Вагон первого класса, мягко качнувшись, остановился. Хорошо одетый молодой господин поставил стакан тонкого стекла в серебряном подстаканнике на стол и отодвинул накрахмаленную занавеску. Увидев название на фасаде вокзала, он вздрогнул и несколько раз надавил на штырь звонка. Проводник появился почти сразу. За чаевые, полученные от пассажира, он готов был не бегать, а летать.

– Сколько стоим в Бирзуле? – спросил пассажир.

– Десять минут. Если хотите размять ноги, я открою дверь. Смотреть тут нечего, дыра, каких поискать.

– Я знаю, – коротко ответил молодой господин. И, замявшись на секунду, добавил: – Выходить не буду.

Гирш помешивал ложечкой давно остывший чай, смотрел на здание вокзала и думал: «Чуть больше года назад я, как вон тот мальчишка на перроне, жадно пожирал глазами московский скорый, мечтая оказаться внутри. И вот я внутри, в роскошном вагоне, один в купе. Мечта сбылась, почему же мне так одиноко, тревожно и тоскливо?»

Гирш мотнул головой, отгоняя хандру.

«Ты соскучился по набойкам и дратве? – спросил он себя. – Мечтаешь снова чинить сапоги урядника и всю неделю ложиться спать полуголодным по милости Енты? Нет, ну уж нет!»

Он снова нажал штырек звонка.

– Чего изволите? – спросил проводник, отодвигая дверь купе.

– Что сегодня на обед?

Проводник на мгновение замялся, но сообразив, что за доставку обеда из вагона-ресторана получит щедрые чаевые, бодро затараторил:

– Да, почитай, то же, что обычно. Гатчинские котлеты, говяжий бульон, молочные поросята в сметане, рыба заливная. Особо не разбежишься, тут ведь не «Яр», а вагон-ресторан. Но пассажиры хвалят.

– Возьми бульон и котлеты.

– С водочкой?

– Не люблю.

– Ну тогда полбутылки шампанского. Милое дело после гатчинских котлет.

– Давай.

Гирш протянул проводнику ассигнацию.

– Тут много для обеда, – сказал проводник, радостно понимая, что расчет оказался верным.

– Что останется, возьми себе.

Проводник просиял и стремительно исчез. Гирш перевел взгляд на здание вокзала и снова споткнулся на фигуре мальчишки. Драный, штопаный тулупчик, оседающая на глаза, потертая, с чужой головы шапка, сильно изношенные сапоги. И вдруг все обиды детства, обильно смоченные ночными слезами, всколыхнулись в его памяти.

Гиршу казалось, будто, запорошенные временем, они растаяли в тумане прожитого. Увы, обиды даже не думали уходить. Словно злые зверьки, они терпеливо ждали своего часа, чтобы выскочить и полоснуть по сердцу безжалостными когтями.

Паровоз протяжно загудел, подавая сигнал к отправлению. Вагон качнулся, и красные кирпичи вокзала Бирзулы медленно поплыли в бок.

– Я никогда сюда не вернусь, – с неожиданной для самого себя твердостью произнес Гирш. – Куда угодно, но только не сюда.

* * *

Одесса поразила его погодой. В Костроме еще вовсю стояла морозная зима, в Бирзуле и окрестностях снег уже сошел, а Одесса встретила высоким голубым небом и теплым весенним ветерком.

Проводник обтер желтые поручни вагона влажной тряпкой, вынес чемодан из купе Гирша и передал носильщику. Чемодан был пустым, парусиновый вещмешок почти ничего не весил, и Гирш сунул в него подобранный по дороге кирпич. Обзавестись чемоданом посоветовал Андреич.

– Важные господа без запасной одежды и нескольких смен чистого белья в дорогу не пускаются, – сказал он на прощание. – Не хочешь вызывать подозрений – купи чемодан.

Гирш медленно спустился на перрон, крепко сжимая руками поручни. Необходимости в том никакой не было, он мог запросто спрыгнуть, минуя и ступеньки и поручни, но овеществление мечты требовало ухватиться за нее покрепче.

Вежливо выслушав благодарственные напутствия проводника, он зашагал вслед за носильщиком.

Воздух в Одессе был иным. К обыкновенному духу вокзала, хорошо знакомому по Бирзуле, примешивался непонятный аромат. Смрад креозота, пропитавшего шпалы, угольную вонь паровозного дыма и кухонные амбре вокзального ресторана Гирш выделил сразу. Они тяжело лежали внизу, составляя основу, над которой витало что-то неуловимо-прекрасное. И лишь выйдя на привокзальную площадь, когда стены отрезали перронные запахи, он сообразил, что пахнет весной: набухающими почками, голубоватой дымкой, окутывающей нагретые молодым солнцем крыши, пробудившейся после морозной спячки землей.

– Куда везем? – в третий раз спросил начинающий терять терпение извозчик.

Гирш сунул в руку носильщика полтинник и по его мгновенно расплывшейся в благодарной улыбке физиономии понял, что опять переборщил.

– Давай на Нежинскую, – приказал Гирш, откинувшись на кожаные подушки. – Владимира Верховского знаешь?

– А кто ж его не знает? – вместо ответа спросил извозчик.

Лошадь бодро зацокала копытами по серой булыжной мостовой, и пролетка плавно закачалась на рессорах.

«Черт побери! – разозлится на себя Гирш. – Зачем я назвал имя?! Надо было говорить только про улицу. Теперь если будут меня искать, опросят всех извозчиков и выяснят…»

«Да ладно, – оборвал он сам себя. – Паспорта моего никто в поезде не видел. Искать среди пассажиров первого класса тоже не станут. Тем более опрашивать дорогих извозчиков. Для полиции я нищий приказчик из маленькой лавки. Место мое в третьем классе, а потом пешком. Вообще, кому придет в голову, что меня унесло из Москвы в Кострому, а из нее в Одессу. Перестань бояться собственной тени и дрожать, как овечий хвост».

Одессе, конечно, было далеко до Москвы, но по сравнению с Костромой и Бирзулой она радовала глаз. Пролетка неспешно катила по широким, обсаженным высокими деревьями улицам, мимо фасадов красивых домов, непохожих один на другой. По широким тротуарам дефилировала богато одетая публика. Вывески магазинов, в отличие от московских, были написаны на разных языках.

«Портовый город, – подумал Гирш. – Сразу видно!»

Скулы сводила зевота. В последние ночи спать почти не получилось. За неутомимой маетой с Манькой последовала бессонная ночь в Москве на Брянском вокзале. Гирш рассчитывал отоспаться в роскошном купе скорого поезда «Москва – Одесса», но сон почему-то не пришел. Гирш забылся только под утро и проснулся весь в поту с колотящимся сердцем.

По мере удаления от центра дома становились ниже, фасады грубее, а публика проще.

– Так вы родственник Верховскому или по делу? – вдруг спросил извозчик.

– По делу, – коротко ответил Гирш, на всякий случай решивший избегать расспросов.

– Заказчик, значит? – уважительно произнес извозчик.

– Значит, заказчик.

– И много у вас заказов?

– Не один и не два.

– О-о-о, таки нивроку заказчик!

В голосе извозчика Гиршу почудились нотки опасения. Когда пролетка остановилась возле подворотни с двумя черными тумбами по краям, Гирш, не говоря больше ни слова, выскочил на тротуар. Извозчик тут же уехал, а Гирш, прежде чем идти на встречу, решил немного разузнать о Верховском и заказах, пробуждающих почтительно-опасливые интонации.

Лучше всего было бы отыскать трактир. За чекушку местный завсегдатай мог бы выложить всю подноготную Верховского. Половина рассказанного оказалась бы враньем, ну и ладно, на то, чтобы составить общее представление, вранье тоже годилось. Но где же найти питейное заведение и куда девать чемодан?

Оглядевшись по сторонам, Гирш заметил на противоположной стороне улицы мальчишку. Тот сидел на черной тумбе у входа во двор и с интересом разглядывал незнакомца. Гирш поманил его пальцем, мальчишка вскочил, подтянул мешковатые штаны, одернул задравшуюся рубашку и тут же перебежал улицу.

– Хочешь немного заработать? – спросил Гирш.

– Почему нет?

– Возьми чемодан и отведи меня в трактир.

– Трактир? – удивился мальчишка. – А что вы держите за трактир?

– Место, где едят и пьют.

– Пьют вино?

– И водку тоже.

– Тогда вам нужна бодега. Так бы сразу и говорили. Ближайшая за углом.

Мальчишка подхватил чемодан и резво припустил по улице. Гирш поспешил следом.

«Бодега, – думал Гирш. – Никогда такого не слышал. Не иначе как моряки притащили это слово из заморских портов».

– Бодега, – прошептал он, словно пробуя на вкус новое слово. – Бодега!

Проходя мимо угловых окон дома, Гирш невольно заглянул внутрь. Тюлевая занавеска надежно отгораживала комнату от непрошеных взглядов. Между двойными рамами окон горбилась уже немного пожелтевшая вата, осыпанная блестками. От этой ваты, блесток и тюлевых занавесок исходила такая волна уюта и домашнего тепла, что Гирш невольно замедлил шаг.

Над ступеньками, ведущими в подвал, висела вывеска «Кецик твоего счастья».

Мальчишка указал рукой вниз – сюда.

– А что такое кецик? – спросил Гирш.

– Та вы чумной какой-то, – удивился мальчишка. – Русского языка совсем не знаете. Кецик – это шматок. – А бодега – винарка.

– Ладно, пошли, – улыбнулся Гирш. – Снеси чемодан вниз и найди место почище.

В длинном зале под низкими каменными сводами стояли деревянные столы и бочки, тоже служившие столами. Людей почти не было, но за стойкой монументально возвышалась буфетчица в белом фартуке и кокетливо сдвинутой набок несвежей крахмальной наколке.

– Шо будем? – спросила она, сверкнув золотым зубом.

– Чай с калачом, – ответил Гирш.

– Такого не держим.

– А что держите?

– С утра рекомендую молодое шабское, белое или красное.

– Шабское – это вино, что ли?

– Ну не крюшон же.

– Давайте стакан белого.

– А к нему что?

– А что есть к нему?

– Есть оливки греческие, маслины турецкие, есть рачки, есть свежая пшенка…

– Давайте маслины и оливки, – перебил ее Гирш.

Об этих экзотических кушаньях он читал в романах, но пробовать их самому еще не доводилось.

– Рачки возьмите, – посоветовал мальчишка. – Они тут крупные.

– И рачки, – сказал буфетчице Гирш, совершенно не понимая, о чем идет речь.

Он уселся в углу, рядом со столом, за которым дремал над пустым кувшином обтерханный мужичонка. Мальчишка, получив свой пятак, тут же умчался, а Гирш стал выжидать случай обратиться к мужичонке с вопросом. С любым вопросом, выбивающим затычку из бочки жаждущего вина красноречия.

Буфетчица поставила перед Гиршем кувшин, блюдце с зелеными плодами, похожими на крупные продолговатые бобы, и вторую тарелку с бобами похожего вида, но черными. Между ними она водрузила тарелку – с пунцовыми, исходящими паром крупными жуками или тараканами. Выросший на кошерной еде Гирш едва не подавился при виде насекомых.

– Это… что это такое? – с трудом выдавил он.

– Это, молодой человек, рачки, которые вы заказали, – снисходительно объяснила буфетчица.

– А это стакан вина? – спросил Гирш, указывая на полный кувшин.

– А вы думали, я таки стакан подам? – улыбнулась буфетчица, ставя перед Гиршем коричневую глазурованную кружку. – Стакан – то ж тилькы для первого слова.

– Спасибо. – Гирш поднял кувшин и отлил немного вина в кружку.

– Пейте себе на здоровьечко, – улыбнулась буфетчица и указала на тарелки ногтем, покрытым грубым красным лаком. – Зеленые – так то оливки будут, а черные – маслины. Грызите не журитесь, понравится – еще принесу.

Повернувшись к Гиршу монументальным задом, плотно обтянутым черным набивным сатином, она вернулась за стойку. Несмотря на внушительные габариты, двигалась буфетчица быстро, с кошачьей грацией.

