Дорога вилась через ночной лес, освещенный холодным светом луны. Повстанцы уместились в шесть саней. Человек двадцать пять, тридцать, прикинул Гирш. На баррикаде было куда больше.

Ему велели сесть в сани вместе с Васькой и Андреичем. Ехали молча, Андреич курил носогрейку, набивая ее такой же вонючей дрянью, как и оборванец, встреченный Гиршем по дороге с костромского вокзала.

Слева и справа от дороги стояла кромешная тьма. Огромные ели закрывали проход лунному свету. Снег белел на их черных лапах, а дальше начинался мрак.

– Где стрелять научился? – спросил Васька дружелюбно.

– На баррикаде.

– Долго держались?

– Больше суток. Отбили несколько атак. Потом подвезли пушку, ну и…

– А до этого как держались? – В голосе Васьки слышался неподдельный интерес. – Сутки против армии устоять – это не баран чихнул.

– Бомбы с крыш бросали. И не только с крыш. Заходили в тыл через подвалы и бросали.

– Ты тоже бросал?

– Бросал.

– С крыши?

– Нет. Сзади зашел. Не очень удачно, самого осколком задело. Правда, легко.

– Скольких уложил?

– Не знаю, меня взрывом оглушило, с трудом удрал. Офицера и двух солдат точно.

– Да ты герой, – уважительно произнес Васька. – Настоящий повстанец. Не то что мы – жжем пустые усадьбы, пугаем разбежавшихся бар. В настоящем деле ни разу не были… Андреич, – он повернулся к соседу, – бомбы нужны. Без бомб не выстоим.

– Нужны-то нужны, – меланхолически заметил Андреич. – Только где их узять? Самим не сделать, умения нет, из Москвы не привезти – взорвутся по дороге. Надо думать, Василий Иваныч, как без бомб обойтись.

Он затянулся и выпустил клуб вонючего дыма.

– А тебе, гость московский, за Почечуева отдельное спасибо. Он мне уже стал как кость в горле, не проглотить и не выплюнуть. Делал что хотел, сам приказов не слушал и другим дурной пример подавал. Не знал, как от него избавиться, и вот ты помог. Звать тебя как?

– Григорий.

Андреич снял шубенку и протянул Гиршу руку:

– Фамилию не спрашиваю. Так-то и тебе, и нам спокойнее. А меня Андреем Степановичем кличут, можно просто Андреич.

Гирш стащил варежку и вложил свою ладонь в протянутую руку.

– Э, пальцы у тебя ледяные, – сказал Андреич. – Так и отморозить недолго. Ну ничего, скоро приедем, недолго осталось.

Действительно, через четверть часа лес расступился, и сани выехали на большую поляну перед темной гроздью построек. Среди них выделялась утонувшая в сугробах изба с провалившейся крышей. Вокруг размещались полуразвалившиеся сараюшки.

– Брошенный хутор лесника, – пояснил Андреич. – Пока мы тут квартируем.

Повстанцы принялись споро распрягать лошадей и заводить в сараюшки. Видно, все они были привычны к этой работе.

«Крестьяне, – подумал Гирш. – Настоящие крестьянские повстанцы, тот самый народ, о котором говорили студенты в Палашевском переулке».

Васька соскочил с саней и первым двинулся к избе.

– Пошли, Гриша, – негромко сказал Андреич. – Повстанцы в пристройках ночуют, а тебя как героя в избе положим. Правда, стены в ней гнилые, в щели несет снегом, но лучшего жилища на ближайшие десять верст не сыскать.

В темной, освещенной керосиновой лампой избе мужик в плисовых шароварах и узком фраке раздувал самовар. Сырой древесный уголь дымил нещадно, выедая глаза.

– Степан! – вскричал Васька. – Сними ты эту барскую вещь! Она на тебе как седло на корове.

– Да все равно ж пачкаться, Василий Иваныч! Лучше я рубаху чистой оставлю.

Чай оказался крепким и ароматным, куски рафинада и хрустящие сухари превратили его в пиршество богов. Видя, как оттаивающий Гирш наливает чашку за чашкой, Андреич усмехнулся:

– Степан всю жизнь половым в трактире пробегал. Умеет заваривать.

Вместо ответа Гирш восхищенно помахал рукой.

Спать его положили на полу в дальнем углу избы. Из щели в стене действительно дуло. Гирш вытащил платок, законопатил щель, натянул поглубже шапку и сразу полетел в черный колодец сна.

Следующий день шел спокойно. Вернее, не шел, а медленно тащился, как сани, влекомые уставшей лошадью. Повстанцы поздно встали, не спеша развели чай, долго завтракали всякой всячиной, потом бессильно сидели, дымя самокрутками. Спасаясь от махорочной вони, Гирш вышел на крыльцо.

Белесые тучи низко прильнули к земле. Из них медленно и важно валил снег, покрывая все вокруг хрусткой ватой. Стояла тишина, нарушаемая лишь шорохом скользящего по крыше, цепляющегося за ветки деревьев снега.

В полном восхищении Гирш внимал этой торжественной тишине. Ему еще не доводилось попадать под снегопад в глубине леса, и красота зрелища приводила его в восхищение.

Дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Андреич.

– Любуешься? – спросил он.

Гирш кивнул.

– То есть любишь природу, – продолжил Андреич.

– Ну наверное, – кивнул Гирш.

Он никогда не задумывался над своим отношением к природе. Она была просто фоном, на котором проходила его жизнь. Иногда более живописным, иногда менее. Но назвать свое отношение любовью ему никогда не приходило в голову.

– Значит, любишь Россию.

Гирш удивленно взглянул на Андреича. Тот улыбнулся.

– Любовь к природе – вернейший признак любви к стране. Ты ведь сражался на баррикаде, рисковал жизнью. Ради чего, ради кого? Значит, любишь страну и народ, ежели готов умереть за его свободу.

Гирш, ошарашенный таким поворотом, промолчал. Он не знал, что сказать. Мысли о России и русском народе никогда не посещали его голову.

– Вижу, что ты об этом не задумывался, – снова улыбнулся Андреич. – Знаешь, так случается в жизни. Живет человек своими заботами, не думает о великом, бежит от высоких слов. И не понимает, не чувствует, что он – часть большого дела. Иногда нужно, чтобы кто-нибудь другой произнес слова, которые он сам боится проговорить. И тогда радость от успеха причастности к борьбе за свободу наполнит его сердце гордостью.

Гирш понял, что обязан ответить. Но сказать Андреичу то, чего он ожидал, Гирш не мог и поэтому ухватился за свисающий из его рассуждений логический крючок.

– От каких успехов радость? От сидения посреди леса? От разгрома барских усадеб?

– Взгляни глубже, – ответил Андреич. – Да, казалось бы, повстанцы ничего особенного не делают. Особенно сегодня. И завтра будет примерно то же самое, и послезавтра, и еще несколько дней. Но само их присутствие здесь – радость для народа. Это грозная весть всем эксплуататорам и кровопийцам: кончилось ваше время. Придется платить по счетам. Разве это не успех?

– Успех, – согласился Гирш. – Конечно, успех.

– Василий Иваныч хотел с тобой побалакать. Вот снег свежий выпал, погуляем, поговорим. Чем нюхать махорочный дым в избе, пройдемся по лесу. Ты не против?

– Да я с удовольствием!

– Тогда погоди пару минут, Василий Иваныч скоро выйдет.

Гирш вдруг почувствовал себя свободно – то ли благодаря дружескому тону Андреича, то ли благодаря сверкающей белизне заваленной свежим снегом поляны. Умиротворение тишины, нарушаемой только звуками их с Андреичем голосов, проникло в его сердце.

– А почему Василий назвал учительницу музыки горничной? – спросил Гирш. – Он ведь слышал, что она сказала.

– Разумеется, слышал. Но учительница музыки для нашего брата – та же барыня. А вот горничная – из своих. Василий Иваныч знает, как с кем разговаривать.

* * *

По тропинке, едва различимой под слоем свежего снега, пошли в чащобу. Василий шел первым, Гирш за ним, шествие замыкал Андреич. Василий остановился у поваленной сосны, сбил рукавицей снег и уселся на рыжий ствол.

– Расскажи про баррикаду. Все, что помнишь, и во всех подробностях. Может, нам что пригодится.

Гирш прекрасно помнил команды товарища Петра, помнил его слова перед первой атакой на баррикаду и то, что он говорил ему лично, обучая стрельбе. Как разбил людей на группы, как отправил метателей бомб на крыши и через подвалы за спины солдат.

Василий и Андреич внимательно слушали. Гирш рассказывал не спеша, наслаждаясь остротой морозного воздуха и вниманием собеседников.

– У нас так не получится, – подвел итог Василий, обращаясь к Андреичу. – В Москве народ шалый, а тут люди солидные, никто жизнью рисковать не станет. Дома хозяйство ждет, жена, дети. Нет, с бомбами у нас не пойдет. Надо о другом думать.

Андреич молча покивал и достал кисет с махоркой.

– Не порть воздух. – Василий поднялся с дерева. – Вот отойду и дыми сколько хочешь. Ты московскому герою уже представился или по своему обыкновению скромно промолчал?

Андреич улыбнулся и опять ничего не ответил.

– Знай, Григорий. – Василий наставительно поднял указательный палец. – Андреич старый каторжанин, двадцать лет по острогам. Теперь наш духовный отец. Тебе с ним интересно будет. Очень интересно. А я пока по лесу погуляю. Есть о чем подумать.

– Пойдем обедом займемся, – сказал Андреич.

– Так ведь недавно завтракали? – удивился Гирш.

