялся двадцатого ноября, Париж только о нем и говорил, но у Гала имелись другие планы. Прямо перед открытием выставки они с Дали сели в поезд до Барселоны и двадцать четвертого ноября уже были в Ситжесе, где поселились в самом конце набережной в шикарном новом отеле Terramar с собственным пляжем с белым песком, пышными садами и огромными солнечными номерами: там Гала открывала Сальвадору мир сексуальных утех. С тем же успехом они могли бы дать объявление в газете: отсутствие пары на вернисаже было настолько красноречивым, что без всяких слухов сразу стало ясно, что Дали – новый любовник Гала. Матерью сюрреализма ее прозвали не напрасно. Сальвадор Дали стал восходящей звездой в мире искусства.
Шума было столько, что на выставке продали почти все его картины. Шарль де Ноай приобрел у Поля «Мрачную игру», и Гала ненадолго вернулась к мужу, но он так и не смог смириться с тем, что творилось с женой прямо у него на глазах. Дали с Луисом Бунюэлем возобновили работу над фильмом и уехали в Испанию, в Фигерас, где проживали в доме Дали-старшего, пока семейные распри не вспыхнули с новой силой.
В своих работах Сальвадор выплескивал гнев на якобы кровосмесительные отношения отца с Каталиной, и одна из них была особенно примечательной. На изображении Святого сердца Иисусова, христианского символа вечной любви, Дали написал: «Иногда ради собственного удовольствия я плюю на портрет матери». У выходки имелись очень тяжелые последствия. Как писал Бунюэль, «отец распахнул дверь и вытолкал сына на улицу… После этого он сказал мне, что больше не потерпит такую неблагодарную свинью у себя в доме».
Не веря, что Сальвадор вот-вот станет знаменитым и одним из самых состоятельных художников, Дали-старший гневно написал Лорке:
Не знаю, в курсе ли вы, что я вынужден был вышвырнуть своего сына из дома. Эта крайняя мера, чрезвычайно болезненная для всех нас, была необходима ради спасения чести семьи. На одной из своих картин, выставленной в Париже, он написал наглые слова, низко оскорбив память матери: «Я плюю на свою мать». Я решил, что он был пьян, когда писал это, и потребовал объяснения. Но он не соизволил объясниться, чем вновь оскорбил всех нас.
Он – жалкий, невежественный и невыносимый педант, к тому же абсолютно бессовестный. Он думает, что знает все на свете, однако не умеет даже правильно писать. Впрочем, вы знаете его лучше, чем я.
Он опустился до того, что позволяет себе жить на деньги замужней женщины, которая по попустительству и даже с одобрения своего мужа держит его под рукой, пока не найдет кого-нибудь получше[114].
Вместе с Бунюэлем Дали вернулся в Кадакес, где шестого декабря они закончили сценарий «Золотого века». В тот же день они получили сообщение от отца Сальвадора, что тот отныне не считает Дали своим сыном. В знак траура по жизни, которая подошла к концу, Дали сбрил длинные волосы и закопал их в песке пляжа Эс-Льяне, где впервые увидел мадам Элюар. Своего рода предисловием к его знаменитым изображениям Вильгельма Телля стала фотография, сделанная Бунюэлем на фоне скал, где Сальвадор держит на бритой голове морскую раковину. После этого он прыгнул в такси, помчался на ближайшую станцию, сел в поезд и отправился во Францию, к Гала. С отцом он заговорил только через пять лет.