Вино было кисловатым и некрепким, со вкусом солнца. Гирш осторожно подцепил вилкой оливку и разгрыз. Вкус оказался приятно солоноватым, отдаленно напоминающим моченые огурцы. Маслины были более экзотичными, но тоже вполне съедобными. Гирш отхлебнул еще из кружки и спросил соседа:

– Послушай, друг, а как едят этих рачков?

Сосед не отозвался и не изменил позы. Он сидел, упершись локтями в стол, и неотрывно глядел в пустой кувшин.

– Рачков не хочешь? – повторил Гирш.

– Та с ним без толку разговаривать, – произнесла буфетчица, возникшая из пустоты будто демон. – Он, как второй кувшин дососет, замирает чисто мертвяк. Может так полдня просидеть. Зырит в одну точку, и хоть бы хны. Так вы рачками интересуетесь?

– Да. Никогда такого не видел и сроду не ел.

– Я таки сразу поняла, что нездешний, – сказала буфетчица, усаживаясь напротив Гирша. – И откудова будете?

– Из Бирзулы.

– И где ж такое есть? – удивилась буфетчица.

– Полдня поездом по железке на Москву, – ответил Гирш, невольно попадая в тон буфетчице.

– Неблизкий свет, – хмыкнула та и взяла с тарелки крупного рачка. – Вот, поглядите, молодой человек, как с ними обращаются.

Оторвав рачку голову, она бросила ее на стол, засунула в рот половину туловища вместе с ножками и высосала внутренности. Гирша едва не стошнило.

– Нет, я такого не осилю, – сказал он, глядя на белые глазки креветки и растопыренные усы. – Ешьте сами. Я заплачу.

– Шо это вы такой вкуснятиной брезгуете?! – удивилась буфетчица, отправляя в рот еще одну креветку. – И давно в Одессе?

– Утром приехал, – ответил Гирш.

– Вот я и вижу, шо совсем свежий. По делам или отдыхать?

– Еще не решил. Зависит от обстоятельств.

– Ну какие еще обстоятельства могут быть у такого шикарного молодого человека? – заметила буфетчица, расправляясь с очередным рачком.

– Вы не знакомы с Владимиром Верховским? – спросил Гирш.

– А с кем я тут не знакома?

– Мне друзья порекомендовали к нему обратиться за советом и помощью. А я не знаю, кто он такой. Не хочется соваться к человеку, не понимая, к кому идешь.

– За советом к Верховскому? Почему нет. Этот поможет. Вижу, у молодого человека важные дела.

– Вовсе нет, – разозлился Гирш. Недомолвки и туманные намеки вокруг Верховского начали его раздражать. – Никаких дел, просто знакомый знакомых.

Он старался говорить ровно, но, видимо, не сумел сдержаться.

– Имейте терпение и слушайте сюда, – сказал буфетчица. – Владимир Верховский – владелец похоронной конторы. – Она сделала паузу и, подняв вверх палец с огненным маникюром, многозначительно повторила. – Похоронной конторы, молодой человек.

– Эка невидаль! – воскликнул Гирш. – Мало ли чем люди деньги зарабатывают.

– Штука состоит в том, что Верховский принимает заказы на погребение еще живых клиентов.

Гирш на мгновение оторопел, а потом задал прямой вопрос:

– Вы хотите сказать, что он сначала убивает, а потом хоронит?

– Упаси Боже! – вскричала буфетчица, воздевая руки. – Ничего подобного я не говорила.

– Тогда что означают ваши слова?

– То, что у Верховского клиенты сами собой умирают к назначенному сроку, – осклабилась буфетчица и поднялась со стула. – Расплатитесь, молодой человек. И советую вам сразу отправиться на отдых. С вашим характером, прямым, как угол дома, в Одессе не преуспеть.

Несмотря на кирпич, чемодан с вещмешком почти ничего не весил. Гирш медленно шел по улице, соображая, что делать дальше. Для революционера Верховский имел странную репутацию. В Москве люди такого типа не жили в благополучном центре города, а прятались на Хитровке. Видимо, прикормить московского урядника стоило куда дороже, чем в Бирзуле, поэтому они считались неподкупными. Скорее всего, в Одессе цены были доступными, и Верховский этим воспользовался.

Дойдя до входа во двор, возле которого его высадил извозчик, Гирш решительно вошел в подворотню. Потолок и стены были аккуратно покрашены желтым, проход замощен мелким камнем. Пройдя почти до конца подворотни, Гирш увидел на правой стене каменную рамку. Внутри на белом фоне красовались написанные черной краской фамилии жильцов. Пробежав глазами список, Гирш сразу заметил искомое: семья Верховских, квартира номер восемь.

Двор походил на лежащую букву П. Ворота находились в узкой верхней части буквы, слева и справа тянулись трехэтажные флигели, а четвертую сторону замыкали дровяные сараи. Посреди двора находился колодец из белого камня с чугунным воротом и черной деревянной ручкой. Колодец закрывала крышка, выкрашенная потрескавшейся белой краской.

Рядом с колодцем росло высокое дерево, его ветки были густо усыпаны набухшими зелеными почками. Под деревом стояла скамья со спинкой, а на ней удобно расположился старик в потертом коричневом пальто и новой замшевой кепке. Его смятое бледное лицо напоминало оберточную бумагу.

– Вы не подскажете, где тут восьмая квартира? – вежливо обратился к старику Гирш.

Тот молча отер тыльной стороной ладони узкие бесцветные губы и устремил на Гирша внимательный взгляд. Его глаза, издалека показавшиеся Гиршу пустыми, цепко ухватили фигуру пришельца.

– А кроме Верховского, вам больше никто не нужен? – спросил старик.

Гирш, осатаневший от одесской манеры отвечать вопросом на вопрос, не сдержался.

– Да, нужен. Император Николай Второй, самодержец!

– Тогда вы ошиблись адресом, – как ни в чем не бывало ответил старик. – Тут такие не проживают.

– А семья Верховских проживает?

– А куда им еще деваться?

– Так где же восьмая квартира?

– Видите вон то парадное? – Старик махнул рукой в сторону флигеля перед собой. – Второй этаж. За перила держитесь, лестницу недавно мыли, скользко.

Не обращая внимания на предупреждение старика, Гирш взбежал по мокрым ступенькам и остановился перед дверью с потемневшей от времени бронзовой цифрой восемь. В ответ на нажатие штырька где-то внутри квартиры едва слышно звякнул колокольчик.

Прошло несколько минут. Гирш уже хотел снова давить на штырек, как раздался звук отпираемого замка и дверь приотворилась. Сквозь узкую щель, разделенную на уровне груди блестящей металлической цепочкой, на Гирша холодно смотрела женщина.

– Вы к кому?

– К Владимиру Верховскому.

– По какому делу?

– Привез привет от старого друга.

– А-а-а…

Дверь захлопнулась, из-за нее послышался голос женщины:

– Верховский, это к тебе.

Спустя минуту дверь широко растворилась. На пороге стоял седой мужчина с наметившимся брюшком, оттопыривающим жилетку, и сияющей лысой головой.

– Вы кто? – без обиняков спросил он.

– Гирш. А вы Верховский?

– Предположим.

– Владимир?

– Таки он. И что теперь?

– Вам привет от дяди Лени.

– Не знаю такого. Еще что-нибудь? – спросил Верховский, намереваясь закрыть дверь.

– Дядя Леня просил передать, что ходики пошли, когда к ним привесили утюг.

Дверь остановилась.

– Весомые слова, – сказал Верховский, отодвигаясь в сторону. – Заходите.

Застекленная дверь в конце просторной прихожей вела в кабинет. Шкафы вдоль стен были набиты книгами, на большом столе у окна горками лежали папки и бумаги, скрепленные держателями в виде женской кисти. Верховский уселся в кресло с высокой деревянной спинкой и жестом предложил Гиршу место на стуле.

– Дядю Леню откуда знаешь?

– Был с ним в повстанческом отряде под Костромой. Он меня к вам и послал.

– И чем вы там занимались?

– Сжигали барские поместья. А добро крестьянам отдавали.

– Звучит неплохо. А вот чем ты там занимался? Лично ты.

– Что дядя Леня говорил, то и делал, – беззастенчиво соврал Гирш, которого начали раздражать эти расспросы.

Но Верховский не унимался.

– А что ты вообще умеешь делать?

– Могу шить и чинить обувь.

– Это хорошо. А что еще?

– Знаю английский язык.

– Ты, наверное, не заметил, но революцию мы делаем не в Англии.

Гирш разозлился.

– Идиш еще знаю. И арамейский.

– О! Арамейский это очень важно, – улыбнулся Верховский. – А стрелять ты умеешь?

Гирш вытащил из-за пазухи браунинг и направил на Верховского.

– Показать?

– Вот сейчас ты заговорил как человек, – довольно ухмыльнулся тот. – Приходилось пользоваться этой игрушкой?

– Я в Москве на Пресне баррикаду защищал, – ответил Гирш, не опуская оружие.

– Тогда должен знать, что если браунинг, как у тебя сейчас, стоит на предохранителе, то угрожать им бессмысленно, – спокойно продолжил Верховский.

– С предохранителя снять – одна секунда, – ответил Гирш.

– Но именно ее тебе может и не хватить. Расскажи, с кем на Пресне был знаком. И пистолет опусти, рука устанет.

– Я входил в боевую дружину Цыгана, Владимира Шензинова, – сказал Гирш, пряча браунинг. – Увы, уже покойного. А баррикаду защищал вместе с товарищем Петром. Фамилии не знаю. Это все.

– Как я погляжу, у тебя большие связи и славное боевое прошлое. Не зря тебя дядя Леня в Одессу отправил. Нам такие люди нужны. Документы у тебя есть?

Гирш достал и протянул Верховскому паспорт.

– Чистый? – спросил тот, не открывая.

– Что значит – чистый?

– Не в розыске?

– Нет. Я его никому не показывал, везде называл вымышленное имя. Мою фамилию никто не знает.

– Разумная предусмотрительность, – одобрил Верховский и пролистал паспорт.

– Караим, значит. Крымский?

– Нет, из Троков, под Вильной. Родители в Бирзулу переехали.

– Понятно. Неплохая работа. С именем только промахнулись, нет у караимов Гиршей. Ну да ладно. Дядя Леня тебя не просил еще что-нибудь передать?

Гирш вытащил из внутреннего кармана купленное в Костроме портмоне.

– Дядя Леня дал мне денег на дорогу и одежду. Чемодан тоже велел купить. Все, что останется, попросил передать вам на революцию.

Он протянул портмоне Верховскому. Тот вытащил деньги, пересчитал и довольно кивнул.

– Неплохо. Себе что-нибудь заначил?

– Нет. Дядя Леня ясно сказал – все, что останется.

– Верю. Глаза у тебя честные, – усмехнулся Верховский. – В революции трудно будет с такими глазами.

Он вложил десятирублевую ассигнацию в портмоне и вместе с паспортом протянул Гиршу.

– Возьми. На первое время.

– Спасибо, – Гирш взял паспорт, существенно отощавшее портмоне и вернул в карман.

– Ты мне нравишься, – сказал Верховский. – Могу взять в дело. Хочешь участвовать в эксе?

– В чем? – переспросил Гирш.

– Экспроприация частной собственности. То, чем ты занимался под Костромой с дядей Леней. Только изымаем мы ее не у помещиков, а у буржуев: у разжиревших на рабочей крови заводчиков, у богатых купцов, грабящих вдов и сирот, у биржевых спекулянтов и прочей шушеры. Деньги идут на финансирование подпольной деятельности партии. Себе берем только на проживание. Ты согласен?

– Конечно! – вскричал Гирш.

– Вот и чудно. Я отведу тебя на конспиративную квартиру. Придешь в себя, осмотришься, одежку переменишь. В таком виде тебя каждая собака запомнит. А революционер должен быть незаметным.

– Это дядя Леня велел так нарядиться, чтобы проехать без подозрений.

– Ну, что было, то прошло. Теперь у тебя другое время начинается, другие правила и другая одежда. Хотя… – Верховский на секунду замолк. – Знаешь что, пока ничего не меняй. Твой шик сыграет нам на руку в ближайшем эксе. Пошли.

