Всю жизнь Сальвадор Дали произносил свою фамилию, подчеркнуто ударяя на последний слог, и любил ее за необычайную театральность. Ему нравилось повторять, что это лучшее доказательство его происхождения от мавров (худощавых смуглых мусульман, выходцев из Мавритании – североафриканской провинции древнего Рима), которые в 711 году завоевали Испанию, построили дворцовый комплекс Альгамбра и основали город Гранада, все Темные века остававшийся центром культуры и науки. Сальвадор утверждал, что именно благодаря этому обстоятельству он так «тянется ко всему раззолоченному и пышному, испытывает страсть к роскоши и восточным одеждам», а его кожа под палящим летним солнцем темнеет до почти кофейного цвета. Ну и нельзя не упомянуть о любовно изображенных бескрайних пустынях на его самых знаменитых картинах, хотя бы на «Впечатлениях об Африке». И действительно, в Испании фамилия Дали почти не встречается, а вот в Африке она никого не удивляет, будучи производной от арабского слова «далиль» – «предвестник» или «проводник».

После падения Альгамбры в 1492 году, чтобы остаться в Испании, род Дали принял христианство и в XVI веке занялся сельским хозяйством. Предки художника обосновались в крошечном городке Льерс, знаменитом по всей Жироне своими колдуньями. Через три сотни лет, уже в XIX веке, Пере Дали нарушил семейную традицию и подался в кузнецы, а точнее, стал мастером-оружейником. После смерти первой супруги он переехал в Кадакес и в 1822 году взял в жены местную красавицу Марию Круаньес. Первого июля 1849 года на свет появился их второй ребенок – дед Сальвадора, Гал Хосеп Сальвадор.

В двадцать лет Гал, своенравный и – в отца – эксцентричный, сошелся с замужней, на пять лет старше его, Терезой Куси Марко из города Росас. У них родились три сына; средний, будущий отец художника, Сальвадор Рафаэль Анисето, или Сальвадор Дали-и-Куси, появился на свет двадцать пятого октября 1872 года. Сочетались браком они в марте 1874 года, уже после смерти брошенного Терезой мужа. Через девять лет Дали уехали в Барселону, спасаясь от трамонтаны, жуткого ураганного ветра, который дует в Каталонию с Пиренейских гор и, как говорят, сводит людей с ума. Готовясь ко Всемирной выставке 1880 года, город разрастался и расцветал. Вовсю работала биржа, и Гал кинулся вкладывать деньги во все подряд. Но рынок обрушился – и он покончил с собой, выбросившись с балкона третьего этажа.

К счастью, Тереза обращалась с собственными финансами столь же расчетливо, сколь безрассудно ее супруг – со своими. Она отправила сына учиться на юриста. Молодой человек занимался не то чтобы блестяще, но вполне прилично и решил сделаться нотариусом, потому что в северной Испании юристов тогда было более чем достаточно.

Нотариусы (по-испански notario) состояли на госслужбе и за немалую плату заверяли завещания, договоры и свидетельские подписи. Кандидат на эту должность держал строгий экзамен, который Министерство юстиции проводило, только если открывалась свободная вакансия. В случае успеха финансовое благополучие и уважение в обществе были обеспечены на всю оставшуюся жизнь.

По совету лучшего друга-сокурсника Хосепа (Пепито) Пичота Жиронеса, отпрыска состоятельной, связанной с искусством семьи из Кадакеса, Сальвадор-и-Куси подал заявление и был принят на должность нотариуса в Фигерасе, городке с населением всего в одиннадцать тысяч человек. Вскоре он сочетался браком с двадцатишестилетней Фелипой Доменеч Феррес – кареглазой, с ямочками на щеках.

Фелипа, способная художница-любительница с богатым воображением, любила рисовать фантастических животных, развлекая и удивляя родных и знакомых. Она родилась и выросла в Барселоне, где ее дед владел семейной мастерской, славившейся изготовлением красивейших вещиц из черепашьего панциря. Мастерской управляла ее мать, Мария-Анна, женщина также художественно одаренная, мастер декупажа. Младший брат Фелипы, Ансельм, впоследствии стал владельцем крупнейшего книжного магазина Барселоны, Libraria Verdaguer.

