Гала и Поль жили в ногу с веком. С ними все чаще искали знакомства; возобновились встречи с друзьями по вечерам, ровно в пять в баре Cyrano, расположенном в двух шагах от квартиры Бретонов, где подавали модный напиток Mandarin Curaçao. Их другу Ману Рэю Поль поручил сделать чувственную фотографию своей обнаженной жены: он носил ее в портмоне и при всяком удобном случае демонстрировал всем желающим. Супруги попробовали обосноваться в «Кукольном доме», но он был полон воспоминаний о Максе Эрнсте. Да и Гала, никогда не любившая пригород, перестала безоговорочно доверять мужу.

Элюару только что исполнилось тридцать, и он с горечью осознал, что не понимает, куда двигаться дальше. Теснее всего он был связан с Littérature, но у альманаха упал тираж, и его пришлось закрыть.

Война, закончившаяся семь лет назад, стала далеким воспоминанием. Пришли «ревущие двадцатые» – время беззаботного веселья и безудержных экспериментов. В Париже творили художники, писатели, композиторы самых разных направлений, слетевшиеся на свет огней большого города. Писательница Гертруда Стайн, самопровозглашенный гений из Сан-Франциско, открыла литературно-художественный салон, куда приходили не только блестящие, шумные американцы Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Фицджеральд и его жена Зельда, Джеральд и Сара Мерфи, Форд Мэдокс Форд, но и ирландец Джеймс Джойс, который именно тогда преобразовывал известную всему миру форму романа. Поль и его друзья не общались с людьми из этого круга, но, конечно же, знали о них и их творчестве, скорее всего, по рассказам Пикассо, знакомого и с теми, и с другими.

По вечерам в каждом парижском ночном клубе громыхал американский джаз. Жозефина Бейкер блистала в Театре Елисейских полей, и Элюар не мог не подпасть под влияние энергичного американского духа. Политическая сцена Франции тоже стала гораздо шире. К власти пришла Республиканская партия радикалов и радикал-социалистов, а Гастон Думерг стал первым в истории страны президентом-протестантом. Поль, как и раньше, не жаловал власти предержащие, но нигилизм дадаистов стал не ко времени.

«Манифест сюрреализма», теория и практика которого отражала склонности самого Элюара, задал новые критерии для четвертого десятка его жизни: Поль, почувствовав, что за сюрреализмом большое будущее, оказался прав, ведь слово «сюрреализм» стало сейчас вполне привычным. Но в 1924 году «Манифест сюрреализма» развивался в русле фантазий и иллюзий европейского искусства двух предыдущих десятилетий. Это было заметно и в связанных с архитектурой рисунках де Кирико, и в навеянных музыкой полотнах Клее и Шагала[87], которые очень нравились и Бретону, и Элюару.

Вот почему Бретон понимал сюрреализм как объединительное культурное движение в литературе, философии, живописи, музыке, танце и даже политике и обосновывал стирание границ между видами искусства. В отличие от импрессионизма или кубизма, известных прежде всего своими живописными техниками, сюрреализм не ограничивался одним стилем. Работы Альберто Джакометти, Пабло Пикассо, Жоана Миро ничем не похожи, однако на определенном отрезке своего творческого пути все они считались сюрреалистами.

«Манифест сюрреализма» ставил во главу угла фантазию и иллюзию. Он решительно отметал логику, капитализм – предмет особой ненависти Поля, колониализм, а заодно и официальную, жестко организованную религию. Бретон утверждал: «Под флагом цивилизации, под предлогом прогресса из сознания сумели изгнать все, что – заслуженно или нет – может быть названо суеверием, химерой, сумели наложить запрет на любые поиски истины, которые не соответствуют общепринятым… Быть может, ныне воображение готово вернуть себе свои права».

Предлагая заменить религиозную иконографию в искусстве личной системой художественных образов, Бретон писал, что сюрреализм основывался на вере во «всемогущество мечты» и «непредвзятой игре мысли». Под «игрой мысли» он понимал автоматическое письмо, в котором без всяких изменений и дополнений может проявить себя бессознательное. Андре высоко ценил Зигмунда Фрейда, что не мешало ему осуждать буржуазные ценности… Все это неотразимо влекло к себе Поля, особенно потому, что в корне отличалось от воззрений его родителей. Всеми своими эмоциями он откликался на призыв Бретона «бросить все» и готов был следовать новым правилам[88].