Он встал и через стол протянул Гиршу руку.

– Добро пожаловать, товарищ.

Гирш протянул в ответ свою руку и осторожно обхватил пальцами ладонь Верховского.

Улицы, по которым Верховский вел Гирша, образовывали двухэтажные и трехэтажные дома. У всех были аккуратно покрашенные фасады – розовые, желтые, коричневые, терракотовые; ворота из замысловатого чугунного литья глядели наособицу. Непонятного предназначения чугунные тумбы чернели у входов в подворотни. Чисто вымытые окна, с тюлевыми занавесками или шторами из плотной ткани, дышали уютом. Ни в Бирзуле, ни в Москве, ни в Костроме вид домов на улицах не вызывал у Гирша ощущения покоя и устроенности.

По дороге Верховский не скупился на указания.

– Запомни адрес – улица Провиантская, дом восемь. Хозяйку зовут Маруся. Душевная дама, работает в бане по соседству. Ты ее ни о чем не расспрашиваешь и ничего сам не рассказываешь. Чем меньше вы будете знать друг о друге, тем здоровее для дела. Из дому не выходи. Если что понадобится, попроси Марусю, она купит и принесет. Мне нужно, чтобы в Одессе твое лицо было абсолютно новым.

Табличка с номером восемь висела на воротах, выкрашенных в черный цвет. В отличие от других ворот на Провиантской, они были сделаны не из затейливого литья, а из плотно пригнанных листов железа. В левой створке ворот виднелась калитка, тоже из листов. Разглядеть, что происходит внутри, не было ни малейшей возможности.

Верховский постучал костяшками пальцев по калитке.

– Та-та-та-та, – пропел он в такт стуку. – Узнаешь?

– Что узнаю? – уточнил Гирш.

– Лейтмотив судьбы, пятая симфония Бетховена.

Гирш недоуменно пожал плечами.

– Понятно, – усмехнулся Верховский. – Тогда запоминай, как стучать. Иначе долго не откроют.

Словно в подтверждение его слов, за воротами послышались шаги, проскрипел засов и калитка отворилась.

– Гостя тебе привел, – сказал Верховский полной черноволосой женщине у входа.

Ее прищуренные глаза на темном лице смотрели настороженно, крылья маленького острого носа подрагивали, словно принюхиваясь.

– Привел, так заходите, – сказала она, отходя в сторону.

За воротами оказался маленький дворик с двумя расположенными друг против друга флигельками в три окна. Посередине белел колодец, над ним покачивались протянутые от стены к стене веревки для сушки белья.

– Надолго гость? – спросила Маруся, заперев калитку.

– Еще не знаю, – ответил Верховский. – Пока на пару недель, а там видно будет.

– Для меня пара недель – это надолго, – отрезала Маруся. – Звать тебя как, молодой человек?

Гирш открыл рот, чтобы ответить, но Верховский опередил:

– Германом парня кличут. Из Вильны только приехал, совсем свежий. Ты уж присмотри, чтобы устроился как надо.

– А шо тут присматривать? – удивилась Маруся. – Жить будет тут. – Она указала пальцем на дверь флигелька за спиной Гирша. – Если что надо – пусть ко мне стучит. – Ткнула рукой в сторону флигелька на противоположной стороне. – Звать меня Марусей, можно Марой для краткости. Кушать где будет?

– Кушать здесь, – решительно произнес Верховский. – Все здесь. На улицу не высовываться.

– Шо, даже в баню с дороги? – удивилась Мара.

– В баню ладно. Там туману много, пусть попарится.

– У меня нет сменной одежды, – вмешался Гирш. – Никакой. И полотенца тоже.

– Белье я тебе куплю, – сказала Мара, смерив его оценивающим взглядом. – А твое где?

– Нет у меня белья, – развел руками Гирш.

– Вот это по-нашему, – улыбнулась Мара. – В новую жизнь с новыми вещами.

– Мне пора, – сказал Верховский, поворачиваясь к воротам. – Завтра зайду. Попарься, выспись, отдохни. О делах – потом.

Маруся задвинула щеколду на калитке, повернулась к Гиршу и строго произнесла:

– Сразу тебя остерегаю, хлопчик, шоб никаких глупостей.

– Что ты имеешь в виду? – зарделся Гирш, хотя немедленно понял, о чем идет речь.

– Вон, у тебя даже уши покраснели, – засмеялась Мара. – Понял, значит, за какие глупости толкую.

– Да у меня и в голове… – начал Гирш, но Мара его перебила:

– Все вы одно говорите, а потом обижаетесь, когда синяки на морде остаются. Ладно-ладно, это я на всякий случай. Вижу, ты хороший. Иди к себе, я чай принесу. Не завтракал еще?

– Нет. Прямо с поезда.

– Ты сейчас чайком с сушками подкрепись. А покушаешь после баньки. Иди-иди.

Гирш не стал выяснять, что в Одессе называют сушками, вошел во флигель, опустил чемодан на пол и осмотрелся. Прихожая с вешалкой, просторная гостиная с дешевой обстановкой, уютная спальня. На окнах тюлевые занавески, между двойными рамами – вата, обсыпанная блестками. Хорошо! Гирш развел руки и глубоко вдохнул, еще не зная, что этот флигель станет его домом на ближайшие три года.

Спустя четверть часа Мара принесла поднос со свежезаваренным чаем в пузатом сине-белом чайничке и блюдо с маленькими баранками.

– Угощайся себе на здоровье, Герман, сушки еще теплые, – сказала она, опуская поднос на стол.

«Все у вас не как у людей, – с трудом удержался от восклицания Гирш. – Вместо трактира – бодега, вместо баранок – сушки, вместо ответов – вопросы. А где это – у людей?» – вдруг спросил он себя и не нашел, что ответить.

– После чаю иди, хлопчик, в баню, – сказала Мара. – Она в шестом номере. Я сейчас сбегаю за бельем и сразу на дежурство. Там тебе все и передам.

Гирш вытащил из портмоне ассигнацию и протянул Маре.

– Куда столько? – удивилась она.

– У меня других нет.

– Ладно, разменяю и дам сдачу. Пей.

Через полчаса, сидя голым на горячей каменной лавке и с трудом различая фигуры через наполнявший баню пар, Гирш пытался понять, что происходит.

«Вот так сходу брать незнакомца на боевое задание? Выглядит подозрительно. Скорее всего, это проверка вроде Сашкиной. Ну, второй раз меня так не купить, шишку набил, до сих пор побаливает».

Он опустил ладонь в шайку, наполненную горячей водой, и пошевелил пальцами.

«И этот восьмой номер. Верховский живет в восьмом номере, Маруся тоже. Случайное совпадение или.… Впрочем, какая разница, что это меняет?»

Гирш засунул в шайку вторую руку, наслаждаясь теплом.

«Ну, вот я и осуществил мечту детства. Проехал на скором „Одесса – Москва“ до Москвы, потом на „Москва – Одесса“ до Одессы. Принесло ли это мне счастье? Нет, лишь добавило забот и беспокойства. Похоже, что жизнь только из них и состоит. И даже если тебе кажется, что сейчас счастлив, это просто редкие мгновения затишья, переход от одних забот к другим».

«А был ли я счастлив? – спросил себя Гирш. И тут же ответил: – Только не в Бирзуле. Вся моя жизнь там была сплошным ожиданием, с мыслями и мечтами о будущем. Я не жил, а готовился к Москве. А в Москве… Наверно, были минуты с Настей, которые можно назвать счастливыми. Несомненным счастьем были лекции Красницкого. И поцелуй Даши, пожалуй, тоже. Кострома? Ох, Манька, Манька!»

Он вспомнил их прощание на рассвете, запустил ладони в шайку и принялся плескать горячей водой в лицо.

Манька не дала ему спать всю ночь и ушла незадолго до рассвета. Гирш привел себя в порядок, проверил вещмешок и стал дожидаться скрипа полозьев по снегу. В ночной тишине, окутавшей Мазалово, был слышен самый тихий звук, не говоря уж о всхрапывании лошади, тащившей сани.

Когда ему показалось, будто он слышит долгожданный скрип, дверь отворилась и Манька бесшумно впорхнула на сеновал.

– Не спишь? – шепотом спросила она, прижимаясь к Гиршу всем телом.

– Нет, жду саней.

– Они за плетнем, можно идти.

Гирш попробовал высвободиться из ее объятий, но Манька обхватила его еще крепче и жарко зашептала, приставив свои губы к самому его уху:

– Позовешь – пойду, куда бы ни позвал. Скажешь подождать – буду ждать, пока не вернешься. А если поцелуешь и попрощаешься – буду помнить с благодарностью. И с любовью, – добавила она после короткой паузы.

Разрыв с Настей научил Гирша многому. Взяв в ладони Манькину голову, он еще раз приник к распухшим за ночь губам.

– До свидания, Манечка. Спасибо тебе за все.

– Тебе спасибо, миленький. Никогда тебя не забуду.

Гирш вскочил с лавки, подхватил за обе ручки шайку и опрокинул себе на голову. Поток горячей воды сначала оглушил, а потом приятно согрел.

Медленно, боясь поскользнуться на мокром полу, Гирш прошел в угол, где из стенки торчали два больших медных крана. Открыв сначала кран с холодной водой, а потом с кипятком, он наполнил шайку и снова опрокинул ее на себя. После третьей шайки он вернулся на лавку и, опершись на каменную спинку, погрузился в блаженное созерцание.

Клубы пара свивались в причудливые завитки, сквозь которые с трудом пробивались голоса моющихся. Мир остался по другую строну пара, а там, где сейчас находился Гирш, было тепло и безопасно.

– Самое время подумать о том, как быть дальше, – прошептал Гирш.

Невольно двинув рукой, он задел пустую шайку, и та, скользнув по лавке, неприятно пискнула, точно попавший в беду суслик. Гирш сразу вспомнил Дашу, и его сердце вдруг снова наполнилось обидой и гневом.

Он с удивлением прислушался к себе. Еще вчера ему казалось, будто все, связанное с Москвой, отодвинулось, растаяло в тумане новых событий. И вот теперь, когда он остался один на один с собой, оказалось, что обида и боль никуда не исчезли, а притаились до времени в глубине сердца, прикрытые пеленой ежеминутности.

Высокие слова о революции, о всходящем над Россией солнце свободы, о защите народа от гнета самодержавия всплыли в его памяти, словно он слышал их только вчера.

«Но ведь это и в самом деле было недавно, – сообразил Гирш. – Просто за несколько месяцев слишком многое успело произойти».

– Что делать дальше? – снова прошептал Гирш. И теперь уже с уверенностью ответил на свой вопрос: «То, что делаю. Я иду по правильной дороге. И пусть она не прямая, но точно ведет туда, куда надо».

Он посидел еще немного, а затем, как бы подводя итог размышлениям, твердо: «А ведь получается замечательно! Одесса – второй город моей мечты. В Москве я уже побывал, да еще как побывал! Настал черед пожить в Одессе».

Вспомнив, зачем он пришел в баню, Гирш взял полученные от Мары мочалку и мыло и с наслаждением принялся счищать с себя Кострому и Мазалово.

На выходе из бани его поймала Маруся.

– Куда ж ты ломишься, хлопчик? – сказала она, бесцеремонно ловя его за рукав. – Любишь замок целовать? Погодь еще малость, пока солнце его нагреет.

– Ты это о чем? – удивился Гирш.

– Дома никого нет, – пояснила Мара, протягивая ему несколько ассигнаций и связку ключей. – Вот сдача – девять рублей. А вот ключи – большой от калитки, а с круглой дужкой – от твоей хибары.

– Ой! – хлопнул себя по лбу Гирш. – Ну конечно! Как я не сообразил!

– Тебе, вижу, пар в мозги ударил, – улыбнулась Мара. – Побанился от души, как большой. Обед найдешь на столе. Поешь – и айда отдыхать.

– Спасибо, Мара! – Гирш взял связку и поспешил домой. Он вдруг почувствовал, насколько проголодался.