Двенадцатого октября 1901 года Фелипа родила мужу первенца, и они назвали его Сальвадор Гало Ансельмо. Но случилось страшное: очаровательный малыш умер от кишечной инфекции, не дожив до двух лет. Через девять месяцев и десять дней после трагедии, одиннадцатого мая 1904 года, в Фигерасе, на улице Нарсисо Монтуриоля, 20, на свет появился мальчик, зачатый в беспамятстве горя. Через девять дней в приходской церкви святого Петра он получил имя Фелип Хасинт Сальвадор и, хотя оно было дано не в память о старшем брате, а по старой каталонской традиции передавать имя от одного поколения семьи к другому, почти всю жизнь добивался, чтобы его признавали как самостоятельную личность. В 1958 году в телевизионном интервью Майку Уоллесу Дали сказал: «Важнее всего для меня выразить Дали».

В воспоминаниях художника очень заметно, что с самых первых лет жизни он испытывал очень непростые чувства к своим сверхзаботливым родителям, которые кидались исполнять любой его каприз. До восьми лет он нарочно мочился в постель, лишь бы побольнее задеть заботливого, но властного отца; тот пообещал сыну купить трехколесный велосипед, если он прекратит это делать. Отрицая очевидные факты, Дали упорно твердил, что его старший брат умер от менингита, а заболел потому, что отец однажды огрел его по затылку. Мать Сальвадор, наоборот, обожал. Только она могла его успокоить, когда он впадал в истерику, и, как любил вспоминать Дали, по утрам заглядывала в глаза и спрашивала: «Милый, чего тебе хочется? Какое твое самое большое желание?» Правда, это не мешало художнику считать ее навязчивой. Мать все время сравнивала его со старшим сыном. Все игрушки первенца она отдала Сальвадору, а когда он собирался на улицу, предупреждала, даже если было тепло: «Не забудь шарф, закрой горло, а то умрешь, как брат». Уже взрослым Дали признавался, что не любит, когда к нему прикасаются, потому что в детстве был чересчур близок с матерью.

Зато всем было очевидно, что у мальчика талант к рисованию. В три года он уже ловко держал карандаш и изрисовывал стенки своей кроватки изображениями маленьких зверюшек[94]. В 1910 году, когда вместе с ними поселились мать и младшая сестра Фелипы, Каталина, по домашнему – Тьета[95], Сальвадор нацарапал два десятка крошечных уточек и лебедей на узорчатом металлическом балконном столике. Мать, гордая, что у нее такой гениальный ребенок, выдала историческую фразу: «Когда он говорит, что нарисует лебедя, он рисует лебедя; когда он говорит, что нарисует утку, получается утка!» Тогда же Сальвадор впервые попробовал работать маслом и нарисовал четыре небольших пейзажа.

Как только Дали начал рисовать более-менее серьезно, отец записал его в частную школу в Фигерасе – филиале престижного французского монашеского ордена Братья христианских школ в Безье. Там он научился писать на каталонском, испанском и французском языках и, несмотря на чудовищные ошибки, закончил свой первый год с тремя оценками «отлично»: по географии, Закону Божьему и чистописанию.

В мае Сальвадору исполнилось одиннадцать, и родители отправили его погостить в загородное имение отцовского друга Пепито Пичота. В просторном белом доме, окруженном персиковыми деревьями и розовыми кустами, висели картины в стилях импрессионизма и пуантилизма кисти брата хозяев, Рамона Пичота. Позже Дали вспоминал, что «ему казалось, будто он попал в сказку»[96]. Он получил в свое распоряжение масляные краски, холсты и чисто выбеленный сарай, который стал его мастерской. Каждый день счастливый мальчик писал и развешивал свои работы по стенам, и каждый вечер Пичот приходил посмотреть, что получилось. Как-то раз Пепито впечатлился особенно сильно и пообещал Сальвадору, что попросит его отца, Дали-и-Куси, найти для него учителя рисования. Подняв глаза от листа бумаги, мальчик сердито ответил, что он и так уже художник и никакой учитель ему не нужен[97].

В те времена в буржуазных семьях детей одевали роскошно, и по этой части Сальвадор мог потягаться с самим маленьким лордом Фаунтлероем. В восемь лет он расхаживал в длинном черном плаще с широким гофрированным воротником, держа в руках короткую тросточку. Сохранилась его детская фотография в матросском костюмчике, щедро расшитом золотом по рукавам и со звездами на фуражке. Начищенные до блеска башмаки застегивались на серебряные пуговицы, а из всего класса только у него имелся маленький серебряный термос, в котором он носил горячий шоколад. Внешне Сальвадор так отличался от одноклассников, что все время чувствовал себя словно на витрине. С ровесниками он почти не дружил и панически боялся кузнечиков; проведав об этом, одноклассники частенько подсовывали ему «этих мерзких полудохлых»[98] тварей. Став постарше, Дали подружился со своим замечательным учителем рисования, Хуаном Нуньесом Фернадесом из городского училища искусств в Фигерасе, и в выпускном классе получил отличные оценки по латыни и французскому языку.