– Готовка длинная, успеем проголодаться. Древесный уголь тут сырой, два часа занимает самовар развести. И дымит безбожно, пока вода закипит – глаза навыкате.

– А я думал, вонь от махорки, – сказал Гирш.

– И от махорки тоже, но главный дым – от сырого угля. В общем – не соскучишься. А с другой стороны – делать все равно нечего. Ближайшие несколько дней сидим тихо, пока весть о разгроме барской усадьбы в Мазалове не облетит край. Тогда еще что-нибудь учиним. Восстание – что твой костер. Его надо постоянно подкармливать. Поначалу вывалить охапку дров, чтоб искры в небо полетели, а потом потихоньку вбрасывать полешко за полешком.

До самого вечера Гирш вместе со Степаном, сменившим фрак на испещренную жирными пятнами телогрейку, возились с обедом. Для начала Степан послал Гирша на край поляны набрать несколько ведер свежего снега.

– Вода из колодца жабами пахнет, сырой пить нельзя, – объяснил он. – Заодно приметь поваленный ствол – дров нарубить. Хлеб у нас липкий, с прозеленью, надо его сушить у печки. Заодно и крупник наладим.

– Что наладим? – переспросил Гирш.

– Суп крупяной. В нашем трактире повар из Минска кашеварил, любил его готовить и меня научил. Сытная штука, особливо если на мясном бульоне. Ну, мяса сегодня у нас нет, но перловки и грибов сушеных хватает. Пальчики оближешь аж до локтя.

– До локтя не получится, – улыбнулся Гирш. – Тулуп помешает.

Срубленные ветки, промороженные чуть ли не до сердцевины, разгорались плохо, уголь в самоваре больше дымил, чем грел. Андреич оказался прав – обед закончили, когда на небо надвинулись сумерки. Быстро стемнело. Выйдя на крыльцо отдышаться от висевшего в избе дыма, Гирш увидел, как над лесом одна за другой зажигаются крупные ледяные звезды.

– Пресноват крупник вышел, – пожаловался Степан, зачерпнув из казанка почерневшей от времени и службы деревянной ложкой. – Скучно получается.

– А соли добавить?

– Пособит, но мало. Тут надо капустки квашеной али огурчиков.

– А где их взять?

– Завтра сходим в деревню, поищем. А сейчас придется умять, как что есть.

Вернулся Василий.

– С народом говорил, – мрачно бросил Андреичу и, не дожидаясь ответа, уселся за стол.

Ели вчетвером, молча, при дрожащем свете одинокой свечи. Василий отхлебнул несколько ложек крупника и отодвинул миску. Похрустел сушеным хлебом, превратившимся благодаря радивости Степана почти в сухари, встал из-за стола, улегся на лавку, подложив шапку под голову, и сразу заснул.

– Умаялся, бедолага, – негромко произнес Андреич. – Нет тяжелее ноши, чем отвечать за жизни человеческие.

– Не понравился Иванычу мой крупник, – сокрушенно развел руками Степан. – Ох, как нехорошо.

– Да вполне суп, – ответил Андреич. – Не кори себя, Степа, Василий Иваныч просто не в духе.

– Тогда ладно, – согласился Степан. – Но завтра возьму новенького и смотаюсь в Мазалово за капустой.

– Смотайся, – согласился Андреич.

– Я пойду с ребятами потолкую, – сказал Степан, собирая посуду со стола. – Может, чего дельного услышу.

– Может, и услышишь, – ответил Андреич, доставая трубку. – Не бойся, Гриша, – добавил он, увидев испуганный взгляд Гирша. – У меня не махорка, а добрый табачок.

Дым от трубки Андреича действительно оказался с приятным запахом. Спать не хотелось. Тихонько потрескивал фитиль свечи, за окнами завывал ветер, словно просящийся в тепло избы.

«Почему я здесь? – думал Гирш. – Как оказался среди совершенно чужих людей? Для чего занимаюсь вместе с ними бессмысленным делом? Грабить пустые усадьбы, чтобы нагнать страх на сбежавших хозяев, большого ума и умения не требует. В конце концов, царь пошлет войска и солдаты с легкостью разгонят повстанцев».

– О чем задумался, Григорий? – спросил Андреич, выпустив из трубки ароматный клуб дыма.

Испугавшись, будто Андреич мог прочитать его мысли, Гирш спросил:

– Так ты вправду много лет по острогам?

– Вправду.

– А сколько?

– Немало. Со счету сбился.

– Тяжело было?

– Знаешь, Гриша, память человеческая так устроена, что плохое забывается. Помнишь только хорошее или смешное.

– Разве на каторге бывает смешно?

– Ты не поверишь, но бывает. Человек – удивительная скотинка, ко всему приспосабливается. И начинает жить так, будто ничего другого не знал и не видел. Каждая приятная мелочь начинает казаться даже не радостью, а счастьем.

– Расскажи что-нибудь хорошее из острога, – попросил Гирш.

– Хорошее… – задумчиво повторил Андреич. – Ну, слушай.

Он положил выкуренную трубку на край стола и тихонько, боясь разбудить Василия, прокашлялся.

– Далеко за Уралом есть огромное озеро – Байкал. А за ним, почти через тысячу верст, городок Нерчинск. Не слышал, поди?

– Не слышал, – пожал плечами Гирш.

– В тамошний острог я попал по этапу из Читы. Просидел около месяца, пока отправили в Приисковое на рудник. Вот на руднике я оттрубил большую часть срока. А смешное как раз в остроге и случилось.

Острогом его называли по старой памяти. Когда-то в Нерчинске действительно была крепость, но ее давно переделали в тюрьму. Здания старой постройки, с большими камерами, человек на двадцать.

Сидели там уголовники. Со мной тогда не стоило связываться, по молодой злости я себя не щадил, мог из-за глупости на смертельный рожон полезть. Уголовники это чувствовали. Вообще они к политическим, особенно с большими сроками, относились уважительно.

В камере было скучно. Я набрал книжек в тюремной библиотеке и читал потихоньку. И отсыпался после тяжелого этапа. Мы ведь из Читы пешком шли. В любую погоду. Слава Богу, что на лето попало, зимой многие не доходили.

Мои сокамерники коротали время за карточной игрой. Карты в тюрьме запрещены, поэтому колода была самодельной. Проверяющий тюремщик с ума сходил, но не мог поймать картежников. Пока он отпирал дверь, воры успевали запрятать колоду. Тюремщик раздевал заключенных догола, переворачивал вверх дном камеру, ворошил постели, даже крышку на параше не брезговал поднимать, но карт не находил.

Меня обыскивали вместе со всеми, мешало это страшно, да и бесило немало. В конце концов я обратился к смотрящему камеры, главному вору, которого все слушались. «Откуда тюремщик знает, что вы в карты режетесь? – спросил я. – Прибейте доносчика, и станет тихо».

А дело было так. Воры играли в карты на нарах у окна, занавесив проход одеялом. Увидеть, чем они заняты, из волчка – глазка в двери – было невозможно. Когда дверь начинала со скрипом открываться, игроки прыскали в разные стороны, как тараканы. А доносчик, такой плюгавенький белобрысый мужичок, сразу подходил к тюремщику и шептал ему что-то на ухо.

Завершив обыск, тюремщик долго орал и матерился, обещая страшные кары тому, у кого обнаружит колоду. Воры прятали улыбки и молчали. Перед дверью доносчик снова подбегал к надзирателю и, низко кланяясь, почтительно с ним прощался. Тому, видимо, это льстило, и он покровительственно похлопывал доносчика по плечу.

Я не мог понять, почему воры допускают этот ритуал. То ли они боялись надзирателя, то ли так было заведено в этой тюрьме. Я уже успел узнать, что в каждой тюрьме существуют свои, освященные традицией правила, и то, что практикуется в одном остроге, часто неприемлемо в другом.

В конце концов, меня мало интересовали эти правила, я ждал отправки на рудник и воспринимал свое пребывание в Нерчинском остроге как временную задержку. Но раздевание догола по два раза в день стало сильно мешать. И поэтому я обратился к смотрящему.

Выслушав меня, тот улыбнулся. «Ты еще не понял, почему надзирала ничего не находит?» – «Нет, не понял», – признался я. «Петрушка, которого ты записал в стукачки, щипач высшей пробы. Пока он шепчет на ушко надзирале всякую ботву, колода оказывается у того в кармане. А прощаясь, Петрушка забирает ее обратно».

Андреич помолчал, давая Гиршу возможность осознать услышанное. Потом добавил:

– Знаешь, почему надзиратель потерпел неудачу? Потому что проверял всех, кроме себя. Запомни: если дело идет плохо, начинай разбираться с себя самого. Потом уже шерсти остальных. Только потом.

Гирш ошалело молчал. Он никак не ожидал услышать такого от простоватого Андреича. Теперь стало понятно, почему Васька называет его духовным отцом.

Следующим утром после завтрака Степан приволок деревянную кадушку и со стуком опустил на пол перед Гиршем.

– Давай, стюдент, хватайся и тащи в сани. Туда сам отнесешь, а вот обратно вдвоем станем управляться.

– Не стюдент, а студент, – поправил его Гирш, берясь за ручки.

– Ты меня не учи, – добродушно ответил Степан. – Знаешь, сколько я вашего брата в трактире повидал? И студентов, и стюдентов, и скубентов. Все одинаковые, все одним миром мазаны.

– Интересно, как ты это подметил? – улыбнулся Гирш, поднимая кадушку.

– А человека видно после двухсот грамм. Пока он тверезый, ваньку валяет, строит из себя бог весть кого. А после двухсот напуск слетает, и сердцевина прет наружу. Повидал я вашего брата и после двухсот, и после трехсот. Ох, повидал.