Сюрреализм подошел Полю как нельзя лучше, и в тот весьма плодотворный для движения момент он проводил немало времени без Гала, вместе со своими друзьями-диссидентами участвуя в «антиконформистских», «антибуржуазных» акциях. Он приложил руку к демонстрации против конференции историка Робера Арона в Théâtre du Vieux Colombier[89], где восхвалялся и превозносился «среднестатистический француз», и написал открытое письмо известному драматургу Полю Клоделю, который тогда был послом Франции в Японии и содействовал обращению японцев в католичество – в религию королей и правого политического крыла. Послание начиналось так: «Мы желаем всеми силами души, чтобы революции, войны и восстания в колониях разрушили ту цивилизацию, которую вы утверждаете и защищаете по всему Востоку», а заканчивалось задиристо: «Оставляем Вас с Вашим низменным катехизисом». Когда письмо Клоделю было зачитано вслух перед гостями банкета, который Бретон устроил на Монпарнасе в честь поэта-символиста Сен-Поля Ру «Великолепного», все возмутились, а Поля чуть не забрали в жандармерию. Воссоединиться-то они с Гала воссоединились, однако Поль не отказался от своих представлений о «свободном» браке и по вечерам не отказывал себе в удовольствиях времен тройственного союза: он не считал это изменой.

В апреле в Париж прибыл молодой и амбициозный художник из Каталонии по имени Сальвадор Дали. Эксцентрично одетый и необыкновенно застенчивый двадцатичетырехлетний жгучий брюнет восхитил Андре Бретона. Он взял молодое дарование, знакомству с которым был обязан торговцу произведениями искусства Жакобу Дальману, под свое крыло и, как выразился Дали, стал ему «вторым отцом».

С Элюаром Сальвадор познакомился между представлениями в модном ночном клубе Bal Tabarin, где поэт пил шампанское в компании местной танцовщицы, облаченной в черное облегающее платье с блестками работы модельера Эрте. Когда Дали полушепотом объяснили, что «дама» – подруга поэта, а жена его сейчас путешествует, испанец, находясь под сильным впечатлением от славы Элюара и его манеры вести себя с женщинами, решил, что супруга такого отчаянного Дон Жуана должна быть исключительной личностью. Он захотел познакомиться с Гала и пригласил Поля с семьей к себе в Кадакес, рыбацкую деревню на границе Франции и Испании.

Почти через год, весной 1927 года, пятидесятисемилетний Клеман Грендель скоропостижно скончался от осложнений после операции на желудке. Его наследниками стали Поль и Жанна. Матери достались дома, машины и доходная недвижимость. Элюару отошли финансы, и он стал тем, кем так мечтал быть: независимым и богатым властителем своей судьбы.

Гала наконец приобрела уважение коллег Поля и тоже зажила собственной жизнью. Когда Бретон познакомился с Леоной Камиллой Жислен Делькур, то переименовал ее в Надю (от «Надежда»), потому что, как вспоминал его зять Пьер Навиль, своим необычным поведением она разительно напоминала ему проницательную, непредсказуемую Гала. Наде он посвятил свое самое знаменитое произведение, правда, характером его героиня больше напоминает Гала, а не Леону. Как и Гала, ресницы своих гипнотических глаз она театрально подкрашивает тушью и тоже имеет «власть над мужчинами». Как и Гала, она обладает даром пророчества и ясновидения, и, случайно встретив эту удивительную женщину на улице, Бретон немедленно очаровывается ею. Взаимное влечение доводит обоих чуть ли не до сумасшествия, но, когда Андре понимает, что, как и Гала, Надя не отличается эмоциональной устойчивостью, он с сожалением уходит от нее. Роман окончен, но воспоминания о Наде не оставляют его. Она преследует Бретона, не покидает его мысли и сны. К концу книги становится понятно, что Надя-Гала, – не столько живой человек, сколько миф, – представляет собой воплощение сюрреализма. Бретону никогда особо не нравилась Гала, но «Надя» доказывает, как сильно эта женщина повлияла на образ его мыслей в частности и на развитие сюрреализма в целом. Она и без того уже была знаменита тем, что ее любили и ценили два самых известных творческих человека того десятилетия. А уж после выхода «Нади» в интеллектуальных кругах Гала стали называть матерью сюрреализма.

К сожалению, слабое здоровье Поля, подорванное поездкой на Восток и ежевечерними посещениями злачных мест Парижа, становилось хуже прямо на глазах. Гала не могла придумать, ни как изменить своего мужа, ни как вылечить его. Она чувствовала, что попала в зависимость от обстоятельств, и, как ни старалась скрыть свои чувства, ощущала себя все более одинокой и никому не нужной.

Поль занялся делами отцовского поместья, а Гала, надеясь, что Гомберг утешит ее и даст совет, что делать с браком, впервые за одиннадцать лет поехала в Москву. После революции ее мать и отчим впали в крайнюю бедность и уныние. В их некогда роскошной, а теперь почти пустой и холодной квартире окна были заклеены бумагой: их разбили еще в дни боев 1917 года. Чтобы как-то прокормиться, Гомберги пускали к себе жильцов. Они часто ссорились и давно уже разлюбили друг друга.