На столе, в супнице, заботливо укутанной одеялом, он обнаружил горячий борщ, а в казанке курицу. Нарезанный черный хлеб, заботливо прикрытый полотенцем, лежал на дощечке возле солонки рядом с головкой крупного чеснока. Гирш налил борщ в тарелку, натер горбушку чесноком и солью, откусил и хлебнул борща. Вкусно было до безумия!

Спустя полчаса он уже спал мертвецким сном, не слыша, как вернувшаяся вечером из бани Мара тихонько собрала посуду.

Гирш проснулся от дуновения холодного воздуха. В открытую форточку залетал утренний ветерок и, отодвигая занавеску, щекотал щеку. Гирш потянулся и с удовольствием ощутил, как бодрость и свежесть наполняют тело.

Он вскочил с кровати, умылся и, натянув одежду, принялся искать самовар. В Москве он привык начинать утро с чашки горячего чая. Увы, ни самоваром, ни другими принадлежностями для чаепития тут даже не пахло.

Гирш отворил дверь, чтобы пойти к Маре узнать про чай, и увидел стоящий на крылечке поднос. Половину подноса занимало расшитое малиновыми петушками полотенце, скрывающее какой-то выпуклый предмет, а на второй половине красовался глиняный кувшин с крышкой. В кувшине оказалось свежее молоко, а под полотенцем еще теплый каравай. Пахло от него так, что рот Гирша тут же наполнился слюной.

Он подхватил поднос, чуть не бегом вернулся на кухню и тут же принялся завтракать. М-м-м, до чего это было вкусно! Гирш уписал половину каравая и почти опустошил кувшин, когда через форточку донесся стук в ворота.

– Та-та-та-та!

«Лейтмотив судьбы», – вспомнил Гирш и, засунув в руку в карман, вытащил связку ключей. Ключи звякнули, а Гирш усмехнулся: «Зачем мне его запоминать? Марин лейтмотив звучит лучше».

Калитка заскрипела. Гирш подошел к окну, отогнул край занавески, чтобы остаться незамеченным, и поглядел во двор. Мара придерживала калитку, пропуская Верховского, а следом за ним… Гирш с трудом сдержал крик изумления… следом за Верховским, изящно раскачиваясь, во двор вошла Тирца. Одетая как одесситка, в кокетливо сдвинутой на бок соломенной шляпке.

– Но этого не может! – прошептал Гирш. – Как Тирца оказалась в Одессе? Откуда взяла дорогую одежду? Когда научилась так изящно ходить?

Мара что-то сказала Верховскому, указав рукой на крыльцо, тот улыбнулся и направился к флигелю. Тирца пошла следом, а Маруся принялась запирать калитку.

Гирш впился глазами в девушку и, когда та прошла мимо окна, облегченно вздохнул. Это была не Тирца, совсем не Тирца, теперь он не понимал, как мог так ошибиться. Нет, что-то общее, несомненно, присутствовало: похожие черты лица, цвет волос, хрупкая фигурка. Самое общее сходство, но не более того.

– Просто все еврейские девушки немного похожи одна на другую, – прошептал Гирш и пошел открывать.

– Я вижу, ты уже неплохо покушал! – вместо приветствия воскликнул Верховский, переступая порог. – Тогда таки сразу к делу. Или есть возражения?

– Нет возражений, – ответил Гирш.

Верховский обернулся и сделал рукой приглашающий жест.

– Заходи, Бася, познакомься со своим женихом.

Девушка вошла, стуча каблучками, и, мило улыбнувшись, сказала:

– Доброе утро. Не принимайте это всерьез, мы жених и невеста только на сегодня. Для выполнения задачи.

– Ну, на твоем месте я бы не зарекался, – захохотал Верховский. – Вон какой видный парень! Один костюм чего стоит! Чем не жених?

Бася не ответила, прошла в комнату и села на стул. Гирш и Верховский уселись рядом.

– А теперь серьезно, – Верховский резко изменил тон. – К эксу намечена ювелирка Мюльбрюнера. Шикарный магазин в двадцать восьмом номере на Полицейской улице. Шикарный, и поэтому не для всех: простой публике в него ходу нет.

– Почему? – удивился Гирш.

– Мейнгард Генрихович – человек осторожный. Абы кому дверь не открывает. Вот тут твой роскошный костюмчик и пригодится. Ты – жених, пожаловал с невестой покупать свадебный подарок. Подарок знатный, надо, чтобы Мюльбрюнер открыл шкафы с самыми дорогими вещами.

– А разве их и так не видно? – удивился Гирш.

– Нет, Мюльбрюнер тертый лис, не раз грабленый. В его магазине все стены в шкафах, и в каждом полно брюликов. Но большая часть – липа, которую с лету не отличишь от настоящей. Так он от воров бережется. Самое видное да красивое на прилавках – залипуха. Грабили его не раз и не два, и все без толку – тащили туфту. Поэтому надо точно вызнать, где он держит настоящие драгоценности. Вот этим ты, Герман, в своем дорогом костюмчике, да с красавицей невестой сегодня и займетесь.

Верховский вытащил из внутреннего кармана толстую пачку ассигнаций.

– Покупать ничего не нужно. Найди способ показать деньги, чтобы хитрый немец поверил в серьезность клиента. Бася, ты будешь изображать жеманную девицу, которой все не нравится. Пусть Мюльбрюнер постарается угодить богатому покупателю и вытащит что получше. А вы оба глядите и мотайте на ус.

– У меня нет усов, – улыбнулась Бася.

– У меня тоже, – поддержал ее Гирш.

– Мотайте на что хотите, – отрезал Верховский, – но узнайте, где хранятся настоящие бриллианты. Все понятно?

– Понятно, – ответил Гирш, а Бася лишь чуть качнула полями шляпки.

– Магазин открывается в десять. Пока дойдете, как раз время и будет.

– Нехорошо к самому открытию, подозрительно, – сказала Бася.

– Хорошо! – не согласился Верховский. – Тебе, невестушка, страсть как хочется бриллиантовые сережки нацепить и кулончик на шею. Спать из-за этого не могла спокойно.

– Мне такое трудно представить, – возразила Бася.

– Ты уж постарайся, солнце, войди в роль, – поднялся со стула Верховский. – И вот еще что. – Он ткнул пальцем в щегольские штиблеты Гирша. – Обувку почисть, для немца она – лицо мужчины.

На углу Провиантской и Тираспольской Бася взяла Гирша под руку.

– Показать тебе, где чистят лицо? – спросила она с улыбкой.

Гирш машинально провел пальцами свободной руки по щеке, а потом хлопнул себя по лбу.

– Ну конечно!

– В Одессе говорят – «или!» – поправила его Бася.

– Или что? – уточнил Гирш.

– Без «что», просто – «или». То есть ты согласен, да еще как. Ферштейн?

– Или! – вскричал Гирш.

На Тираспольской площади чистильщик вернул обуви первоначальный блеск.

С Басей под руку Гирш перешел улицу и двинулся вдоль витрин первых этажей Преображенской.

– Тебе так идет этот костюм и сияющие туфли, – вдруг сказала Бася, прижимая локтем руку Гирша к своему боку.

Это было неожиданно и очень приятно. Гирш тоже чуть прижал руку девушки и ласково взглянул на нее.

– Не воображай, – тихо произнесла Бася. – Я вхожу в роль. И вообще, посмотри направо.

Гирш повернул голову и увидел, что они оказались возле полицейского участка. Стоявший у входа красномордый жандарм смерил их оценивающим взглядом и, не найдя ничего привлекающего внимание, перевел глаза на других прохожих.

– Это Полицейская, – сказала Бася спустя несколько минут, когда они дошли до угла. – Отсюда до магазина рукой подать. Придем слишком рано, еще до открытия. Давай сделаем круг через «Пассаж».

– Через что? – переспросил Гирш, услышав незнакомое слово.

– Увидишь и сам все поймешь, – лукаво улыбаясь, ответила Бася.

С каждым пройденным шагом улица становилась все привлекательнее. Слева открылся сквер с фонтаном, собором и каким-то памятником вдалеке за деревьями. Дома поднялись выше, витрины стали богаче. За парком высился огромный дом с башенками, колоннами, скульптурами на крыше и фасаде, богато украшенном лепкой.

– Да тут у вас прямо Тверская! – удивился Гирш и сразу осекся.

О московском прошлом надо было молчать. Бася, конечно, свой человек, но женщины болтливы, расскажет подруге про нового знакомца-москвича, и пойдет гулять слух, пока не докатится до опасных ушей.

– Не знаю, где это, – ответила Бася. – Я, кроме Гайсина и Одессы, нигде не бывала.

– Так ты из Гайсина? – с облегчением спросил Гирш.

– Ну да.

– А я думал – одесситка.

– Если бы!

– А тут как оказалась?

Вместо ответа Бася тяжело вздохнула.

– Извини, если напомнил о чем-то плохом, – сказала Гирш.

– О чем-то? Да вся моя жизнь в Гайсине была сплошным мучением! – воскликнула Бася. – Ты даже не представляешь, что это за дыра. Время там течет в два раз медленнее, чем в Одессе. Зима никогда не кончается, пыльное лето длится бесконечно, а от весенней грязи и осенней распутицы можно сойти с ума! У нас недавно проложили узкоколейку на Житомир, я приходила на станцию, смотрела на вагоны и плакала без остановки. Мечтала выбраться из Гайсина хоть куда-нибудь. Хоть куда-нибудь! А получилось в Одессу.

– Как получилось? Расскажи, а?! – выдохнул Гирш, потрясенный признанием Баси.

Ее жизнь и мечты до оторопи походили на его собственные, и ему страстно захотелось узнать, как девушка смогла вырваться из круга семьи и общины.

– Просто повезло, – ответила Бася. – Маминой тете помощница понадобилась. Она знатная одесская портниха, но годы идут, сил все меньше. Я как узнала, уже не помню, что сделала: в ножки падала, слезы горькие лила, умоляла, рыдала и требовала, но в конце концов родители меня отпустили. Только потому, что к родной тете, а иначе – сам понимаешь. А ты, Герман, откуда?

– Я из Вильны, – ответил Гирш.

– О, кто про Вильну не слышал! Красивый город?

– Очень!

– Но «Пассажа» у вас точно нет. – Бася указала на вход в дом, больше напоминающий высокую арку.

Гирш остановился и, задрав голову, осмотрел фасад четырехэтажного здания, поражающего роскошью отделки.

– Да-а, тут есть на что поглядеть!

– Ты еще внутри не был.

Гиршу показалось, будто он попал во дворец. Длинную широкую галерею между роскошными особняками накрывала стеклянная крыша, мраморный пол блестел, словно речной лед. Стены между сияющими стеклами витрин украшали колонны, скульптуры, лепка. И все это было новым, покрытым свежей краской.

– А вечером тут вообще красота, глаз не оторвать, – похвасталась Бася, довольная изумлением Гирша. – В «Пассаже» своя электрическая машина, так что все залито светом, и не просто так, а чтобы выделить самые красивые места. Прямо как в сказку попадаешь.

– Может, тебе выйти замуж не за меня, а за «Пассаж»? – пошутил Гирш.

– Если сделает предложение – серьезно задумаюсь, – засмеялась Бася. – А ты решил прислушаться к совету Верховского?

– Не воображай, – улыбнулся Гирш. – Я вхожу в роль.

Они прошли до конца, любуясь на красочные витрины, и повернули под прямым углом в продолжение галереи.

– А кто живет в этих домах? – спросил Гирш, указывая на окна второго и третьего этажей. – Наверное, весьма состоятельные люди.

– Это гостиница, – ответила Бася. – Но действительно для богатых. В Одессе таких гостей хватает.

– Да, нам тут никогда не жить и даже не работать, – заметил Гирш, беря Басю под руку.

– А ты бы хотел?

– Я? Что мне тут делать?

– Мы ведь тоже богатенькие, не забыл? Идем покупать бриллианты.

– Точно! – Гирш опять хлопнул себя по лбу.