– Ты просто знаком только с теми студентами, что по трактирам шатались, – ответил Гирш, направляясь к выходу. – А они действительно похожи один на другого.

И снова заскользил мимо занавешенный снегом лес. Застоявшаяся лошадь резво тащила сани. Степан раскурил свою вонючую трубку.

– Едем мы в Мазалово, – сообщил он после нескольких глубоких затяжек. – Есть там полуслепая вдова, Ариной кличут, у которой не капуста, а чистое золото! Ни одна баба так не заправляет! Живет она с внучкой Манькой. Та еще девка, я тебе говорю! Но она-то капусту и правит, а бабка лишь указания дает. Поди разберись, чейное тут золото!

Спустя час неспешной езды лес расступился. На большой поляне раскинулось Мазалово – несколько улиц вольно расставленных изб. Гирш обратил внимание, что избы стоят прямо, крытые тесом крыши очищены от снега, плетни не заваливаются вбок, а ворота во дворы плотно заперты, не зазывая в гости случайных прохожих.

«Хотя какие случайные прохожие в такой глуши? – подумал Гирш. – Сюда только по делу приезжают, да и то не по всякому».

Остановившись возле избы, из трубы которой ровным столбиком поднимался серый дым, Степан постучал кнутовищем в створку ворот. Спустя минуту заскрипела калитка, и в проеме возникла простоволосая девушка в сарафане и душегрее на лямках.

– Чего без шугая бегаешь, шальная, – добродушно заметил Степан. – Хоть бы платок накинула, простынешь.

– Не простыну, дядя Степа, – улыбнулась девушка, показывая ровные блестящие зубки. – А платок… вот попутчик твой возьмет меня замуж, тогда и накину.

Ее серые глаза задорно сверкнули, а на розовых щечках, усыпанных веснушками, от улыбки образовались ямочки. Гиршу девушка показалась очень милой.

– Попутчик мой для дела приехал, кадушку таскать, – строго заметил Степан. – Замуж тебя брать ему некогда. Мы к вам за капустой. Отворяй ворота.

Изба-пятистенок была чисто выметена и почти пуста. На долгой «бабьей» лавке у стены сидела старуха в белой домотканой рубашке и шушуне с красной оторочкой. На полу перед топящейся печкой лежала охапка дров, на столе возле окна дымился самовар, а возле него, полуприкрытый чистым полотенцем, вздымался свежевыпеченный хлеб.

– Кто пожаловал? – скрипучим голосом спросила бабка.

– Дядя Степа за капустой, – ответила девушка. – Дров подброшу и принесу.

– А с ним кто?

– Помощник. Кадку таскать, – со смехом ответила девушка и, наклонившись, начала забрасывать полешки в печку.

Получалось у нее ловко: дрова словно сами запрыгивали в руки и одним движением переправлялись в разверстый зев печи, полыхающий алым жаром.

– Чаю выпейте, гости дорогие, – произнесла бабка, поворачивая лицо к Степану. – Замерзли, поди, а самовар как раз поспел. И хлеб Манька недавно из печки достала.

– Благодарствуйте, не откажусь, – с нескрываемым удовольствием произнес Степан, скинул тулуп и уселся на лавку возле стола.

Гирш сел было рядом, но Манька, выпрямившись, с усмешкой спросила:

– А кадушку кто таскать будет, помощничек? Пойдем пособишь. Дядя Степа, вы с чаем управитесь?

– Да уж управлюсь, – хмыкнул Степан.

– Манька, смотри у меня, Манька, – заскрипела старуха. – Лучше Степана возьми.

– Пусть его леший берет, – со смехом ответила Манька. – Мне молодой помощник нужен, а не старый пень с гнилушками.

– Ишь, раскудахталась, – покачал головой Степан и занялся чаем.

Гирш взял кадушку и двинулся вслед за Манькой. Набросив на плечи тулуп Степана, та вышла в сени и внезапно остановилась. Не ожидавший этого Гирш налетел на Маньку.

– Да погоди ты лапать, – с усмешкой сказала Манька, отворяя боковую дверь. – Дай в погреб спуститься.

– Да я… – вспыхнул Гирш. – Я и не думал, я нечаянно…

– За нечаянно бьют отчаянно, – бросила Манька.

За дверью оказалась темная кладовка, свет из маленького окошка под потолком с трудом выделял из мрака глиняные горшки и туески, расставленные на полках. В дальнем конце кладовки чернел проем, Манька зажгла свечку и начала спускаться по лестнице в погреб. Гирш пошел за ней, неловко ударяя по ногам кадушкой.

Спустившись, Манька воткнула свечку в щель между досками обшивки, подошла к большой бочке в углу и сдвинула крышку. В нос ударило кислым запахом квашеной капусты.

– Жарко тут, – сказала она, сбрасывая тулуп.

– Жарко? – удивился Гирш.

– Ну, где же твоя кадушка? – низким голосом произнесла Манька.

Гирш начал поднимать кадушку, но Манька нетерпеливо вскрикнула:

– Да не эта, дурак, не эта!

Она оперлась руками на бочку с капустой и, наклонившись над ней, прошептала:

– Ну, давай помогай, помощничек!

Наконец сообразив, чего от него хотят, Гирш отбросил кадушку и прижался к оттопыренному заду Маньки. Та жарко подалась ему навстречу.

* * *

Крупник в соседстве с квашеной капустой елся совсем по-другому. Василий споро умял свою порцию и попросил добавки. Сияющий Степан поставил перед ним полную миску и подсыпал капусты.

– Манькины золотые ручки, – пояснил он. – И как у нее такая капуста выходит, уму непостижимо!

Он окинул взглядом Гирша и негромко добавил:

– У нее не только капуста хорошо выходит. И входит тоже.

Гирш сделал вид, что не понял. Всю дорогу из Мазалова он ждал этого разговора, но Степан не произнес ни слова. А тут вдруг решил напомнить.

«Может, он намеренно молчал, чтобы поговорить при Василии и Андреиче? – недоумевал Гирш. – Но зачем? Ну, прижал я в подвале деревенскую девку, и что тут такого? Не силой же взял, сама напросилась».

– Вот только капуста у нас хорошо и выходит, – вдруг произнес Василий. – На квашеной капусте и построим новый мир. И на соленых огурцах!

Он расхохотался. Степан вежливо улыбался, Андреич ел, не поднимая головы.

– Наше будущее, счастливое будущее человечества уже на расстоянии протянутой руки, – продолжил Василий. – Но дверь в него пока заперта. Нужно протянуть руку, сломать запоры и распахнуть дверь навстречу свету. Но как это сделать? И кто способен на такой шаг? Какой народ, кроме русского, в состоянии жертвенно возлечь на алтарь свободы?

– Основы революции заложены в Германии, – произнес Андреич. – Поляки уже какой год бьются с царизмом. Среди наших повстанцев есть и татары, и мордвины.

– Немцы – занудные сквалыги, – перебил его Василий. – Полячишки – вздорные пшеки. Татарва и мордвины – воришки узкоглазые. Но хуже всех – евреи. В новом мире обойдемся без них.

– Про евреев откуда знаешь? – осведомился Андреич. – Сталкивался?

– Да как с ними не столкнешься? Они же в любую щель лезут! Я вырос в Чернобыле, навидался этого добра. Революция сметет их, как ненужный сор.

– Так ты только русских любишь? – спросил Андреич.

– С чего ты взял? Мы совсем пустая нация. Бессмысленная и бесполезная.

– Как же так? – удивился Гирш. – Россия – страна огромная. И поля в ней, и заводы, и пушки, и корабли. Одних городов сколько сотен, народу немерено! И все это бесполезно?!

– Вот ты из Москвы, – хмыкнул Василий. – А Царь-пушку в Кремле видел?

– Видел.

– Огромная пушка, самая большая в мире. И ядра страшенные, самые тяжелые в мире. И сделана славно, не пушка, а загляденье! Общий вид устрашающий, сразу ужас на врага наводит. Все хорошо, все замечательно, одна беда – не стреляет эта пушка. Вот она и есть символ России.

– Эко загнул, – рассмеялся Андреич. – Красиво, но кучеряво. Узнаю речи барчука Пашки.

– Ну да, – подтвердил Василий. – Слов он произнес без счета, иногда даже дельных. Об одном жалею – что не задавил своими руками этого труса.

– Кто такой барчук Пашка? – осторожно спросил Гирш.

– Был тут с нами барчук из имения возле Малой Святицы, – ответил Андреич. – Как восстание началось, он к нам примкнул. Вроде как бросил родителей, хозяйство. Отрекся от своего класса и пошел революцию делать. Потом уже выяснилось, что родителей вместе со всеми ценностями он сразу в Кострому отправил. И с чистой совестью пошел громить чужие усадьбы.

– Тот еще тип, – хмыкнул Василий. – А ведь тоже ваш, московский. Студент. Соловьем заливался. Грамматика похожа на мудрость жизни… Тьфу.

– Так это он рассказывал про Красницкого? – воскликнул Гирш.

– Он, – подтвердил Василий.

– А как его фамилия?

– Хвалынский. Пашка Хвалынский.

Гирш почувствовал, как его щеки начинают полыхать. Чтоб скрыть волнение, он приложил к ним тыльные стороны ладоней.

– Чегой тебя в жар бросает? – удивился Степан. – Горячий крупник?

– Крупник прекрасный! – ответил Гирш, опуская руки. – От него внутри как огнем полыхает.

– Вижу-вижу, – довольно заметил Степан.

– А где сейчас барчук? – спросил Андреича Гирш.

– Да кто ж его знает? Долго у нас не выдержал, сбежал, яко тать в ночи. Барская кость, барская кровь. Революция ему не по нутру. Что ты так разволновался? Знакомый твой?