Свое образование он дополнял чтением книг из обширной отцовской библиотеки: особенно нравились ему Вольтер, Ницше, потрясший его заявлением, что Бог умер, и Кант, у которого Дали не понял ровным счетом ничего. Интересными книгами его снабжал любимый дядюшка, брат матери Ансельм, владелец Libraria Verdaguer; он же познакомил племянника с Хосе Далмау, знаменитым барселонским галеристом и страстным франкофилом. Каждый вечер за ужином велись оживленные беседы. Ана Мария вспоминала, что, пока ее брат готовился к выпускным экзаменам, он спорил с отцом обо всем и вся, а главное, об идеологии.

Полоса несчастий началась в 1921 году, когда сорокасемилетняя Фелипа умерла от рака матки. Ее сестра Каталина стала детям второй матерью и, возможно, любовницей Сальвадору Дали-старшему, но так сильно переживала, что заболела психически, и ее пришлось на целый год отправить в Барселону. И в довершение всего в июле в пятьдесят два года умер Пепито Пичот.

Много позже, уже в годы Второй мировой войны, в Америке, Дали вспоминал смерть матери как «сильнейший в жизни удар». Он дал себе клятву прославиться на весь мир, чтобы заглушить боль от ужасной потери, отрастил волосы едва ли не до плеч и объявил себя коммунистом, то есть подписался на французскую коммунистическую газету L'Humanité.

Но не все было так уж плохо. В январе 1922 года Хосе Далмау выставил у себя восемь рисунков Дали и сорок работ других учеников Хуана Нуньеса. Еженедельная барселонская газета La Tribuna на первой полосе написала о бесспорном таланте Сальвадора, а каталонское художественное издание Gráfica поместило у себя репродукцию одной из его работ под названием «Рынок». В июле на ежегодной выставке художников региона Эмпордá в Фигерасе Дали получил престижную премию ректора Барселонского университета. Эти успехи окончательно утвердили польщенного Сальвадора-старшего в решении отправить сына учиться в столицу, а Нуньес посоветовал одаренному ученику поступить в училище живописи, скульптуры и гравюры при Королевской академии.

Дали-отец подыскал сыну чудесное жилье в Residencia de Estudiantes, иначе говоря, в студенческом общежитии только что отремонтированного крупнейшего культурного центра Испании прошлого века. Там были очень удобные, хотя и по-монашески скромные комнаты, открытые площади в мавританском стиле, занятия в неформальной обстановке и лекции знаменитых интеллектуалов. Студенты слушали, например, Герберта Уэллса, Поля Валери и Альберта Эйнштейна.

Дали произвел фурор, когда появился в новом жилище в широком черном плаще в пол и с тростью из черного дерева, увенчанной набалдашником в виде двуглавого золотого орла. На отцовские внимание и заботу он ответил решительным отказом соблюдать правила вступительных экзаменов, согласно которым требовалось изобразить на энгре античную модель во весь лист. Дали нарочно вызвал припадок ярости у родителя, выполнив прекрасный рисунок, только гораздо меньшего, чем требовалось, размера. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним: в академию его приняли.

В Мадриде замкнутый, застенчивый до болезненности Сальвадор первое время посещал музей Прадо, читал художественный журнал Амеде Озанфана L'Esprit Nouveau, краснел по поводу и без и, вместо того чтобы заводить новых друзей, создавал новые рисунки. Только через месяц он свел знакомство с Луисом Бунюэлем, сыном богатого предпринимателя из Сарагосы, который сделал состояние на Кубе и вернулся на родину, чтобы жениться на местной красавице на двадцать лет моложе себя. Независимый, упертый боксер-любитель Бунюэль, прозванный в честь римского императора Тарквинием Гордым, обожал все французское, подавал большие надежды в поэзии и не меньше, чем Дали кузнечиков, боялся пауков. А еще ему очень нравилось вместе со своим новым приятелем-художником подолгу гулять по вечернему Мадриду.