Перед дверью в магазин Мюльбрюнера они оказались в начале одиннадцатого. Чья-то усатая физиономия появилась в окошке и внимательно осмотрела их через стекло. Дверь бесшумно отворилась. Рослый, круглоголовый приказчик, загородивший проем, статью напоминал силача из цирка, и его закрученные вверх усы были точной копией усов Ивана Поддубного.

– Доброе утро. Что бы вы хотели у нас купить?

– Бриллиантовые серьги для моей невесты, – с важностью произнес Гирш.

– И кулон, тоже бриллиантовый, – добавила Бася.

– И кулон, – согласился Гирш.

– Прошу. – Приказчик отошел в сторону, пропуская покупателей в магазин.

Магазин оказался сравнительно небольшим, длинный застекленный прилавок занимал большую его часть. Вдоль стен, как и рассказывал Верховский, возвышались солидные дубовые шкафы, в торце комнаты виднелась обитая черной кожей дверь. За прилавком стоял широкий, с гладко выбритым лицом, обстоятельный мужчина. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, светлый чесучовый костюм застегнут на все пуговицы. Всем своим видом мужчина напоминал основательно начищенную серебряную ложку.

– Итак, молодые люди, – негромко произнес мужчина, – что привело вас в мой магазин?

– Нам сказали, – медленно и важно начал Гирш, – что красивые сережки можно купить только у Мейнгарда Генриховича. Я хочу сделать подарок своей невесте.

– Это действительно так. Пожалуйста, выбирайте. – Мюльбрюнер указал на прилавок. – Здесь можно отыскать красивые вещи на любой вкус.

Бася и Гирш сделали вид, будто не понимают, что речь не идет о настоящих драгоценностях, и принялись оживленно выбирать. Прикладывая сережки к уху, Бася сначала смотрелась в стоящее на прилавке круглое зеркало на ножке, а потом спрашивала Гирша:

– Ну как, милый, лучше эти или предыдущие?

Мюльбрюнер терпеливо подавал ей новые и новые образцы, не пытаясь повлиять на выбор. Спустя четверть часа Бася остановилась на очень милых золотых сережках, с маленькими сияющими камушками в середине.

Гирш достал из кармана пачку денег:

– Сколько мы вам должны?

– Девять рублей, – сказал Мюльбрюнер.

– Всего? – удивилась Бася. – Я не знала, что бриллиантовые сережки такие дешевые.

– Золото не самоварное, подлинное, а вот бриллианты – нет, – сказал Мюльбрюнер. – Правда, увидеть это может только специалист. Поэтому для всех они – настоящие.

– Никаких подделок! – вскричал Гирш. – Я покупаю невесте подарок на свадьбу! Мы начинаем создавать фамильные драгоценности! Даст Бог, через много лет жена передаст их нашей дочке, а та внучке. Серьги должны быть только с бриллиантами!

– Скажите, а вот эти тоже ненастоящие? – спросила Бася, нагибаясь над прилавком и указывая пальцем на драгоценности, выставленные в шкафу со стеклянными дверцами. – Может быть, там посмотрим?

– Одну минуту, милая девушка. – Мюльбрюнер подошел к соседнему шкафу без стеклянной витрины, вытащил из кармана ключик, отпер замок и приоткрыл одну створку.

– Ой-ой! – испуганно воскликнула Бася. Ее шляпка слетела с головы и заскользила по прилавку.

Бася упала грудью на стекло и, перегнувшись, успела поймать шляпку.

– Какая же я неловкая, – с укоризной произнесла она, водружая шляпку на место. – Милый, ты женишься на растяпе!

– Ничего-ничего, – улыбнулся Гирш. – Мне нравится твоя рассеянность. Благодаря ей в нашей семье я стану незаменимым.

Они дружно рассмеялись. Мюльбрюнер, тоже улыбаясь, положил перед ними две плоские коробки, обтянутые лиловым бархатом.

– Тут все настоящее, выбирайте.

Он открыл коробки, и Бася, вскрикнув, зажала себе рот рукой.

– Боже, какая красота! – сказал она, опуская ладонь. – Невозможно даже представить, что такое существует на свете.

Мюльбрюнер с довольным видом принялся рассказывать о серьгах: из чего они сделаны, какого размера бриллианты в каждой. Прервав его объяснения, Бася указала на сережки, напоминавшие те, которые она выбрала из поддельных.

– У вас хороший вкус, – одобрительно произнес Мюльбрюнер. – Эти сережки делал сам Рухомовский.

Бася приложила серьги к ушкам.

«Мюльбрюнер не прав, – подумал Гирш. – Не нужно быть специалистом – разница бросается в глаза. Настоящие брильянты сияют и переливаются, а поддельные просто блестят».

– Тебе нравится? – спросила Бася у Гирша.

– Очень! Берем?

– Берем!

Гирш снова извлек из внутреннего кармана пачку денег.

– Сто пятьдесят рублей, – сказал Мюльбрюнер.

Бася изменилась в лице.

– Сколько-сколько? – изумленно воскликнула она.

– Сто пятьдесят рублей, – повторил Мюльбрюнер.

– Извините, мне нужно поговорить с женихом, – сказала Бася.

Отведя Гирша в угол магазина, она повернусь спиной к Мюльбрюнеру и заговорила шепотом, но достаточно громким для того, чтобы каждое слово доносилось до ушей хозяина магазина.

– Милый, я страшно тебе признательна за желание сделать мне дорогой подарок, но эта трата выглядит совершенно безрассудной.

– Что ты имеешь в виду? – таким же громким шепотом ответил Гирш.

– Мы не можем потратить на сережки половину всех наших денег. Они пригодятся для более полезных вещей.

– Но ты ведь уже выбрала!

– Давай купим сережки с поддельными бриллиантами. Первые, которые я выбрала. Они тоже очень красивые.

– А как же фамильные драгоценности? Фальшивые бриллианты не оставишь дочери!

– После свадьбы, когда все устроится, посмотрим на наши возможности и решим.

– Но мне так понравились эти сережки!

– Милый, если ты меня любишь, сделай, как я прошу. Это будет ценнее самых красивых бриллиантов.

Когда они повернулись к прилавку, Мюльбрюнер уже закрывал шкаф.

– Вот ваш выбор, – он положил перед Басей сережки с поддельными бриллиантами. – Наденьте их прямо сейчас, сделайте приятное вашему жениху.

Благодарно улыбнувшись, Бася подошла к зеркалу и стала вдевать сережки. Гирш протянул Мюльбрюнеру деньги.

– Замечательный выбор, – сказал тот. – Поздравляю.

– Да, сережки очень красивые.

– Я не о сережках, – Мюльбрюнер показал глазами на Басю. – Вы нашли настоящий бриллиант.

Выйдя из магазина, они молча дошли до угла Екатерининской, и лишь тогда Бася начала негромко говорить.

– Он футляры доставал из боковых стенок шкафа. Там потайное хранилище. Пришлось специально уронить шляпку, чтобы перегнуться и посмотреть.

– Это я понял, – сказал Гирш. – Все прошло очень гладко, ты молодец!

– Ты тоже. – Бася чуть прижала его руку. – Сейчас надо продать сережки и вернуть деньги Верховскому.

– Не надо, это мой подарок. Я заплатил из своих.

– С какой стати ты делаешь мне подарки? – удивленно вскинула брови Бася.

– Раз уж так получилось… Сережки тебе действительно очень идут.

– Я не могу просто так принять от тебя подарок, – возразила Бася.

– А, так ты ждешь предложения руки и сердца?!

– Вот еще, – она фыркнула от смеха. – Что я буду делать с твоей рукой и тем более сердцем?! Оставь их у себя.

– А ты оставь у себя сережки.

– Тьфу, вот же пристал! – воскликнула порозовевшая от удовольствия Бася. – Ну ладно, тогда я тебе тоже что-нибудь подарю, и будем квиты.

– Уже договорились, – немедленно согласился Гирш.

Случай представился немедленно. Через несколько минут взгляд Гирша скользнул по витрине книжного магазина и остановился на зеленой обложке солидного тома с тисненой золотом надписью: Walter Scott Ivanhoe. Гирш замер как вкопанный.

– Что ты увидел? – спросила Бася, удивленная внезапной остановкой.

– «Айвенго» Вальтера Скотта, – пробормотал Гирш. – Я столько слышал об этом романе, а в руках держать не доводилось.

– Ты умеешь читать по-английски? – удивилась Бася.

– Да, умею.

– Так ты закончил гимназию в Вильне, если знаешь английский.

– Нет, я самоучка. Просто нравится этот язык.

– Хочешь прочитать роман?

– Конечно! – вскричал Гирш, сразу догадавшийся, к чему клонит Бася. – Только я заплачу за него сам.

– Возражения не принимаются! – Бася погрозила ему пальцем. – Это мой подарок. Пусть не роскошный, но зато такой, как тебе нравится.

Книжка стоила пятьдесят пять копеек, ее завернули в рисовую бумагу и вручили Гиршу.

Перед тем как свернуть на Преображенскую, Гирш решился задать вопрос.

– Скажи, Бася, как, по-твоему, когда наш друг воспользуется добытыми сведениями?

– Кто это может знать? – негромко ответила Бася. – Но в любом случае не раньше, чем через пару недель.

– Почему так?

– А чтобы Мюльбрюнер забыл про нас с тобой. И никак не увязал наше посещение его магазина с тем, что произойдет. Я это точно знаю.

– Откуда? – удивился Гирш.

Бася огляделась по сторонам и, увидев, что рядом никого нет, начала рассказывать:

– Я так делаю с моей тетей. Полина Эрнестовна обшивает богатые семьи Одессы. Поселяется у них в квартире на три-четыре недели и шьет на всех. А я высматриваю и, если есть что взять, сообщаю нашему другу. Так вот, на дело идут не раньше, чем через две недели после того, как мы съезжаем. И то, если приспичит, а обычно позже. Много позже.

– Твоя тетя догадывается?

– Ну что ты! – Бася замахала свободной рукой. – Никто не догадывается, ни одна живая душа. Я вот не знаю, почему это тебе рассказала.

– Между мужем и женой не должно быть секретов, – усмехнулся Гирш.

Бася сердито выдернула руку.

– Забудь! Задание выполнено, и на этом все. Не смей даже вспоминать.

– А мне понравилась роль твоего жениха.

– А мне не понравилась роль твоей невесты.

– У меня сложилось другое впечатление.

– Сложи свое впечатление в коробочку и выкинь на мусорку. Всё. Вон Тираспольская, идешь до Провиантской, сворачиваешь направо, твои ворота после бани.

– А я думал, мы чаю попьем после удачного дела.

– Некогда мне с тобой рассиживаться. Будь здоров. – Бася быстрым шагом пошла дальше по Преображенской. Гирш улыбнулся и не спеша двинулся домой. Им овладело предвкушение счастья: после месяцев заполошной жизни «Айвенго» обещал несколько спокойных часов.

Ему действительно никто не помешал. Дверь во флигель Маруси оказалась запертой, Гирш прошел к себе, ласково освободил книгу от рисовой бумаги, улегся на диван и оказался в старой Англии.

Поначалу шло нелегко, последний раз на английском он читал еще до истории с университетом. Но память быстро вытащила из своих чуланов припрятанное, и спустя час Гирш уже восседал за столом леди Ровены, слушая хвастливые рассказы Буагильбера.

Очнулся он на рыцарском турнире в Ашби. Кто-то постучал в дверь, Гирш отложил книгу и пошел открывать.

– Кушать не хочешь? – Маруся протянула поднос, уставленный судками. – Забирай, байстрюк. Вечером принесу ужин.

– Мне не нужно столько, Мара, – попросил Гирш. – Я мало ем.

– Да уж вижу, что малахольный, – отозвалась Мара. – Велено тебя подкормить.

– Надеюсь, что не на убой, – усмехнулся Гирш, принимая поднос.

– До убоя пока далеко, – меланхолично отозвалась Мара. – Но знать никогда нельзя. А пока – кушай себе на здоровье.

Гирш наскоро поел, плохо разбирая вкус блюд, и вернулся к чтению. Перед закатом в дверь снова постучали. Гирш решил, что это Мара пришла с ужином, быстро составил на поднос пустые судки и открыл дверь. За порогом стоял Верховский с большим свертком в руках.