«А зачем врать? – подумал Гирш. – Правда вызывает больше доверия».

– Он учился на том же факультете, – сказал он. – Видеть я его не видел, но фамилию слышал несколько раз.

– Ишь ты, какая встреча, – удивился Ан-дреич. – А говоришь – Россия огромная страна.

«Ну и дела, – подумал Гирш. – И тут я иду по следам Павла Хвалынского. Вот бы узнать, где он сейчас? Но как? Признаваться в знакомстве с его друзьями не стоит. Чем меньше я о себе сообщу, тем труднее охранке будет меня найти. Впрочем, ни Даша, ни Каратаев уже ничего не расскажут. А кроме них, обо мне никто не знает».

Гирш вдруг понял, что не сомневается в разгроме повстанцев. Раньше или позже они попадут – кто уцелеет – в лапы жандармов, и те быстро выбьют из них все, что захотят узнать.

«Но почему я в этом уверен? – спросил себя Гирш. И сам ответил: – Потому что и восстание, и повстанцы выглядят несерьезно. Васька просто краснобай, пьянеющий от собственных слов. Мужиков, похоже, интересует только барское добро. Андреич, правда, интересный тип. Но он от разгрома не спасет. У товарища Петра и у Сашки все было куда правильней, и все равно только перья по ветру полетели».

– Но христианскую заповедь почитания родителей барчук выполнил, – заметил Андреич. – Революция не должна отменить Бога и его наставления.

– Революция отменит все! – возразил Василий. – В новом мире общество, его законы и мораль будут другими. Положа руку на сердце, кто сегодня выполняет замшелые указы ветхозаветной этики? Вот ты, – он ткнул пальцем в сторону Гирша, – почитаешь отца и мать?

– Мне это трудно сделать, – пожал плечами Гирш. – Я сирота с ранних лет.

– А ты, – перевел Василий палец на Андреича.

– О-хо-хо, – вздохнул тот. – Пока я по острогам маялся, Бог прибрал мою семью. Никого не осталось. Один я на этом свете, как перст один.

– У тебя не спрашиваю, – Василий посмотрел на Степана. – Тогда про себя расскажу.

Он ухватил пальцами комок квашеной капусты, бросил в рот и с хрустом прожевал.

– Я родился в Богом забытой дыре, посреди нищеты и евреев. Мой отец, незадачливый водовоз, еле зарабатывал на хлеб. Мать готовила в кадушках заваруху – вареную репу с квасом – и продавала за гроши таким же беднякам. Непроданные остатки мы доедали, все свое детство я питался этой проклятой заварухой.

Василий яростно плюнул на пол и растер плевок ногой.

– Из проклятого Чернобыля я удрал при первой же возможности и больше никогда туда не возвращался. Вся моя жизнь посвящена поискам лучшей доли. Поначалу лишь для себя, а потом, когда прозрел, – для всего народа.

– А как же твои родители? – спросил Ан-дреич. – Неужели ты их больше не видел?

– Не видел, – мотнул головой Василий.

– Но хотя бы написал? Спросил, как батюшка и матушка? Не нуждаются ли в помощи?

– Не написал, – снова мотнул головой Василий. – Это жертва, которую я возложил на алтарь светлого будущего. Мои слова о народе, жертвующем собой ради свободы, – не пустые слова. Я знаю, о чем говорю.

В комнате воцарилось молчание.

– Зовут-то их как, еще помнишь? – наконец спросил Андреич.

– Раб божий Иван и раба божья Анастасия.

Андреич одобрительно хмыкнул.

– Это они рабы божьи, – спохватился Василий. – А я – свободный человек.

Он слегка пристукнул кулаком по столешнице.

– Любовь к народу не дает мне спать! Я могу думать только о его страданиях и мечтать лишь о его свободе. Горло перехватывает от горечи и обиды за него. Горло!

Василий положил ладонь на кадык, словно показывая, где душит.

– Степан, водки у тебя не найдется?

– Так вы же сами запретили, Василий Иванович, – развел руками Степан.

– Пойду пройдусь! – Василий отодвинул пустую миску и рывком поднялся с места. – Тяжело дышать, давит!

Степан, вздыхая, собрал со стола пустую посуду.

– Вот ведь как человека ломает, – сказал он. – Кого-то водка крутит, кого-то баба сводит с ума, кому алчность дышать не дает, а Василий Иваныч страдает революцией. Редкостной души человек, редкостной!

– Ты тоже так чувствуешь? – спросил Гирш у Андреича.

– Нет, увы, – махнул тот рукой. – Это особое состояние души и сердца, не всякого осеняет.

– Я тоже не чувствую, – признался Гирш. – Головой вроде понимаю и согласен, а сердцем – нет, не чую.

– Сердце идет вслед за головой, – сказал Андреич. – Многие думают, что наоборот, а на самом деле – что человек выберет, как для себя решит, то с ним и будет. Сердце за головой подтянется.

– Или не подтянется, – возразил Гирш.

– Или не подтянется, – согласился Андреич. – Вот послушай, что расскажу. Я жил когда-то в деревеньке неподалеку от границы с Австрией. Был там жиган, промышлявший контрабандой. Я с ним не то чтобы дружил, но приятельствовал. Он мне многое рассказал про свой промысел.

Действовал он так. Нанимал крестьянина с подводой, вечером устанавливал второе дно в телеге и в промежуток накладывал товар. Прикрывал сеном и перевозил через границу. Крестьянина выбирал попроще, попридурковатее и перед самой границей отставал, словно по нужде, давая простаку самостоятельно пройти мимо шлагбаума. Как правило, это работало. Вид у крестьянина был такой, что никто его особо не шерстил. Проверяли больше для виду, заподозрить такого в злом умысле было трудно.

Как-то раз жиган поехал с очередным грузом. И тут начал его мандраж разбирать. Он понимал, сколько можно огрести за такую контрабанду. Далеко еще до границы, версты полторы, а у него поджилки трясутся. Только делать уже нечего, так и ковылял, с трясучкой.

Крестьянин, хоть дурак дураком, увидев шлагбаум, тоже начал беспокоиться. То ли понял что, то ли животом почуял. Но, опять же, обратного ходу нет. И только лошадь шла спокойно, ничего не чувствуя и никого не подозревая.

Андреич вздохнул и достал кисет с табаком.

– Пойдем, Гриша, на крыльцо. Хоть табачок у меня знатный, да Василий Петрович ругаться будет. А мне его огорчать не с руки.

Снеговые тучи разошлись, белое солнце сияло во всю зимнюю силу. В его лучах снег на поляне казался голубой парчой. На фоне янтарных сосен празднично вычерчивались зеленые, осыпанные снегом ели.

Андреич раскурил трубку, выпустил пару клубов ароматного дыма и внимательно посмотрел на Гирша.

– В нашем деле, – медленно, выговаривая каждое слово, произнес Андреич, – каждый должен для себя решить, кто он. Жиган, крестьянин или лошадь. А вот ты, Гриша, еще не решил. Несмотря на все свои геройства, в революции ты человек случайный.

– С чего ты взял? – почти искренне удивился Гирш.

– Да ни с чего, – пыхнул трубкой Андреич. – Сказать нечего, ни фактов, ни слов твоих, ничего. Но сердцем чую.

– Сердцем, – хмыкнул Гирш. – Ты же сам говорил – сердце за головой тянется. Значит – головой решил.

– Молодец! – улыбнулся Андреич. Три продольные морщины на его лбу поднялись вверх, а две поперечные почти разгладились. – Память хорошая и слушаешь внимательно. Поживи с нами, приглядись. Революция в деревне совсем другая, чем в городе.

Следующим утром Степан засобирался в Мазалово.

– Поедешь со мной, помощничек? – с хитрой улыбкой спросил он Гирша.

– За капустой?

– И за капустой. Но главное – самогону взять. Василь Ивановича уважить. Самогон у Арины знатный, куда лучше казенной водки. Но и берет она за него знатно.

– Тоже небось Манькиных рук дело, – спросил Гирш.

– Руки, может, и Манькины, а вот умельство Аринино. Манька девка справная, но молодая. Тут опыт нужен, годами навостренное чутье.

По дороге, уже на подъезде к деревне, когда за поворотом открылась поляна с избами, Степан спросил.

– Соскучился небось по девке-то?

Гирш неопределенно пожал плечами.

– Да ты не стесняйся, дело молодое. Я давно позабыл про эти забавы, только балакать могу. Ну вот, хоть за тебя порадуюсь.

Гирш промолчал. Ему не хотелось говорить о том, что произошло между ним и Манькой в темноте погреба.

– Ты не думай, – сказал Степан. – Манька не со всеми так. Только с тобой в погреб пошла. Глаз у нее на тебя загорелся еще у ворот, сразу как приехали. Она девка славная, жена из нее выйдет участливая. Бери ее, поселяйся в Мазалове, и будет вам счастье.

– А как же революция?

– Э, революция пришла и уйдет. Может, и останется в Москве и Питере. Ну в крайнем разе до Костромы доберется. А в Мазалове уже какой век подряд жизнь своим порядком тянется. Как жили при царе Петре и матушке Екатерине, так и сейчас живут.

– Неужто деревня такая старая? – удивился Гирш.

– И старая, и славная. Ты, паря, не обижай Маньку. Подарок ей подари, если есть, слово ласковое скажи. Со слова и начни, бабы на них ох как падки.

На стук ворота отворила Арина в меховом шушуне, замотанная в белый платок с красной вышивкой.

– Аринушка, что за шушун чудной на тебе? – спросил Степан. – Прям телогрея, я тебе говорю.

– Старые кости тепло любят, касатик. Лучше скажи, зачем пожаловал.