Девятого октября 1922 года, когда Сальвадор только-только начал осваиваться в университете, умерла Мария-Анна Феррес, его бабушка по отцу. Дали-отец тут же спросил у обоих детей, не будут ли они против, если он женится на младшей сестре Фелипы, Каталине. Сальвадор, страдая всей душой потому, что видел в этом предательство обещаний, данных матери, ответил, что не понимает, зачем нужен этот брак. Отец не обратил внимания на чувства сына, испросил папского благословения и женился на Тьете.

Через четыре месяца, в начале 1923 года, Дали познакомился с Федерико Гарсией Лоркой, поразительно эрудированным молодым человеком из Андалусии, который после долгой отлучки вернулся в университет. Сын богатого землевладельца благородного происхождения родился в городке Фуэнте-Вакерос близ Гранады. Он был одаренным музыкантом и замечательным рассказчиком, посещал лекции по праву и философии, но в основном занимался тем, что писал баллады и ставил свои же пьесы. Лорка, шестью годами старше Дали, был столь же элегантен, сколь Дали вычурен, столь же сдержан, сколь Дали резок, и столь же притягателен, сколь обаятелен. Вопреки различиям, а может, благодаря им два молодых любителя Франции и поэзии отнеслись друг к другу с искренним теплом. Как вспоминал Дали, вспыхнувшая между ними страстная дружба – очень важная для каждого, – держалась на контрасте религиозного Лорки и непокорного Сальвадора.

Случай взбунтоваться представился Дали пятнадцатого мая 1924 года, когда в Кадакес приехал король Испании Альфонсо. В первый день визита, после торжественного обеда в Жироне, король решил осмотреть большую военную часть в соседнем Фигерасе. В сепаратистски настроенной Каталонии к Альфонсо XIII относились неоднозначно, поэтому местные власти, опасаясь беспорядков, выявили потенциальных нарушителей спокойствия и некоторых из них упрятали за решетку.

Дали в начале года участвовал в протестах из-за выборов учителя в местной художественной школе, поэтому его арестовали в Фигерасе, с двадцатого мая по одиннадцатое июня держали в жиронской тюрьме и выпустили оттуда по приговору военного судьи. Сальвадор был сыном единственного городского нотариуса, поэтому дело получило огласку, и очень быстро, но ненадолго он приобрел сомнительную славу жертвы презренного режима генерала Примо де Риверы.

Весной следующего года Сальвадор пригласил Лорку погостить в Кадакесе на Страстной неделе, и знакомство с семьей вполне удалось. На первом же обеде на террасе под тенью эвкалиптовых деревьев Лорка обаял всех Дали, особенно Ану Марию, и она чуть ли не мгновенно влюбилась в него. Перед отъездом он начал сочинять «Оду Сальвадору Дали», в одной из двадцати восьми строф которой написал:

Сразу после появления оды в печати ее высоко оценил Жан Кассу и в своем журнале Mercure de France назвал великолепным образцом новой чувственности в испанской литературе.

К любви примешивалась и ревность. По воспоминаниям Дали, «иногда мы прогуливались по улице Кастелана, направляясь в бары, где были завсегдатаями. Я, зная, что Лорка будет блистать там подобно бриллианту, внезапно убегал и исчезал дня на три»[100].

В апреле 1926 года Дали-старший выполнил одно из самых заветных желаний сына и вместе с Тьетой и Аной Марией отправил его в Париж. Сальвадор страшно волновался, потому что Лорка договорился о его встрече с Пикассо. В «Тайной жизни…» он писал, что встреча со знаменитым испанцем была словно «прием у самого Папы». Дали признался: «Я пришел к вам прежде, чем посетить Лувр». «И правильно сделали», – бросил в ответ Пикассо.

Вернувшись в Мадрид, Сальвадор решительно порвал с училищем, отказавшись сдавать выпускные экзамены. Он мог их сдать без всякого труда, и тогда достойная, уважаемая карьера преподавателя живописи была бы ему обеспечена. Когда двенадцатого октября извещение об отчислении было опубликовано в официальном «Бюллетене министерства образования и искусств», Дали-отец, приняв сыновний бунт близко к сердцу, почувствовал себя опозоренным и обесчещенным.

Покончив с учебой, Сальвадор стал проводить с Лоркой еще больше времени. Он придумал декорации для пьесы друга «Марьяна Пинеда» о героине испанского народа, казненной за борьбу против монархии. Эта трагедия сразу же стала популярной (сегодня она входит в испанский фольклор). Кроме того, художник вступил в знаменитую переписку с поэтом и принял на себя роль святой Люсии, исцелившей святого Себастьяна, когда того прибили гвоздями к кресту и испещрили стрелами. Лорка отвечал от лица святого и тем летом как раз собирался прочесть курс лекций об этом покровителе Кадакеса, как не уставал ему напоминать Дали.