– Молодец, парень, – сказал он, заходя во флигель. – Бася все рассказала. Справились на ять. А теперь держи. – Он небрежно бросил на диван сверток, накрыв им лежавшую там книгу.

– Что это?

– Нормальная одежда. Барскую повесь в шифоньер. Глядишь, еще пригодится. А сейчас ты мне нужен как сапожник. Не забыл, как дратву держат?

– Забудешь тут, – хмыкнул Гирш. – До печенок дошло.

– Ну вот и славно. Переодевайся и пошли.

Вечереющее солнце уже путалось в печных трубах, его лучи освещали только середину Спиридоновской улицы. На тротуарах лежала глубокая тень, в магазинах, не дожидаясь сумерек, зажигали свет. Верховский остановился на углу Нежинской, перед сапожной мастерской. В небольшой витрине стояли, дожидаясь починки, десятки видов обуви. Ботики и щегольские дамские туфельки, сапоги и сандалии, лаковые штиблеты и грубые полуботинки с толстыми шнурками.

– Видишь, какая запарка, – указал Верховский на витрину. – Надо помочь человеку.

Он замолчал и смерил Гирша оценивающим взглядом.

– Я имею в виду – тебе помочь. Поработай тут недельку-другую, согрей ноги, присмотрись. У меня на тебя большие планы. Пошли?

– Пошли! – ответил Гирш.

– Иди первым, – велел Верховский.

Сапожник, смуглый пожилой грек с длинным носом, впалыми щеками и остатками седых волос вокруг голого черепа, уставился на Гирша.

– Обувь не принимаю, – буркнул он вместо приветствия, отводя в сторону асимметрично расположенные черные маслины глаз. – Временно. Приходите на следующей неделе.

– Здравствуй, Панайотис, – с подчеркнутой любезностью произнес Верховский, выдвигаясь из-за спины Гирша. – Не узнал меня или как?

– Тебя не узнаешь, – буркнул Панайотис.

– Подмастерье тебе привел, принимай. Германом кличут.

– Мне не нужен подмастерье.

– Ты просто еще не знаешь, – улыбнулся Верховский. – Завтра к открытию он у тебя. Пару недель поработает.

– Нема у меня грошей ему платить.

– Ты от меня слышал хоть полслова о деньгах? – удивился Верховский. – Выдай парню инструмент, посади его на работу попроще, и с Богом.

– Ладно, я открываюсь к восьми, – согласился Панайотис и принялся старательно намазывать клеем подошву.

– Не шибко он любезен, – сказал Гирш, когда они вышли на улицу.

– Золотое сердце, – ответил Верховский. – За половину заказов денег не берет. Беднякам чинит бесплатно.

– А-а-а, – уважительно протянул Гриш. – Тогда пусть бурчит, имеет право.

Ровно в восемь утра Гирш повернул ручку входной двери и вошел в сапожную мастерскую. Панайотис уже сидел за верстаком, держа в руке молоток, а во рту несколько гвоздиков. Увидев Гирша, он сплюнул гвозди в блюдце на верстаке и спросил:

– Что умеешь делать, Герман?

– Все. Я сапожник.

– Сапожник, говоришь, – слегка иронично произнес Панайотис. – А подметку поставить можешь?

– Могу.

– На, займись. – Он ткнул пальцем в лежащие на полу драные мужские ботинки. Место этой обувке было в мусорном ведре.

«Еще одна проверка, – мысленно усмехнулся Гирш. – Специально для меня приготовил несносную рвань. Ладно, займемся».

Он подхватил ботинки, уселся за верстак, проверил лежавшие на нем инструменты и материалы. Работа пошла так, словно он никуда не уезжал из Бирзулы. Руки помнили дело, пальцы сами находили правильное решение. Панайотис только искоса поглядывал на Гирша, молча показывая, где взять недостающие материалы или инструменты.

К обеду Гирш поставил на верстак починенную обувку. Ее было не узнать. Панайотис внимательно оглядел ботинки, засунул пальцы внутрь правого и долго щупал, словно пытаясь отыскать запрятанную монетку. Затем взялся за левый.

– Да ты мастер, – сказал он, возвращая ботинки на верстак. – Я так не умею. Это мне надо к тебе в подмастерья проситься.

Обед принесла жена Панайотиса, статная широкобедрая женщина в поношенном платье. Ее растрепанные пепельные волосы торчали из-под небрежно повязанного платка, а круглое, слегка одутловатое лицо хранило остатки былой красоты. Запеканка из макарон с мясом и сыром, которую она поставила на верстак мужа, оказалась великолепной.

Работали до сумерек. Свет Панайотис зажигать не стал, когда стало трудно различать гвоздики, просто отложил молоток.

– Хватит на сегодня.

Гирш медленно шел домой грузной походкой уставшего за день человека. День угасал, запах начинающих расцветать акаций наполнял подступающие сумерки смутным предвкушением счастья. Гирш действительно устал и мечтал провести вечер на диване с «Айвенго».

Поначалу все так и пошло. Поужинав, Гирш уселся на диван и оказался в лесу Локсли в обществе монаха Тука и Черного Рыцаря. Яркий свет керосиновой лампы позволял спокойно сидеть до глубокой ночи. Стук в дверь вернул Гирша к реальности. Он был уверен, что за дверью Верховский, и не ошибся.

Тот бесцеремонно прошел в комнату, уселся за стол и заговорил, не дожидаясь, пока Гирш займет свое место на диване.

– Итак, ты действительно сапожник, причем хороший. Панайотис скуп на похвалы, но от тебя в восторге. Мой план таков: купим тебе будку на центральной улице, чинить и шить обувь. Будешь почтовым ящиком партии. Через тебя пойдут все сообщения и деньги.

– Для чего я пошел в революцию, дамские туфельки тачать?! – возмутился Гирш. От мысли, что его жизнь опять окажется прикованной к сапожному верстаку, хотелось орать и беситься. – Я хочу участвовать в эксах, а не мазать подметки клеем.

– Революция – это не твое частное дело, – назидательно произнес Верховский. – Революцию делает партия, а ты ее член. Ма-а-аленький винтик, вот такой, – он показал двумя почти прижатыми друг к другу пальцами размер Гирша. – Или ты будешь выполнять то, что Центральный комитет решил, или вали на все четыре стороны. И пораньше, пока не успел узнать секреты. Тогда просто так уйти не сможешь. Уж извини.

– О какой партии идет речь? – спросил Гирш.

– Что значит о какой? – удивился Верховский. – Ты же член боевой дружины эсеров, нет?

– Да, – подтвердил Гирш.

– Значит, член партии социалистов-революционеров.

– А какое дело Центральному комитету до маленького винтика? – уточнил Гирш.

– Центральный комитет велел развернуть работу на юге. Для этого нужна прочная и надежная связь между членами организации. Ее будешь обеспечивать ты. Это и есть твой экс. Понял?

– Но я же умею делать только простые ремонты! И шью самые незамысловатые ботики, – возразил Гирш. – Куда мне открывать свое дело?!

– Партия говорит: учись. Определим тебя на три недели к самому лучшему одесскому мастеру.

– Но разве можно за три недели выучиться?

– По ночам не спи, на стену лезь, но чтобы через месяц ты мог сесть в отдельной будке.

– Зачем на центральной улице? Где-нибудь сбоку, поскромней, понезаметнее. Я не справлюсь с богатой публикой. – Гирш попытался найти еще одну причину для уклонения.

– Для почтового ящика нужна не захудалая мастерская, куда приходят два человека в день и каждого видно, а бойкое место. Связные должны затеряться среди десятков посетителей.

– Для бойкого места нужны помощники.

– Никаких помощников! – резко оборвал его Верховский. – Нам лишние глаза и уши ни к чему, даже если они принадлежат товарищу по партии. Самые преданные товарищи ломаются под пытками. Будешь почтовым ящиком партии. Всем объяснят, что ты чужой, ничего не знаешь, за деньги передаешь и получаешь почту. Понял?!

– Понял.

– Начнем завтра с утра. Отдохни пока, покейфуй. – Верховский с подозрением перевел взгляд на обложку Айвенго. – Что там у тебя?

– Роман Вальтера Скотта.

– Первый раз слышу, – хмыкнул Верховский. – Хоть интересно?

– Очень.

– Ну побалуйся, побалуйся

Он встал из-за стола и пошел к двери. На пороге обернулся и добавил:

– Вот еще что, Герман. Научись держать себя в руках. Никогда не принимай важные решения на горячую голову. Помни, люди нередко сваливают на судьбу последствия своих собственных буйных страстей.

– Философ на мою голову, – прошептал Гирш вслед Верховскому, запер дверь и поспешил вернуться к прекрасной Ревекке.

* * *

Утром Верховский повел его по уже знакомым улицам. Прошли по Спиридоновской до Преображенской, возле «Пассажа» свернули на Дерибасовскую, спустя десять минут оказались на Екатерининской. Верховский остановился напротив серого четырехэтажного дома с высокими стрельчатыми окнами, обрамленными желтым камнем. Первый этаж занимало кафе: столики стояли прямо на улице, за ажурной металлической перегородкой, выкрашенной блестевшей на солнце белой масляной краской. Сидевшие за столиками хорошо одетые дамы и господа вкушали утренний кофе с пирожными. Над ажурной дверью из черных металлических прутьев крупными буквами красовалось название «Фанкони».

– Нам сюда? – удивился Гирш.

– Нет, нам напротив, – улыбнулся Верховский. – Видишь витрину обувного магазина?

На противоположной стороне улицы, в первом этаже скромного двухэтажного дома, виднелась вывеска «Парижская обувь».

– Действительно парижская? – снова удивился Гирш.

– Сейчас все объясню. Хозяин магазина, немец из Мемеля Пауль Булота, берет тебя в ученики на месяц.

– Как Панайотис? – усмехнулся Гирш. – Подметки клеить? Рвань поправлять?

– Нет, тут сложнее. Слушай и запоминай. Я целый день потратил, чтобы разобраться в этой сапожницкой премудрости. Ради тебя, учти! – Верховский поднял вверх указательный палец.

Гирш молча пожал плечами – Верховский старался ради собственных интересов. Впрочем, как и все остальные, но спорить с ним не имело ни малейшего смысла.

– Состоятельные люди Одессы, – продолжил Верховский, – шьют обувь только на заказ. Максимум – покупают заграничную в дорогих магазинах на Дерибасовской и Екатерининской, где ее подгоняют по ноге. Откуда в Одессе парижская обувь? Солидные сапожники выписывают заграничные журналы с последними моделями и тачают ее один к одному. Особенно женские туфельки – самый ходовой товар. Пауль Булота из таких.

– Но как можно шить туфельки по картинке? – удивился Гирш.

– Вот это тебе и предстоит выяснить. И научиться делать не хуже. Тогда можно открывать свой магазин.

Пауль оказался веснушчатым толстячком с гладковыбритыми щеками и коричневой родинкой на кончике мясистого носа. Учеников не брал, работал сам с двумя сыновьями. Но к Гиршу отнесся с величайшим почтением – видимо, те, кто велел взять новичка и обучить всем премудростям, обладали большим влиянием.

Ремонтом в его магазине не занимались, в боковых комнатах, скрытых от глаз покупателей толстой дверью, беззастенчиво подделывали парижскую обувь. Для начала Пауль поручил Гиршу нарезать по шаблону кожу. Постояв рядом с четверть часа и пристально понаблюдав за руками Гирша, он фыркнул, точно кот.

– Настоящее глупство определять тебя в ученики. Ты уже все умеешь!

– С чего вы взяли?! Я же еще ничего не успел сделать!

– Меня не проведешь, мейне либе Герман! Джулика и прохвостаса я вижу издалека. Достает взглянуть на то, как ты держишь нож и режешь кожу.

– Но я никогда не шил парижскую обувь и даже не знаю, с какой стороны начинать, – возразил Гирш.

– Это просто. Поймаешь быстро, я тебе говору.

Секрет производства Гирш понял на второй день. У Пауля были выписанные из Парижа колодки последних модных фасонов, по которым шили женские туфельки. Булота трясся над ними и берег как зеницу ока. Поначалу он не подпускал к ним Гирша, но спустя неделю дал попробовать, а увидев результат, стал предпочитать его своим сыновьям.