– А вот помощничек мой по внучке твоей соскучился, – вдруг брякнул Степан, и Гирш почувствовал, как кровь бросилась к его щекам.

– Вижу, вижу помощничка, – отозвалась Арина. – Хлипкий он какой-то да чернявый, что твой цыган. Чего Манька в нем углядела, не пойму…

– А где девка-то? – перебил ее Степа.

– Манятка? На мельницу зерно потащила. Мука кончилась, не из чего хлеб печь.

– А когда вернется?

– Да кто же знает? Но не скоро, она совсем недавно ушла. Давай, говори, по какому делу приехал.

– Нам бы Аринушка, капустки набрать да штоф прозрачной.

– Один штоф? – уточнила Арина.

– Пока один, а там видно будет.

– У вас, у пропойц, видно, всегда одно и то же. Бери сразу два.

– Ну, давай два, – согласился Степан.

Арина отворила ворота и пошла в избу. Степан начал заводить лошадь и сани в сарай.

– Прозрела бабка? – спросил Гирш. – В прошлый раз совсем ничего не видела, у Маньки выспрашивала, кто пришел. А сейчас видит как сокол.

– У старых людей так бывает, – ответил Степан. – То придавит, то отпустит. Кадушку из саней прихвати. И сам в погреб топай, знаешь ведь, откуда грести.

В морозной полутьме пахло квашеной капустой и еще чем-то соленым. Гирш нагребал капусту, а перед глазами стояли колечки волос на Манькином затылке, в ушах дрожало ее жаркое дыхание, нарушаемое короткими сдавленными стонами. Эх, Маня, Манечка, не вовремя понесло тебя на мельницу!

Два зеленых штофа стояли на столе. Степан вытащил рогожку из котомки и аккуратно, словно грудных младенцев, запеленал бутылки.

– Чаю на дорожку откушайте, – скорее приказала, чем предложила хозяйка. – Самовар недавно поспел.

– Чаю завсегда пожалуйста, – немедленно согласился Степан. – А с ним что? Не вареную же воду хлебать?

– Пряников немножко осталось, Манька на неделе пекла.

– Пряники наши, костромские?

– Да какие же еще? В каком краю живем, то и стряпаем.

– Гриша, ты пробовал костромские пряники? – спросил Семен, усаживаясь на лавку возле стола.

– Даже не слышал никогда.

– Вот, сейчас отведаешь. Это, брат, знатная выпечка. Только в наших краях их пекут, да и то не все хозяйки.

Арина принесла четыре квадратных, облитых голубой глазурью пряника.

– Кусай осторожно, старый конь, – хмыкнула Арина, видя, как Степан ухватил самый большой из них. – Сказала же, на неделе пекли, зубы обломаешь.

– Да мне уже ломать нечего, – усмехнулся Степан, опуская пряник в чашку с дымящимся чаем.

Гирш осторожно откусил. Пряник был еще вполне мягкий, начиненный внутри медом, орехами и корицей. По вкусу он напоминал штрудель, который на праздники пекла Ента, жена реб Залмена. В Бирзуле Гирш еще не умел различать на вкус пряности, и вообще даже не знал, что именно кладут в штрудель для придания аромата. Работа в лавке колониальных товаров научила его определять не только запах и вкус специй, но их вид, а значит, и цену.

– Ну как? – спросил Степан, видя, как Гирш уписывает пряник.

– Славно, славно, – промычал сквозь набитый рот Гирш. А прожевав, добавил: – Только корица подкачала.

– Корица? – удивилась Арина. – Чем тебе, мил-человек, корица не потрафила?

– Во-первых, она из дешевых – индонезийская или китайская. Лучшая корица – цейлонская. У нее аромат крепче и тоньше. А во-вторых, старая она. Полежала изрядно. Лежалая корица чуть-чуть горчит. Не сильно, но вполне ощутимо. Поэтому надо покупать понемногу и пускать в ход, пока свежая, а не хранить годами.

– Да где ж ты, мил-человек, в нашей глуши свежую купишь?! – возмутилась Арина. – В кои-то веки с оказией из Костромы привозят. Что есть, тем и пользуемся, хоть горчит, хоть сластит.

Она сложила руки на животе и по-доброму оглядела Гирша.

– А ты молодец. Даже если врешь, то складно. Но вроде не врешь, дело говоришь. Значит – толковая башка на плечах. Не зря Манька тебя заприметила…

– Может, подождем, пока она вернется? – робко предложил Гирш.

– Да ну, этак до темноты досидеть можно, – отрезал Степан. – Времени у нас на милования не отпущено. Даст Бог, в следующий раз потешитесь.

Но следующий раз не наступил. Вернувшись на хутор лесника, Гирш обнаружил повстанцев занятыми лихорадочными приготовлениями.

– На большое дело идем, – коротко пояснил Андреич. – Ты не обязан. Можешь остаться.

– Я! Остаться?! – чуть не захлебнулся от возмущения Гирш. – Почему, с какой стати!

– Тогда доставай браунинг и чисть. Завтра пойдет в дело. Отказать не должен.

– Да я… гхм, я, честно говоря, гхм, – закашлялся Гирш.

Андреич понял его с полуслова.

– Ты хоть раз его чистил?

– Нет. Мне никто не показал как.

– Понятно. Через часик я займусь маузером Василия Ивановича. Садись рядом, почистим и твой пистолет.

Час растянулся почти до вечера. Андреич вместе с Василием без конца что-то втолковывали повстанцам. Гирш решил было послушать, но на него так зашипели, что он счел за лучшее вернуться в избу.

Ужинали вареной репой, сваренными вкрутую яйцами, хлебом и капустой. Степан торжественно водрузил на стол штоф и стаканы.

– Спрячь, – распорядился Василий. – Завтра, как с дела вернемся, отпразднуем.

Сразу после ужина Василий лег спать.

– Завтра голова должна быть свежей, – буркнул он. – И вы не засиживайтесь, встаем рано.

– Оружие направим и на боковую, – ответил Андреич.

Степан убрал посуду, смел крошки со стола и разостлал белую тряпицу.

– Давай свой браунинг, – велел Андреич, выкладывая на стол два маузера и ландриновскую коробку из-под монпансье.

В коробке оказались ершики, щеточки, жестяная баночка с ружейным маслом и еще какие-то незнакомые Гиршу мелкие инструменты.

– Солидное обзаведение, – сказал он, разглядывая, как Андреич любовно разбирает на части маузер Василия.

– От исправности сих механизмов жизнь наша зависит, – ответил Андреич. – Ну и, честно признаюсь, люблю я это занятие: разбирать, чистить, налаживать. В нормальной жизни я бы часовщиком стал, а в революции оружием занимаюсь.

– Так что завтра будет? – задал Гирш мучивший его вопрос.

Андреич положил на тряпицу деталь, которую ласково протирал, и перевел взгляд на собеседника.

– Не завтра, а послезавтра. Из Костромы через Нерехту на Ярославль и дальше, в Сибирь, пойдет поезд с каторжным вагоном. Свежие арестанты, срока недавно получили. В Костроме суд особый заседал, ну и свезли чуть не со всей России кого хотели закатать. На станции Нерехта поезд всегда останавливается, паровоз водой заправляют. Заправка обычно на боковом пути происходит, но у нас в Нерехте свой стрелочник, поэтому поезд остановится у перрона. Вот тут-то мы и нападем. Прямо с платформы, чтобы по ступням не карабкаться.

– А как же охрана? – спросил Гирш. – Поезд, поди, хорошо охраняют.

– Стража только в вагоне для каторжных. Это обыкновенный вагон четвертого класса, только с решетками на окнах. Половина вагона для охраны, половина для арестантов. Нападения снаружи никто не ждет, охраняют изнутри. Смотрят, чтобы заключенные вели себя смирно, не взбунтовались. Да как побунтуешь с кандалами на руках и ногах?

– А ты ездил в таком? – спросил Гирш.

– И не раз, – горько усмехнулся Андреич. – Кто в каторжном не ездил, тот жизни не видал. А кто попал в него, тот ее уже не увидит. Охрана в каторжных не люди, а псы поганые. И как всякие псы, сильного боятся, а над слабым изгаляются. Нас в Нерехте не ждут, если не робеть – успех обеспечен. Как начнем палить по окнам и дверям, псы сразу на пол лягут. В общем, дело простое – охрану уложить, забрать ключи, расковать кандалы и вместе с заключенными дать деру. На святое дело идем, Григорий, товарищей выручать.

Андреич взял браунинг, быстро разобрал его на части и показал Гиршу черный изнутри ствол.

– Эту игрушку, похоже, ни разу не чистили. Знай себе палили.

– А что будет, если не чистить? – спросил Гирш.

– Смерть твоя будет.

– Это как?

– Да очень просто. Направишь пистолет на врага, спусковой крючок нажмешь, а вместо выстрела – щелчок. Ты еще раз на крючок, и еще, и еще, а браунинг только щелкает. Тут враг пулю тебе в лоб и засаживает. Или шашкой по голове наотмашь. Вот и смерть.

– Научи меня чистить, Андреич!

– Да чему тут учить-то? Смотри, что я делаю, и запоминай. Парень ты сметливый, поймешь без объяснений.

Чистка действительно оказалась нехитрым делом. Гирш несколько раз перетер чистой тряпицей детали и попробовал собрать пистолет. С первого раза не получилось, но с помощью Андреича дело пошло на лад. Три раза разобрав и собрав браунинг, он упрятал его на дно вещмешка и по совету Василия отправился спать. Андреич повозился еще немного и тоже лег, прикрутив фитиль керосиновой лампы.