Домой Гала вернулась расстроенной, упавшей духом, но в баре Certà произошла случайная и радостная встреча с Анастасией Цветаевой, которая уехала из Москвы в 1922 году и оказалась в Париже по дороге в Берлин. На чудесном, по-дружески теплом ужине в Обонне Ася, очарованная Элюаром, поразилась худобе неожиданно разговорчивой и элегантной «малышки» Гала. Это была их последняя встреча.

В феврале 1928 года издательство Éditions Surréalistes выпустило сборник стихотворений Элюара о любви и разлуке «Запрещено знать» (Défense de Savoir), первое стихотворение которого начинается со строк: «Я не здесь, я завернут в себя». Состав и оформление сборника придумала Гала. Фронтиспис украсил посвященный ей рисунок де Кирико, с его подписью: «Для Гала, которая скрывает от меня мою жизнь и показывает мне всю любовь».

Теперь, когда Поль разбогател, супруги передали управление недвижимостью Жанне, а сами намеревались коллекционировать произведения искусства, торговать ими и давать консультации.

В марте Гала уехала в Берлин, чтобы приобрести у Пауля Клее около десятка акварелей с целью выгодно их перепродать, а Поль остался в Париже, где покупал для жены украшения с бирюзой и заказывал у модельеров платья и меховые вещи по ее эскизам. В конце апреля у Поля случился рецидив туберкулеза, и Гала встретилась с мужем в Швейцарии. По настоянию врачей он почти до конца года пробыл в «Паркенсанаториуме» коммуны Ароса. Там, в красивой долине Шанфигг, среди покрытых снегом гор и ароматов хвойных деревьев Поль перечитывал Бодлера, смотрел, как по озеру Оберзее скользят конькобежцы, лакомился вкуснейшим фондю, грустил и тосковал.

В июне, чтобы его подбодрить, Гала предложила Рене Кревелю и его подруге, австрийской художнице по декорациям Дороти Штернхайм, которую все звали Мопсой, провести лето в буколически красивом отеле Bellevue в деревне Зееслиберг. С Мопсой они быстро подружились. К ним приехали Луи Арагон и его новая любовь Нэнси Кунард, светская дама и богатая наследница. Чуть ли не каждый день шел дождь. Из-за постоянной сырости Кревель сильно простыл и до конца месяца пролежал в постели, а Гала с Полем наскоро собрались и уехали в Люцерн, где в начале сентября получили наконец хорошую новость от Рене. Свой новый роман он назвал, как они и предлагали, «Да вы сошли с ума!» и посвятил его им.

Январь 1929 года начался неспокойно. В Париже Поль и Макс серьезно сцепились из-за гадкого, вызванного ревностью замечания Мари-Берты в адрес Гала, а в феврале Элюары решили, что пора расставаться с «Кукольным домом», с которым было связано слишком много печальных воспоминаний. Поль снял в 18-м округе в доме на небольшом холме, по соседству с величественной семикупольной базиликой Сакре-Кёр просторную четырехкомнатную квартиру. Из ее окон открывалась великолепная панорама Парижа, и Элюар настоял, что отделкой будет заниматься самостоятельно. Он привлек к работе модного архитектора Жана-Шарля Море, который умело соединял в интерьерах стиль ар-деко с египетским и месопотамским искусством, и отчитался жене, что ремонт будет стоить им «несколько примитивных вещиц и одного очень большого де Кирико». Поль писал Гала, что свой новый дом представляет себе «спокойным, роскошным и наполненным светом любовным гнездышком», где Гала могла бы блаженствовать, если никуда не уезжает.

Через несколько недель, в точности как предсказали карты Гала, Поля познакомили с подругой Мопсы Алисой Апфель, молодой берлинской красавицей «с лицом индианки». Алиса, говорившая по-английски, дала Полю свой адрес, и, хотя он всячески доказывал Гала, что роман крутили сами подруги, все оказалось совсем не так. Свою новую знакомую он стал называть Яблоком. Чуть позже он уже вполне откровенно писал жене: «Если в Париже нечего делать, я думаю съездить в Берлин дня на три, но, конечно, не поеду, если тебе это не понравится». После немецкой эскапады он не остановился: «Нам не следует расставаться так надолго. Я не против романчиков, но без тебя не могу потому, что ты есть воплощение Любви. Яблоко очень мила и обожает меня; она очень красива, изобретательно занимается любовью, но, думаю, если бы у меня не было тебя, я бы ее возненавидел».