– У тебя золотые руки, мейне либе Гирш, и замечательная голова! Бог создал тебя сапожником! – не уставал повторять Пауль.

Через две недели он пригласил Гирша пообедать вместе с ним. До сих пор Гирш довольствовался Марусиными бутербродами, которые по утрам находил на крыльце своего флигеля. Он уплетал их прямо у верстака, запивая горячим чаем, пока Пауль с сыновьями солидно трапезничали за столом, накрытым в соседней комнате.

Наверное, кого-нибудь такое разделение могло обидеть, но Гиршу было совершенно все равно. Он не собирался сближаться с семейством Булота, их привычки и отношение к другим людям его не интересовали.

«Как есть, так есть», – думал Гирш. Ему надо было просидеть в этом магазине еще две недели, выучить то, что осталось выучить, и навсегда распроститься с мемельским сапожником.

Посередине стола, накрытого чистой скатертью, стоял продолговатый чугунок с массивной крышкой. На большой коричневой тарелке возвышался изрядный шмат розового сала, нарезанный ломтями хлеб громоздился на овальном блюде. По краю стола были аккуратно расставлены четыре тарелки из белого фаянса, возле каждой лежали нож и вилка.

– Прошу к столу, – любезно произнес Пауль.

Когда Гирш и два сына сапожника уселись, тот снял крышку с чугунка и принялся накладывать на тарелки что-то похожее на разваренную картошку. Заметив удивленный взгляд Гирша, Пауль пояснил:

– Это диджкукуляй, наше национальное блюдо. Клецки с мясным фаршем по-вашему.

– Первый раз в жизни буду есть немецкое блюдо. – Гирш попытался быть любезным, но угодил в лужу.

– Это литовский еда, – буркнул Пауль.

– А вы разве не немец из Мемеля? – удивился Гирш.

– Я из Мемеля, это верно, – ответил Пауль, продолжая накладывать клецки. – Но литовец. Мое настоящее имя – Повилас. А Мемель, хоть сейчас и принадлежит Пруссии, чтоб ты знал, – Пауль поставил тарелку на стол и назидательно поднял верх указательный палец, – это исконно литовский город Клайпеда.

Гирш промолчал. Он ничего не знал о Мемеле и, честно говоря, знать не хотел. Гордые нотки в голосе Пауля его почти рассмешили.

– А почему вы из Мемеля уехали? – спросил он, принимая из рук Пауля тарелку с дымящимися клецками. – Чем плохо в Германии было?

– Домой захотел. Я же литовец все-таки. Чтобы вокруг на родном языке говорили.

– А в Одессе как оказались?

– Не смог в Каунасе прижиться. Все раздражало. Серо, тускло, провинциально. Не то что Мемель, совсем не то.

– Так почему не вернулись в Мемель?

– Куда? С поджатый хвост? Нет, лучше в Одессу. В портовый город другой воздух, другие люди, другой возможность делать дело.

Диджкукуляй на вкус Гирша оказались слишком жирными, но все-таки вкуснее бутербродов. А вот прикоснуться к салу он так и не смог: не из-за религиозных причин – о них он и думать забыл, – а в силу непонятно откуда идущего отвращения. С того дня и до самого завершения учебы Гирш обедал вместе с мемельским литовцем и его сыновьями.

После первого обеда Пауль отвел Гирша в заднюю комнату и указал на верстак рядом с верстаками его сыновей.

– Первую неделю будешь только смотреть, а потом попробуешь сам.

На то, чтобы понять, как по колодке шьют туфельки, Гиршу хватило одного дня. Еще один день он молчал из вежливости, еще и еще раз следя за неспешными движениями рук сыновей Пауля. Работали они хорошо, аккуратно, тщательно проходя детали. Но вот жизни, огня, веселой ловкости им откровенно не хватало.

На третий день Гирш попросил Пауля дать ему колодку. Тот с сомнением покачал головой.

– Не рано?

– В самый раз.

– Ладно, попробуй.

И Гирш попробовал. Нож, молоток, шило, дратва, куски кожи летали в его руках, словно у фокусника. Братья отложили работу и смотрели на Гирша, как зачарованные. Тот искоса поглядывал на них, повторяя про себя слова, вбитые ему в голову потомственным сапожником реб Залменом:

– Тот, кто умеет работать, работает быстро.

Через три часа туфельки были готовы. Пауль поставил рядом пару, которую стачали его сыновья, и пару Гирша. На первый взгляд они мало отличались друг от друга. Но только на первый и неопытный взгляд. Пауль сразу заметил разницу. Сделанные по одной и той же колодке, из тех же самых материалов, туфельки Гирша казались легче, кожа выглядела мягче, а бронзовые застежки блестели, словно отполированные.

Не удержавшись, Пауль взял в руки две правые туфельки, попробовал определить вес. Туфельки не отличались одна от другой.

– Ты сапожник от Бога, – сказал он Гиршу. – Родился с дратвой и шилом в руках. Не знаю твоих планов, но я тебе предлагаю остаться у меня. Платить буду как своим детям.

Гирш поблагодарил и попросил время, чтобы обдумать предложение. Сам он не считал, что Бог создал его сапожником, ему такое предназначение казалось вовсе не лестным, а скорее немного обидным. Он был уверен, что Всевышний уготовил ему более завидную участь, чем та, в которой суждено провести жизнь у верстака, с утра до вечера сжимая зубами сапожные гвоздики.

Учеба заняла больше времени, чем рассчитывал Верховский. Гирш и не предполагал, будто в хорошо знакомом ему деле существует столько граней и сторон. То, чему научил его реб Залмен и что он понял сам за годы работы, было только хорошей основой, началом подлинного умения. Пауль шаг за шагом открывал перед Гиршем все новые и новые тайные комнаты профессии.

Спустя месяц Гирш почти перестал спать. Он нервно считал дни, опасаясь, что вот-вот раздастся стук в дверь, Верховский бесцеремонно ввалится в комнату и спросит: «Ну, хлопчик, ты уже готов?»

А он еще не был готов. Поэтому брал работу домой и сидел до глубокой ночи за импровизированным верстаком. Верховский навещал его раз в несколько дней, но ни разу не спросил, как продвигаются дела. Наконец, спустя два с половиной месяца, Гирш почувствовал, что может все делать сам. Когда Верховский в очередной раз бесцеремонно ввалился в его флигель, Гирш молча скрестил руки, надеясь, что этот жест будет правильно понят.

– Ну наконец-то! – воскликнул Верховский, разваливаясь на диване. – Завтра пойдем осматривать помещение. Мы его уже сняли и обставили. Так что приступай.

– Есть два небольших обстоятельства, – осторожно произнес Гирш.

– Вываливай, – осклабился Верховский, – и я покажу тебе, как нужно с ними обращаться.

– Во-первых, Пауль предлагает остаться у него, и мне неудобно отказывать ему без приличной причины.

Верховский сделал рукой пренебрежительный жест.

– Что еще?

– Во-вторых, без колодок открывать свое дело невозможно. А Пауль трясется над ними, как над сокровищем. Надо или сделать копию, или приобрести другие.

– Это все, – уточнил Верховский, – или у тебя в запасе есть в-третьих и в-четвертых?

– Это все.

– Думайте о серьезном, молодой человек, – назидательно произнес Верховский, поднимаясь с дивана. – О жизни и смерти, о вечности и мимолетности мгновения. Не забивайте свою голову беспокойством о пустяках. Завтра в девять я тут. Пойдем открывать мастерскую.

Ночной дождик смыл пыль с булыжной мостовой Тираспольской улицы, освежил листву акаций. На Преображенской приказчики поднимали железные решетки, прикрывающие витрины, золотые кресты на шпилях кафедрального собора сияли, как начищенные. Этим самым путем Гирш каждое утро ходил на работу к Паулю Булоте, и улицы, раньше вызывавшие восхищение, давно превратились в обыденный пейзаж, на котором взгляд уже не задерживается, равнодушно огибая примелькавшиеся подробности.

Когда Верховский свернул в «Пассаж», Гирш решил, что он тоже решил срезать угол и выйти сразу на Дерибасовскую. Гирш именно так и поступал и, проходя через «Пассаж», не переставал дивиться роскоши внутреннего убранства. «Пассаж» не приедался, каждый раз показывая новые красоты.

Верховский дошел до поворота, остановился и картинным жестом указал на свежую вывеску. Гирш прочитал и остолбенел.

Крупными буквами было затейливо выписано: «Кудесник из Вильны», а мелкими: «оживляет мертвую обувь и создает живую».

– Это, что это… – еле выговорил он.

– Это называется реклама, – самодовольно ответил Верховский, вытаскивая из кармана «Одесский листок». – Вот, полюбуйся. – Он развернул газету и ткнул пальцем в объявление, набранное жирным шрифтом.

«Кудесник из Вильны – Герман в Пассаже. Спасает и оживляет. Подобное притягивает подобное: удивительная сапожная мастерская в удивительном месте! Открытие завтра! Первые десять посетителей будут обслужены бесплатно. Вторая десятка – за полцены, третья за семьдесят пять процентов, и все, кто сделает заказ, получат в подарок ваксу и щетку».

– Да как я со всем этим справлюсь?! – схватился за голову Гирш. – Тут или работать, или выдавать ваксу!

– Не волнуйся, – обнадежил Верховский, – Бася придет к открытию и займется приемом заказов. На́ ключ, отпирай и владей.

Гирш вставил ключ в замочную скважину и повернул. Язычок явно нового замка отошел легко с едва слышным щелчком.

Мастерская была оборудована шикарно. Роскошный дубовый прилавок разделял большую комнату на собственно мастерскую с верстаком и рабочим столом и приемную для клиентов. У стен размещались ореховые шкафы для хранения заказов, рундуки, полные кожей, клеем, дратвой, гвоздиками, новехонький верстак с набором инструментов и даже два мягких покойных кресла для отдыха посетителей. Тот, кто оборудовал мастерскую, знал толк в сапожном деле.

Восхищенный Гирш выдвинул ящик верстака и обомлел второй раз за последние несколько минут. В ящике лежали колодки Булоты. Да, те самые колодки, с которыми Гирш успел близко познакомиться и не мог перепутать ни с чем другим.

Верховский, увидев его изумление, самодовольно хмыкнул.

– Я же говорил тебе, думай о высоком, хлопчик. О том, как ты завтра начнешь новую жизнь в самом центре Одессы.

Верховский поднял вверх указательный палец.

– Уже говорил, а сейчас повторяю: никаких лишних глаз и ушей. Бася не в счет, она своя. Но помогать тебе она будет только в первые дни. А дальше – работай один. Хоть ночуй в павильоне, но справляйся.

Верховский проверил, хорошо ли закрыта дверь, подошел вплотную к Гиршу и тихо добавил:

– Половину заработанных денег будешь отдавать на нужды партии, половина твоя. Иногда будут приходить клиенты и просить быстрой починки. Запомни пароль: у меня срочная починка, нельзя ли сделать побыстрее. Ответ: приходите завтра в это же время. Внутри обувки и будет запрятано сообщение. Отдашь его Басе, а то, которое она потом принесет, после починки вернешь туда, где взял старое. Все понятно?

– Так Бася тут целыми днями будет крутиться? – воскликнул Гирш.

– А то! – гоготнул Верховский. – Она ж твоя невеста. Утром будет приносить судки с едой для суженого, а вечером забирать их обратно. И сообщения заодно. – Он положил руку на плечо Гирша и сердечно добавил: – Поверь, Герман, твоя работа куда важнее экса. Через тебя потечет связь между ячейками и руководством. Живая кровь партии, а ты – сердце, качающее эту кровь!

Верховский ушел. Гирш вытащил колодки и подумал о Булоте.

«Это же как надо бояться Верховского, чтобы взять в обучение конкурента, передать ему тайны ремесла, а напоследок снабдить драгоценнейшими колодками?! Впрочем, извозчик и официантка в первый же одесский день меня предупреждали. И что мне теперь с этим делать? Да ничего, плыть дальше, куда вынесет течением – туда и вынесет. Отступать некуда».