Гирш надвинул шапку на глаза и опустил наушники, чтобы не слышать заливистый храп Степана. Тулупчик славно грел, Гирш притерся щекой к воротнику и приготовился провалиться в сладкое марево, но сон не шел. Перед глазами вертелась поездка в Мазалово. Жизнь предложила ему еще один вариант судьбы, опять связанный с женщиной.

Тихое спокойное существование с Манькой в деревне посреди леса. Простые заботы крестьянской жизни, безмятежные дни, катящиеся один за другим. Он выучит крестьянское ремесло, будет весной сеять, осенью жать и молотить. Станет хозяином в своей избе, на своей делянке. А в короткие зимние дни и долгие ночи будет чинить обувь крестьянам округи.

Ерунда! Чушь! Чинить обувь и стать хозяином в своей избе он мог еще в Бирзуле. Мазалово по сравнению с ней как Бирзула по сравнению с Москвой. Неужели ради тоски крестьянской жизни он сделал несчастной Тирцу, которая была бы ему женой куда лучшей, чем Манька?

Грамматика похожа на мудрость жизни, вспомнил Гирш слова Красницкого и передернул плечами. Какая грамматика ждет его в Мазалове? Его обитатели поголовно неграмотны, а уж про английскую грамматику никто слыхом не слыхивал. Манька, конечно, ладная девка, но лучше держаться от нее подальше.

Выехали засветло. В трех санях разместились пятнадцать повстанцев, в четвертых Василий, Андреич и Гирш, пятые, для каторжан, шли порожняком. Выбирали окольные дороги, через пустые заснеженные поля, вдоль черных опушек леса. После полудня устроили большой привал.

В лощине, на окраине соснового бора, развели костры, укрытым попонами лошадям задали корму. Варили похлебку, жарили на отломленных веточках ломти хлеба. Молча, почти без слов – предстоящее подавляло. По сравнению с ним все казалось мелким и неважным.

Обогнув Кострому, ночевали на постоялом дворе в деревне Каримово. Приехали туда порознь, с разрывом в четверть часа между санями, делая вид, будто незнакомы. До Нерехты оставалось чуть меньше сорока верст.

После ужина один из повстанцев неожиданно потребовал у корчмаря водки. Неожиданно, потому что Василий еще на привале строго настрого запретил даже думать о спиртном.

Не успел штоф опуститься на стол, как его подхватил Андреич, в мгновение ока оказавшийся возле повстанцев. Он, Василий и Гирш ужинали за другим столом.

– Старика не угостите? – спросил он, делая вид, будто обращается к незнакомым людям. – Намерзся за день, так и тянет нутро согреть.

– Садись, – великодушно предложил заказавший водку, сдвигаясь в сторону, чтобы освободить место на лавке. Он явно обрадовался такому повороту дела.

Андреич сел рядом, поставил штоф и, убедившись, что корчмарь занят у стойки, коротко ударил по кадыку заказавшего водку. Тот захрипел, схватился обеими руками за горло. Спустя несколько мгновений его вырвало прямо на стол.

– Ну что ж ты, пить еще не начал, а уже блюешь? – укоризненно заметил Андреич.

* * *

Поезд прибывал в Нерехту в одиннадцать тридцать. К десяти часам сани остановились на околице городка. Красное зимнее солнце с трудом пробивалось сквозь низкие облака. Андреич отправился на станцию проверить, все ли в порядке со стрелочником. Вернулся он спустя минут сорок, когда Василий начал выказывать явные признаки беспокойства.

– Ну? – выдохнул Василий, когда Андреич забрался в сани.

– Попросил добавку. Я выдал половину.

– Не подведет?

– Не должен. Вторая половина после завершения дела. Больно до денег жаден, не подведет.

– Выдвигаемся.

Вокзал Нерехты представлял собой одноэтажное, выкрашенное в желтый цвет здание, с высокой крышей из красной черепицы и двумя массивными белыми колоннами у входной двери. Платформа была посыпана хрустящим под ногами шлаком, припорошенным тонким слоем свежевыпавшего снега. Чтобы не привлекать внимания, повстанцы разбрелись по платформе, трое вошли внутрь вокзала. Василий, Андреич и Гирш остановились у самого конца платформы.

– Каторжный вагон обычно в хвост состава помещают, – пояснил Андреич. – Как поезд подойдет, все повстанцы сбегутся. Но главная надежда на наши три ствола. Стрелять начнем сразу, как только вагон остановится. Бей по стеклам, неважно куда. Главное – охрану запугать.

– А если по заключенным попадем? – спросил Гирш.

– Лес рубят, щепки летят, – ответил Василий. – Без жертв революцию не делают. У всего есть своя цена, и кто-то ее сегодня заплатит. Может быть, и я окажусь среди них.

– Не приведи Господь, – отозвался Андреич. – Все будет хорошо, Василий Иванович, вот увидишь, все обязательно будет хорошо.

Минутная стрелка на огромных станционных часах двигалась рывками, перескакивая сразу на два деления. Гирш снова вспомнил Дашу, уроки по римскому циферблату и как Макарий Ефимович на похоронах все поправлял и поправлял прядку ореховых волос.

Поезд показался в одиннадцать сорок и под недоуменные гудки паровоза начал вползать на станцию.

– Достать оружие, – скомандовал Василий.

Вагон с решетками на окнах остановился у края платформы прямо напротив Гирша. Он посмотрел на Андреича. Тот начал поднимать маузер, но Василий его опередил. Первые выстрелы разбили вдрызг несколько окон, Гирш подбежал к двери и тремя пулями высадил стекло.

Кто-то сзади оттолкнул его в сторону. Гирш обернулся, увидел искаженное в зверином оскале лицо одного из подельников убитого им Митрия и понял, что тот кричит. В поднятой руке подельника сверкал топор, и Гиршу на мгновение показалось, будто он хочет рассчитаться с ним за убитого товарища.

Но тот, оттолкнув Гирша, подбежал к двери, высадил топором остатки стекла, ловко забрался в тамбур и метнулся внутрь вагона.

Василий и Андреич продолжали садить по окнам, а Гирш не решился, боясь угодить в подельника. Тот через минуту вернулся в тамбур, толкая перед собой человека в форме. Стражник достал ключ и отворил дверь, подельник ударом ноги выбросил его на перрон и до отказа распахнул дверь вагона.

Несколько повстанцев с топорами в руках ворвались внутрь. Гирш не решился следовать за ними. Он остановился возле лежащего ничком охранника и вздрогнул, заметив, как из-под его бока начинает расплываться по снегу красное пятно.

«Когда подельник успел его ударить? – удивился Гирш. – И чем? Наверное, во второй руке у него был нож, которого я не заметил».

Расстреляв все патроны, Василий и Андреич меняли обоймы. Из вагона доносились глухие удары и надсадные крики. Держа наперевес перезаряженный маузер, Василий подбежал к разбитому выстрелами окну.

– Ну что там? – крикнул он.

– Закончили! – отозвался кто-то. – Выходим.

Спустя минуту, из двери вывалились три человека в полосатой арестантской робе с окровавленными лицами. Вид у них был совершенно ошалелый.

– Здравствуйте, братья! – крикнул Василий. – Со свободой вас!

Арестанты растерянно молчали.

– Это все? – крикнул Василий.

– Двоих арестантов насмерть пулями побило, – ответил один из повстанцев, – а стражников мы порешили.

Из двери вагона выбрались два повстанца, поддерживая с двух сторон девушку в полосатой робе. Она висела на их руках, еле перебирая ногами.

– Эта жива, – сказал обнимавший ее за талию повстанец. – Но вроде задело серьезно.

Гирш обомлел, узнав в арестантке Елену. Она тоже узнала его и слабо улыбнулась. Гирш бросился к девушке и подхватил, вырвав из рук повстанцев.

– Касьянушка, – снова улыбнулась Елена, и Гирш вспомнил, как был очарован этой улыбкой при первой их встрече в квартире зубного врача Кувалдина на Кузнецкой. – Я знала, ты придешь. Я верила. Я видела тебя во сне.

– Где у тебя болит? Где?

– Везде, – едва слышно прошептала она.

Поезд дернулся и тронулся с места. Машинист, сообразив, что творится неладное, решил выбираться со станции. Отошедший вагон открыл стоящий на соседнем пути воинский эшелон, прибывший за время перестрелки. Вдоль эшелона бежал, придерживая шашку, офицер.

– Убегаем! – крикнул Василий и первым бросился к зданию вокзала.

Елена дернулась, задрожала. Гирш прижал ее к себе, не давая упасть. Ее била крупная дрожь, все тело содрогалось. Гиршу показалось – нет, он был полностью уверен, что вместе с этой дрожью жизнь уходит из тела Елены. Изо рта вытекла струйка крови, казавшаяся черной на мертвенно-бледной коже, глаза закатились.

– Бросай ее к чертовой матери, – крикнул Андреич. – Не видишь – готова!

Елена бессильно обвисла. Гирш попробовал подхватить ее на руки, но не смог. В уши ударил скрип отодвигаемых дверей. Солдаты выпрыгивали из теплушек на снег, а офицер что-то кричал, указывая на убегающих арестантов. Голова Елены упала набок, Гирш осторожно опустил ее на перрон и что было сил помчался к вокзалу.

Сани стояли на улице за углом от вокзала. Взяли с места, как только повстанцы оказались внутри. Арестантов быстро забросали попонами, чтобы скрыть полосатую робу и спрятать от мороза. Опасаясь погони, долго ехали без остановки. Застоявшиеся лошади бодро тянули сани по наезженной колее. И хоть сзади никого не было, у леса свернули с дороги на боковую тропу.