В 1927 году Гали и Лорка стали неразлучны. Как довольно едко написал общему знакомому Бунюэль, Лорка «окончательно поработил» Дали. Впрочем, могло быть и наоборот. По множеству причин, в том числе и из-за всем известной нелюбви Дали к физическому контакту, невозможно утверждать, стали ли они любовниками в полном смысле этого слова. Но, бесспорно, любовь была и они думали об интимных отношениях.

Федерико понимал и поддерживал то, что делал Дали в живописи, но последний был не то чтобы щедр на взаимность. В 1928 году, заканчивая первую по-настоящему сюрреалистическую работу «Мед слаще крови», Дали поместил в пейзаж изображение головы Лорки. Польщенный поэт попросил написать на холсте его «имя, чтобы оно могло хоть что-нибудь значить в этом мире». Дали пропустил его слова мимо ушей. А в июле того же года, когда новый сборник Лорки «Цыганское романсеро» обрел огромный и заслуженный успех, Сальвадор открыто, очень обидно и пристрастно раскритиковал сочинение друга.

И такое случалось не раз. Дали уже давно и сильно ранил чувства Лорки, заявив приятелю, что его стихи устарели: «Гранада у тебя без трамваев… старая, очень далекая от сегодняшнего дня». «У нашего века своя песня», – писал он Федерико; «И поешь ее не ты», – явственно читалось между строк. Тогда Лорка проглотил оскорбление, но теперь был настроен решительно. Дали с Бунюэлем начали работать над новым фильмом, и его название – «Андалузский пес» – тоже, вероятно, намекало на андалузца Лорку. Федерико решил, что с него хватит, и на этом их отношения закончились.

После этого бывшие друзья увиделись всего однажды. Лорка исчез в 1936 году, но через пятьдесят девять лет, за три года до собственной кончины, Дали вызвал в Фигерас Яна Гибсона. Ему срочно понадобилось сообщить своему будущему биографу, что Лорка «любил его и физически, а не только платонически»[101]. Сальвадор любил откровенно поболтать о сексе, и очень странно, что раньше он даже не обмолвился Гибсону о любовных отношениях с Лоркой. Это замалчивание, похоже, доказывает, что Дали очень хотел убедить биографа, будто Лорка считал друга сексуально привлекательным, и поверить в это легко. Однако загадка так и остается загадкой. Было ли это обычной стариковской причудой? Или память о Федерико никогда и не уходила из сердца художника?

Осенью 1928 года Бунюэль задумал фильм по циклу рассказов Рамона Гомеса де ла Серны[102] и упросил мать дать деньги на съемки. Де ла Серна нарушил договоренность, Бунюэль отправил черновики Дали, которому они показались «на удивление посредственными», поэтому он сам набросал коротенький сценарий. Бунюэль прочел, тут же съездил в Фигерас – и уже через неделю фильм был почти готов. Бунюэль писал, что они с Дали работали на одной волне и причин для ссор попросту не было. Оба хотели «создать нечто такое, чего еще не знала история кино»: сделать «видимыми состояния бессознательного, которые можно показать только на пленке»[103].

Семнадцатиминутный «Андалузский пес» был впервые показан шестого июня 1929 года в парижском кинотеатре Studio des Ursulines вместе с короткометражкой Мана Рэя «Тайны замка для игры в кости» и сразу же стал настоящим хитом. Знаменитые зрители – а среди них были покровитель Мана Рэя виконт де Ноай и несколько его друзей-аристократов; Жан Кокто, режиссер «Красавицы и чудовища», и Кристиан Берар, придумавший декорации для этого фильма; все сюрреалисты (кроме Элюаров, которые почему-то не смогли прийти); Фернан Леже, Константин Бранкузи, Жан Арп, Ле Корбюзье – пребывали в полном восторге. Благодаря Шарлю де Ноаю, который загорелся желанием снять продолжение под названием «Золотой век», слухи о фильме распространились очень быстро. Когда Дали вернулся в Испанию, чтобы готовиться к осенней выставке в галерее Камиля Гойманса[104], с которым подписал контракт на сезон 1928–1930 годов, он уже стоял на пороге международного признания.