«Злоупотребляй своей свободой, свободой всегда нужно злоупотреблять», – напутствовал Элюар Гала, когда, «сравнивая счет», сам выбрал ей нового любовника. Андре Гайяр, блестящий, обезоруживающе обаятельный редактор литературно-художественного журнала Les Cahiers du Sud[90], все чаще печатал стихи Элюара вместе с наиболее интересными произведениями американских авторов уровня Вейчела Линдсея[91] и делал себе имя и в Париже, и в Нью-Йорке. Увы, в отношении Поля Гайяр преследовал собственные цели.

В мае, когда Гала отдыхала со своим новым любовником в Марселе, Поль написал ей, что получил от Андре телеграмму: «Он… передал через тебя рисунки, фотографии и рукопись». И далее без всякого перехода неожиданно заявил: «Уясни сама и растолкуй Андре: я рассчитываю, что, как и договаривались, мы будем заниматься любовью все втроем». Гала прочла этот ультиматум с требованием нового тройственного союза и быстро закончила интрижку с Гайяром, после чего Элюар пожаловался, что тот стал относиться к нему «мерзко».

Гайяр так бурно страдал от разрыва с Гала, что после его смерти, случившейся в декабре следующего года, поползли слухи, будто он покончил с собой из-за расставания с мадам Элюар. На самом же деле Гайяр, страдавший от церебрального паралича, не удержал равновесия и упал.

А вот Элюар, наоборот, затянул свой роман с Алисой Апфель. В середине июня поэт обосновался в парижском Hôtel de la Terrasse вместе с Яблоком; в соседнем номере вместе с проституткой и фотографом Сюзанной Мюзар поселился Андре Бретон. Симона, устав от измен Бретона, подала на развод, выставила Андре из квартиры, а он в отместку полностью пересмотрел позицию «Манифеста сюрреализма» по вопросу сексуальности. Пятнадцатого июня Элюар написал Гала в ответ на ее просьбу о встрече: «У Яблока освободился целый месяц, чтобы делать то, что ей хочется. Не могу ее оставить», – и, не удержавшись, добавил, что вместе с Алисой отлично прокатился в Голландию и Бельгию, а в игорных домах Брюсселя выиграл восемь тысяч французских франков. Через пару недель, в начале июля, Поль довольно резко сообщил Гала: «У тебя есть Б. (возможно, это намек на Германа Бера, тоже пациента Аросы), будут и другие, которые к тебе потянутся. Яблоко красива, мила, послушна, и для меня она настоящий ангел-хранитель». При этом свое послание он закончил словами: «Обожаю, целую везде-везде», – точно так же заканчивала свои письма к нему Гала, когда они были еще женихом и невестой.

Новый сборник Элюара «Любовь поэзия» начинался со слов: «Моей Гала – эта книга, не имеющая конца»[92]. Да, поэзия, может быть, и выражает любовь, но одной поэзией сыт не будешь. Гала поняла, что ей необходимо сделать паузу в супружеских отношениях. Элюары не виделись до начала августа, когда у Сесиль, которой в мае исполнилось одиннадцать лет, начались школьные каникулы.

Поездка в Кадакес по горному серпантину оказалась трудной и опасной. В воздухе клубилась пыль, а когда виноградники и оливковые рощи остались позади, резкие порывы ветра так ударяли по машине, что в ней дребезжали стекла. Мало того – Элюар водил ужасно, руки у него по обыкновению тряслись, и Гала с Сесиль с облегчением выдохнули, когда в расщелине между скалами неожиданно появилась нависшая над морем, словно нос корабля, деревенская церковь и они поняли, что почти добрались до места.

Элюары поселились в единственной на весь Кадакес гостинице – белой оштукатуренной лачуге с названием La Miramar. Вид на Средиземное море был живописен, но ни электричества, ни водопровода не оказалось. Не мешкая, они отправились на поиски Сальвадора Дали. Его рыбацкая хижина стояла за деревней, на дальнем краю бухты, в тени эвкалиптов и в окружении гераней на Эс-Льяне – изогнутом дугой золотистом песчаном пляже. Пыльная, вся в рытвинах, дорога привела их на место, где они встретили Сальвадора Дали и своих парижских знакомых. В стильных купальных костюмах у воды сидели Рене Магритт с женой Жоржеттой, поэт и торговец произведениями искусства Камиль Гойманс с любовницей Ивонной Бернар и Луис Бунюэль.

Если верить автобиографии Дали «Тайная жизнь…»[93], тогда он совершенно не владел собой и то и дело заходился в приступах истерического смеха. Скрывая замешательство, он объяснил гостям: «Видели бы вы то, что мне представляется, хохотали бы больше меня!» Гала, вся в пыли после изнурительного путешествия, бросила мрачный взгляд на неприятных ей людей и пожалела, что приехала. С Дали, о красоте которого Поль говорил не переставая, она держалась подчеркнуто безразлично.