Ход существенно замедлился, зато в густом лесу пришло чувство безопасности. Василий пересел в сани с повстанцами расспросить арестантов. Андреич и Гирш остались одни.

– Знакомую, что ли, встретил? – спросил Андреич.

– Да, мы были вместе в группе.

– Боевой дружине? – уточнил Андреич.

– Нет. Готовили покушение на Александра Романова.

– Какого? Михайловича?

– Да, великого князя.

– Ну и как?

– Ничего не вышло, всех накрыли. То ли предал кто, то ли проболтался. Я был на задании, вернулся, а у дома следы боя, кровь на снегу.

– Теперь понятно, почему тебя аж до Костромы унесло, – хмыкнул Андреич.

– Куда велели ехать в случае провала, туда и поехал, – отрезал Гирш. – Мне все равно больше деваться некуда.

– Почему некуда? Если ты не засветился и паспорт чистый, езжай в любую сторону. Россия большая, не найдут.

– Я отомстить хочу. За любимую девушку. Жандармы ее загубили. И за Елену тоже.

– А себя не жалко?

– Не жалко. Ты же сам говорил – в нашем деле каждый должен для себя решить, кто он. Так вот – я решил.

– Вижу, что решил, – ответил Андреич. – Вот теперь вижу.

Он помолчал с минуту, а потом добавил:

– Одного не пойму, почему тебя эта девушка Касьяном кликнула? Ты ведь Григорий, нет?

– Григорий. Но своего настоящего имени я в группе не назвал. Так что полиция не знает, кого искать.

– Сам догадался или надоумили?

– Сам.

– Молодец! А у нас почему назвался настоящим именем?

– В Москве я жил, работал, учился. Там меня могли отыскать по имени. А здесь никаких зацепок. Мало ли Григориев в России? Да и честно признаюсь – надоело врать.

– Понимаю, понимаю.

Андреич достал трубку, набил и со смаком раскурил, выпуская пышные на морозе клубы дыма. Солнце клонилось все ниже и ниже, уже задевая за верхушки деревьев. Короток зимний день в России, короток и зол. Медленно тускнел накал светила, тени облаков темно-лиловыми пятнами пестрили снег между деревьями. Узкая дорога вдоль черных стен стволов казалась нескончаемой, ровной полосой.

– Я вот тоже тебя хочу кое о чем спросить, – нарушил молчание Гирш. – В вагоне везли шестерых арестантов. Троих мы положили. Ровно половину. Не много ли щепок, Андреич?

– Много, Гриша. Много. А что делать, как по-другому?

– Царь их приговорил к каторге, а мы к смерти. Получается, мы хуже царя?

– Чистая ты душа, Григорий, – сказал Андреич, закончив трубку. – Правду ищешь. Себя не жалеешь. И видел я, как ты к девушке кинулся, как поднять на руки пытался. Все видел.

Привал устроили на поляне рядом с дорогой. Разожгли костер, вскипятили в ведре воду, пили обжигающий губы чай. Арестантов переодели в припасенную заранее одежду, а полосатую робу со смехом скормили костру.

Арестанты отерли снегом лица, поцарапанные осколками вагонных стекол. С аппетитом хрустели поджаренным хлебом, смеялись вместе с повстанцами. Выяснилось, что о погибших ничего не известно, даже имена, каждого привезли на суд из другой тюрьмы. Впервые они встретились сегодня утром во время посадки в вагон и не успели познакомиться.

– Безымянные жертвы революции, – услышав об этом, воскликнул Василий. – Благодаря им святой огонь на алтаре разгорелся с новой силой!

Гирш вдруг почувствовал раздражение. Этот человек своими руками возложил жертвы на алтарь, возложил из-за лени, неумения, нежелания искать более безопасный путь отбить арестованных. А сейчас он высокопарными словами прикрывает свою кровавую вину.

Ночевали на другом постоялом дворе, тоже разбившись на три группы. Настроение у всех было приподнятым, только Гирш ходил как в воду опущенный. Лицо Елены, черная струйка крови из ее рта стояли перед его мысленным взором.

Не было ни погони, ни проверок. К полудню следующего дня отряд спокойно добрался до хутора лесника. На подъезде к хутору Андреич положил руку Гиршу на плечо и слегка сжал.

– Ты вот что, Гриша, перебирайся к повстанцам. Поживешь пока там. Василий Иванович хочет, чтобы арестанты были возле нас.

– Хорошо, – коротко ответил Гирш.

Честно говоря, он был рад такому повороту событий. Постоянно находиться рядом с Васькой ему стало трудно. Его напыщенные фразы и самодовольный вид бесили все больше и больше. Гирш боялся сорваться и сказать ему то, что о нем думает. Закончиться такой разговор мог как угодно, и по соображениям здравого смысла его не стоило начинать вообще.

В пристройке, где ночевали повстанцы, кровати заменяли брошенные на пол охапки сена. Гирш выбрал место в темном углу, на которое не нашлось охотников, и устроился там. Повстанцы готовили еду на костре возле двери пристройки. Когда варево в ведре, висящем над огнем, по их мнению, подошло, они внесли его внутрь, поставили на пол и, усевшись вокруг, начали по очереди запускать в него большие деревянные ложки.

– Садись с нами, Григорий. Степка, знамо дело, шибче кашеварит, но и наше хлебалово есть можно.

– У меня ложки нет, – ответил Гирш.

– Что за беда! Дадим тебе ложку. Садись.

Повстанцы потеснились, Гирш уселся между ними. Сосед вытащил из-за пазухи ложку, заботливо отер ее о рукав и подал Гиршу.

– Возьми себе, у меня еще одна есть.

Ручка была липкой, а сама ложка казалась черной из-за грязи. Преодолевая отвращение, Гирш зачерпнул из ведра и поднес дымящееся варево ко рту. Оно оказалось не соленым и почти безвкусным.

«Хорошо, что горячее, – подумал он. – Хоть какое-то достоинство. Стряпня Степана по сравнению с этой бурдой просто райская пища».

Съев еще пару ложек, Гирш просто стал пропускать очередь. Никто не обратил не него внимания: не ешь так не ешь, другим больше достанется. Встать и уйти в угол Гирш не захотел, опасаясь расспросов. Просто сидел и слушал, о чем говорят повстанцы, с ложкой наготове дожидаясь своего череда.

– Чем больше снега, тем больше хлеба. Зима выдалась вьюжная, значит, лето будет богатое, – говорил один.

– Все ты путаешь, – возражал ему другой. – Зимние вьюги к летним ненастьям.

– Какие еще ненастья! – хлопал по коленям третий. – Если снег легкий и сухой, ну вот как сейчас, летом тоже будет сухо.

– Болтаете ерунду! – восклицал четвертый. – Бураны уже третий месяц идут, верно?

– Что верно, то верно, – соглашались повстанцы.

– А бураны зимой, это всяк знает, к дождливой весне и солнечному лету.

– Всяк да не всяк, – вступил в разговор еще один спорщик. – Я тебе вот что скажу.

Гирш не стал дослушивать, поднялся и перешел в угол. Его никто не остановил и не стал ни о чем спрашивать. Он лег, надвинул шапку на глаза, опустил наушники и попытался заснуть. Но сон не шел. Громкие голоса повстанцев без труда проникали через ткань наушников.

После обсуждения погоды заговорили про виды на урожай, о том, когда лучше начинать сев этой весной и что будет, когда придут царские войска. Не помешает ли их присутствие посевной, будут ли проверять избы в поисках барской собственности.

Посреди обсуждения внезапно раздался трубный звук беззастенчиво выпускаемых кишечных газов.

– Оп-па! – вскричал кто-то. – Я вижу, тебе есть что сказать!

– И мне тоже, – вмешался другой голос, и вслед за ним раздался заливистый, словно захлебывающийся звук.

Несколько минут повстанцы беззастенчиво похвалялись друг перед другом громкостью и продолжительностью газоиспускания.

Не дожидаясь, пока волна кишечной вони накроет его с головой, Гирш уткнулся носом в рукав.

«Нет, – думал он, – такая революция не по мне. Московские студенты выглядели пустыми болтунами, Сашка и его компания – авантюристами, но они не вызывали у меня отвращения. Идти в бой рядом с этими повстанцами, вместе рисковать жизнью я не смогу. Не смогу. Но что же делать, куда деваться? У меня нет ни явок, ни родственников, ни знакомых. Я могу только вернуться в Бирзулу к Тирце и починке сапог! Прошел ровно год, как я уехал в Москву. Для меня он был длинным, а в Бирзуле пролетел незаметно. Мне ли не знать, как бесследно протекает там жизнь?! Что было вчера, то будет и сегодня, и точно то же самое произойдет завтра. Тирца вряд ли вышла замуж, скорее всего ждет моего возвращения или хотя бы весточки. Но что я мог ей написать, что?»

Гирш полежал еще немного, стараясь не прислушиваться, но слова сами собой вторгались в его уши, оседали в сознании. Повстанцы говорили о бабах. Говорили бесстыдно, похваляясь друг перед другом так, словно делились не интимными подробностями, а силой и громкостью газоиспускания.

Не открывая глаз, Гирш стал собирать рукой сено и наваливать его на голову, оставляя лишь дырку для дыхания. Голоса не исчезли, но заметно затихли.

Он попытался представить лицо Даши, вспомнить вкус ее губ во время первого и единственного поцелуя, и вдруг ощутил незнакомую прежде холодность. Костромские морозы отодвинули в сторону Москву и московскую жизнь. Гирш помнил все отчетливо и ясно, но куда-то пропали заполошность сердца и жар, поднимавшийся к горлу при мысли о жандармской заднице на Дашином лице. Главным было лишь то, что происходит сейчас. Оно, а не прошлое, волновало и тревожило.