Гирш провозился до середины дня: пробовал инструменты, по своему разумению перекладывал материалы, даже кресла передвинул на другие места. Посидел за верстаком, словно согревая табурет, затем вышел в «Пассаж» и долго стоял у двери в свою мастерскую, все еще не веря случившемуся. Река жизни сделала неожиданный поворот, а вот к добру или к худу – предстояло выяснить.

Вернувшись домой, Гирш улегся на диван и открыл «Айвенго». До конца оставалось немного, и он читал медленно, растягивая удовольствие общения с полюбившимися героями.

Суровый аскет, гроссмейстер ордена тамплиеров Лука Бомануар потребовал смерти прекрасной Реввеки. «Ее власть над командором Буагильбером можно объяснить только колдовством! Пусть казнь колдуньи послужит очистительной жертвой за любовные грехи рыцарей Храма!»

Ревекка ответила ему блестящей речью. Но, когда она попросила назначить поединок, чтобы тот, кто вызовется ее защитить, мечом доказал лживость обвинений, – раздался стук в дверь.

Гирш со вздохом отложил книгу и поднялся с дивана.

У дверей стояла Маруся с миской в руках. Заметив удивленный взгляд Гирша, все еще находившегося в Темплстоу, обители тамплиеров, она воскликнула:

– Та я ж покушать принесла! Верховский велел побаловать постояльца. Возьми. – Она протянула миску, в которой исходили паром белые галушки, облитые чем-то желтым, похожим на растопленное масло.

– Шо смотришь? – удивилась Маруся. – Ленивых вареничков не бачыв?

– Я даже не знаю, что это такое, – ответил Гирш.

– Вот и узнаешь! Кушай на здоровье, хлопец.

Гирш вернулся в комнату, сел за стол, попробовал одну галушку, другую, третью и незаметно умял всю миску. Тщательно вытерев пальцы, он открыл книгу и через секунду снова оказался в Темплстоу.

Очнулся Гирш, лишь когда Буагильбер пал, сраженный копьем Айвенго. Свершился Божий суд, и гроссмейстеру тамплиеров пришлось объявить Ревекку невиновной.

Окна у Маруси уже не светились. Гирш поставил миску на крыльцо, дал себе слово завтра поблагодарить Марусю за «баловство» и отправился спать.

Спал он плохо. Черный рыцарь, скрывающий лицо за забралом, снимал шлем и оказывался Верховским, прекрасная Ровена, похожая на Маньку, улыбалась откровенно и зазывающе, а Буагильбер в мундире урядника требовал отдать кудесника из Вильны под суд за колдовство.

– Мертвых он оживляет, итить его мать! – топал ногами Буагильбер. – Щас прищучу голубчика хорошенько, чтоб перестал Лазаря петь.

При входе в «Пассаж» Гирш натолкнулся на очередь. За полтора месяца почти ежедневного прохода через «Пассаж» с таким явлением он не сталкивался.

«Дешевая распродажа в одном из магазинов, – подумал Гирш, осторожно пробираясь между людьми. – Кто-то сегодня неплохо заработает».

Добравшись до своей мастерской, Гирш понял, что очередь начинается у ее двери. И первой в ней стоит Бася.

Пока он ошалело оглядывал толпу, соображая, как поступить, Бася взяла дело в свои руки.

– Доброе утро, мастер, – непринужденно произнесла она. – Отпирайте поскорее дверь, и я начну прием.

С заказами провозились до обеда. Когда в мастерской остались лишь они, Бася поставила на верстак пред Гиршем два судка.

– Питайся, мастер, – насмешливо произнесла она. – А я, пожалуй, пойду. Вернусь вечером. – Она обвела взглядом открытые шкафы, заваленные обувью, и лукаво добавила: – Тебе ведь есть чем заняться. Не так ли?

Гирш только вздохнул в ответ. По его оценке, работы натащили на две-три недели. При условии, что он будет с утра до вечера, не разгибаясь, сидеть за верстаком.

Есть не хотелось. Гирш переставил судки на подоконник и взялся за дело. Пошив новой обуви он отложил на послезавтра, а за ближайшие два дня собрался изрядно продвинуть ремонт старой. О деньгах он не думал, этим занималась Бася. На его долю выпало знакомое и привычное занятие: молоток и гвоздики, клей и дратва, ножи да ножницы.

Работа его успокоила. Руки ловко справлялись с ремонтом, отличные инструменты и качественные заготовки изрядно облегчали задачу. Да и ремонты оказались не из сложных – заказчики были зажиточными, поэтому не снашивали подметки до дыр.

После полудня в мастерскую заглянул Верховский. Оглядел гору обуви, уважительно посмотрел на уже готовые заказы.

– Это ты за сегодня успел? – спросил он Гирша.

– Ну да, когда же еще.

– Молодец, – похвалил Верховский. – Похоже, на вывеске правда написана.

– Или! – по-одесски ответил ему Гирш.

Бася пришла под вечер, когда у Гирша уже руки отваливались от усталости.

– Новые клиенты заходили? – с порога спросила она.

– Нет. Ни обыкновенных заказов, ни срочных.

– Понятно. Все пришли утром. Ну, поглядим, как будет завтра.

Она взяла судки и удивленно посмотрела на Гирша.

– Почему ты не обедал? Невкусно?

– Времени не было, да и аппетита тоже.

– Так никуда не годится, – властно произнесла Бася. – Немедленно сними фартук, вымой руки и садись кушать.

– Ты командуешь прямо как жена, – хмыкнул Гирш.

– Имею право! – Бася подняла указательный палец. – Не забывай, я твоя невеста.

– Не принимай это всерьез, мы жених и невеста только для выполнения задания, – усмехнулся Гирш. – Ты не забыла?

– А чем мы сейчас занимаемся? – парировала Бася. – Мой руки и начинай есть, а я тебе стихи почитаю.

– Ты любишь стихи? – поразился Гирш.

– А что тут такого? Все девушки любят стихи.

– Ну, почитай, почему нет.

Гирш прибрал верстак, вымыл руки, начал есть и сразу узнал вкус Марусиной стряпни. Бася вытащила из сумочки небольшой томик в картонном переплете, уселась в кресло и принялась читать – с выражением, выделяя слова, казавшиеся особо важными. Ее голос бился и трепетал, словно огонек свечи на сквозняке:

– Правда ведь, хорошо! – произнесла Бася, закончив чтение.

Голос ее дрожал от волнения, щеки раскраснелись, глаза горели, и Гирш впервые подумал, что девушка очень недурна, даже, пожалуй, красива.

– Ну, это скорее прокламация, – отозвался Гирш, проглотив кусок. – Поэт, наверное, член боевой дружины.

– Какой еще дружины, – возмутилась Бася. – Он умер двадцать лет назад.

– А стихи словно сегодня написаны.

– Поэты – пророки наших дней, – сказала Бася. – Но он не только такие стихи писал. Хочешь еще послушать?

– Читай, конечно, читай!

– Вот, мое самое любимое! – Бася прижала томик к груди и срывающимся голоском начала декламировать наизусть:

Бася прикрыла томиком лицо.

– Боже, как прекрасно! Я не могу читать это стихотворение без слез.

– А как звали поэта? – спросил Гирш, накрывая крышкой опустошенный судок.

– Семен Надсон. Он умер совсем молодым. Сгорел от чахотки в двадцать четыре года.

– Жаль, действительно жаль.

Гирш переставил судки на подоконник.

– Спасибо, обед очень вкусный. Вот про блюда я могу что-то сказать, а про стихи – совсем ничего.

– Неужели не понравились?!

Гирш пожал плечами.

– Красиво написано, не спорю. Но меня совсем не задело. Слова и слова.

– Ох ты, бедный, – вздохнула Бася. – Не иначе как в тебя угодил осколок разбитого зеркала.

– Осколок зеркала? – удивился Гирш. – Ничего в меня не попадало. Ты путаешь.

– Безграмотная деревенщина из провинции! – Бася презрительно сморщила носик.

– А я и не слышал, что столицу перенесли в Гайсин, – парировал Гирш и начал раскладывать инструменты на столе. – Я бы поработал еще часик, только темно становится. В шкафах посмотрел – ни свечей, ни подсвечников.

Бася зашлась от смеха. Гирш с минуту смотрел на нее, а потом спросил.

– Что тут смешного, объясни?

– Не желание поработать, а поиск свечей, – ответила Бася. – Ты про электричество когда-нибудь слышал?

– Я из Москвы сюда приехал, – с достоинством произнес Гирш. – Не только слышал, но и видел.

– Ну так зажги его. Вон выключатель, справа от тебя на стенке.

Гирш еще утром заметил странный предмет, прикрепленный на стенке у него за спиной. Из розовой круглой коробочки торчал штырек, а наверх уходил белый толстый провод.

– Подними рычажок вверх, – велела Бася. – Ну смелее, смелее!

Гирш потянул вверх рычажок, что-то щелкнуло в коробочке, и над его головой вспыхнул яркий свет. Под самым потолком пылал незамеченный им раньше желтый шар. Смотреть на него было больно, и Гирш перевел взгляд на верстак.

Электрический свет он видел в Москве в витринах дорогих магазинов, сталкиваться с ним так близко еще не доводилось. Инструменты и куски кожи были видны необычайно отчетливо и остро, лучше, чем днем. Видимо, стеклянная крыша «Пассажа» все-таки забирала часть солнечного света.

– Вот здорово! – искренне восхитился Гирш. – Можно работать хоть до утра.

– Поработай-поработай, – снисходительно произнесла Бася, – а я пока с заказами разберусь.

Три четверти часа прошли в молчании. Каждый делал свое дело, не отвлекаясь на разговоры. Закончив очередную пару обуви, Гирш отложил молоток.

– Все, хватит на сегодня. Пора домой.

– Пора так пора. – Бася подхватила с подоконника пустые судки. – Увидимся завтра.

– Погоди минутку. Хочу у тебя кое-что спросить.

– Спрашивай.

– Если не можешь отвечать, не отвечай. Но я не могу взять в толк, для чего эта затея с передачей почты через обувь? Одесса не такой уж большой город, те, кому нужно, могут встретиться и все выяснить лично.

Бася проверила, плотно ли закрыта дверь, потом подошла почти вплотную к Гиршу и, обдавая его цветочным ароматом духов, заговорила громким шепотом:

– Партия учла ошибки в работе. Многие московские и питерские ячейки были раскрыты филерами. Следили за всеми и во время тех самых встреч, о которых ты говоришь, выяснили связи. Взяли сразу несколько десятков человек и на допросах выбили кучу сведений. Поэтому сейчас никто никого не знает. Члены одной ячейки не знакомы ни с членами других ячеек, ни с руководством. Передают почту и получают указания. Выдавать некого.

– Кроме меня! – вскричал Гирш.

– Ты тоже ничего не знаешь. Поэтому выбить из тебя ничего невозможно.

– Я знаю троих: Верховского, тебя и Марусю.

– Да, конечно. Мы все рискуем своими жизнями во имя революции. Верховский не зря предупреждал, что твоя работа важнее экса. Важнее и опаснее. Все, гаси свет и расходимся.

Гирш приготовил верстак к завтрашнему утру, повесил на крючок фартук, вымыл руки и щелкнул выключателем. К его удивлению, в мастерской по-прежнему было светло. Света, проникавшего через окно, вполне хватало, чтобы разогнать тьму.

Когда они вышли наружу, у Гирша перехватило дыхание от восторга. Внутри «Пассажа» сияли десятки огней, казалось, светился сам воздух. Целая линия фонарей, свисающих на проводах до уровня первого этажа, наполняла пространство «Пассажа» теплым сиянием. Очертания скульптур на фронтоне и затейливая лепка карнизов казались мягче и тоньше. Стеклянная крыша, полускрытая в тени, таинственно мерцала.

– Ты не совсем пропащий человек, коли так чувствуешь красоту, – с нескрываемым облегчением произнесла Бася. – Даст Бог, дойдет черед и до поэзии.

– Даст Бог, – не задумываясь, повторил Гирш. – Даст Бог.