Он попробовал вернуться мыслями в Бирзулу, и вдруг воспоминания покатили одно за другим. Перед глазами возникло лицо меламеда. Реб Зисл сурово смотрел на Гирша, укоризненно качая головой.

«Никто в мире не любит тебя больше Бога. Ни мать, ни жена, ни друзья, – сами собой зазвучали слова, выученные наизусть и многократно повторенные по указке реб Зисла. – Никто не понимает тебя лучше Бога. И никто не может помочь лучше, чем Он».

«И в самом деле, – подумал Гирш. – Почему не обратиться прямо к Нему и не попросить помощи и совета?»

И тут же в памяти всплыли горькие вечера детства, когда он, полуголодный, с непросохшими от дневных обид слезами, просил Бога о помощи. С какой надеждой он закрывал глаза и с каким ожиданием вставал по утрам! И как ничего не происходило, ничего, совсем-совсем ничего! Из сотен, из тысяч его просьб сбылись считаные и вовсе не главные.

«И все-таки я попробую, – решил Гирш. – Больше-то обращаться не к кому!»

«Есть ухо, которое все слышит, и глаз, который все видит», – пришло на ум высказывание из книги «Поучения отцов».

Гирш набрал воздуха, и слова полились сами собой. Не слышные ни одной живой душе, предназначенные только для Всевышнего.

– Если Ты создатель мира и его владыка, значит, это Ты сделал меня сиротой, убил моих друзей, растоптал любовь, забросил в глушь к пердунам. Чем я провинился перед Тобой? Чего Ты от меня хочешь? Мне некуда идти, я не знаю, как поступить. Если Ты добрый отец – помоги Своему сыну! Выведи меня отсюда!

Гирш хотел еще что-то сказать, но мысли начали разбегаться, рассерженная физиономия реб Зисла стала меняться, становясь то огромной, то совсем маленькой, вдруг навалилась темнота, и Гирш тут же заснул.

Когда он открыл глаза, в пристройке царил полумрак, хотя за окошком, затянутым бычьим пузырем, было уже светло. Повстанцы дружно храпели: кто зычно, кто заливисто, кто с подвыванием. Гирш встал и, стараясь не шуметь, выбрался на двор.

Острый морозный воздух пронизал его от ноздрей до пяток. День выдался хмурым, облака на низком небе тяжело набухли над хутором. Гирш умылся снегом и попрыгал, разгоняя застоявшуюся за ночь кровь.

Все спали. Над печной трубой вился дымок – видимо, Степан затевал завтрак. И самовар наверняка уже пыхтел, набитый сырым древесным углем.

«Вот чаю бы сейчас совсем неплохо, – подумал Гирш. – И хлеба краюха пришлась бы кстати. Ужинать вчера не получилось, а сегодня вряд ли удастся позавтракать и пообедать.

Он с отвращением вспомнил варево в ведре и липкую от грязи ложку.

Вытащив ее из кармана, Гирш принялся оттирать черенок снегом. Получалось плохо, грязь надо было скоблить ножом. Он стал искать щепку или острый камешек, но тут заскрипела дверь, и на крыльцо вышел Андреич.

– Не спишь? – удивился он, увидев Гирша. – Молодец! Кто рано встает, тому Бог дает.

– Мне бы чаю попить, – не выдержал Гирш. – Вчера без ужина остался. Так хоть с утра…

– А что так, невкусно?

– Противно.

– Понятно, – вздохнул Андреич. – Пойдем прогуляемся. Самовар все равно еще не вскипел.

Из-под снега по сторонам тропинки проглядывали груды хвои и шишек. Какая-то птица без устали стучала по стволу в глубине леса, но в тишине морозного воздуха казалось, будто она сидит на соседнем дереве. Снег неумолчно скрипел под ногами.

– Ну что, Григорий, – спросил Андреич, – плохо тебе с народом?

– Плохо, – согласился Гирш.

– А чем именно, можешь сказать?

– Грубо и грязно, – подумав, ответил Гирш.

– Ты правильно все понял, – сказал Андреич. – И быстро разобрался, как твой приятель Хвалынский.

– Он не мой приятель, – вспыхнул Гирш. – Мы даже не знакомы.

– Можешь все отрицать, но меня не проведешь. Я видел, как у тебя лицо изменилось, когда его имя назвали. И как ты в расспросы сразу пустился. Ну да ладно. Это уже не важно. Слушай меня внимательно, Григорий. Слушай и мотай на ус.

Андреич остановился, поглядел назад и, убедившись, что они отошли далеко от хутора, продолжил:

– Уходи-ка ты отсюда. Ты чистый, а вокруг сплошная грязь. Это не народные мстители, а обыкновенные разбойники. Пока мы отбивали каторжан, они подломили станционную кассу. Деньги взяли смешные, сколько там выручки с продажи билетов. Но кассира и смотрителя положили. Загубили походя две невинные души.

Андреич тяжело вздохнул.

– Я пытаюсь их как-то держать в руках. Пока удается, но это ненадолго. Зверя, который полакал крови, не остановить. Они будут убивать и грабить, пока не пришлют войска. Обложат нас, как волков, загонят, кого не положат – отправят на каторгу. Это не твоя борьба, Григорий. Беги отсюда.

– А Василий тоже такой?

– Василий… – Андреич покачал головой. – С ним сложнее. Он как снег на грязи. Вроде белое, а чуть смахнешь – чернота сквозит. Василий сын водовоза, стал вором, каторжником. Попал на Сахалин, сбежал, потому и не писал матери и не показывался в родном Чернобыле. Опасался, что найдут и снова посадят. Деваться ему некуда, вот и стал народным мстителем, громит и поджигает барские усадьбы.

– Мне тоже деваться некуда. И не к кому бежать.

– Беги в Одессу. Найди Володю Верховского на Нежинской улице. Скажи, что от меня.

– От кого от меня?

– От дяди Лени. Передай ему пароль: ходики пошли, когда к ним привесили утюг.

– Что-что? – изумился Гирш.

– Я с ним пять лет ссылки в одной избе провел. – Андреич мечтательно улыбнулся. – Тогда нам казалось, будто хуже времени нет, но сейчас вижу – то были лучшие годы моей жизни! А ходики… Они от прежних поселенцев остались. Висели на стене и не шли. Мы их всяко починить пытались, да без толку, пока утюг не привесили. Потешались потом над этим без меры. Про утюг и ходики знаем только мы с Володей. Он сразу поймет, что ты действительно от меня.

– Как я доберусь до Одессы? У меня денег почти нет.

– Паспорт у тебя в порядке? – спросил Андреич.

– В порядке.

Андреич запустил руку за пазуху и вытащил пачку сотенных ассигнаций.

– Держи. Набрали в разбитых усадьбах. Нам все равно делать с этим нечего, необходимое даром берем. А тебе пригодятся. Если останутся – отдашь Верховскому на революцию.

Гирш взял деньги и спросил:

– А как я попаду в Одессу?

– Я тебя отправлю со Степаном в Мазалово, за капустой. Насколько я понял, с Манькой ты успел близко познакомиться?

– Успел.

– Дай ей денег, пусть наймет тебе возчика до Костромы. В городе иди в самый дорогой магазин и оденься пошикарнее – с ног до головы. Полиция на богатеньких господ внимания почти не обращает – ищет шаромыг, таких, как ты сейчас. Купи билет в вагон первого класса и дуй в Москву. Там тоже не поскупись и курьерским до Одессы. С проводниками будь пощедрее – больше заплатишь, вернее доедешь.

– Когда в Мазалово?

– Чай попьете – и с Богом. Вещички свои прямо сейчас в санях под сеном укрой, чтобы не заподозрили чего. Давай, Гриша, наяривай без устали, иначе пропадешь.

В пристройке по-прежнему царили сон и храп. Ведро с остатками вчерашней похлебки висело над холодным пеплом прогоревшего костерка.

«Когда обнаружат, что я сбежал, – подумал Гирш, осторожно, стараясь не шуметь, поднимая вещмешок, – Васька отправит вдогонку повстанцев. Надо бы их как-то задержать».

Он достал из мешка пакетик со слабительным, полученный от провизора аптеки Гайнца, и одним движением высыпал порошок в ведро.

* * *

Когда дорога вывернула из лесу и на поляне показались избы Мазалова, Степан коротко хрюкнул:

– Молись, парень, молись.

– Чего молиться-то, – нарочито небрежно бросил Гирш.

– Чтобы Маньку опять на мельницу не унесло. Или еще куда-нибудь. Думаешь, не понимаю, кто Андреича подбил? Раньше мы за капустой так часто не ездили…

Манька оказалась дома. При виде Гирша она залилась румянцем и отвернулась к печке.

– Кто пожаловал? – спросила Арина.

– Степан за капустой.

– За ней за самой, – подтвердил Степан. – И денег привез, сколько можно даром брать. За прошлые разы тоже рассчитаюсь.

– Видно, по вкусу вам пришлась наша капустка, – сказала Арина. – Давай кадушку, Манька принесет.

– У меня для этой работы помощник припасен, – усмехнулась пришедшая в себя Манька. – Пойдем, что ли, дролик?

– Пойдем.

Не обращая внимания на ворчливые возгласы Арины, они вышли в сени. Не успела дверь захлопнуться, как Гирш прошептал:

– Маня, мне нужна твоя помощь.

– Да уж понимаю, за чем пожаловал, – усмехнулась Манька. – Двигай в подвал, там и помогу. Не здесь же.

– Да не о том речь, – Гирш сделал рукой отсекающий жест. – Мне в Кострому срочно нужно. Найди возчика, я хорошо заплачу.

– Тебе в Кострому и обратно, или только туда?

– Только туда. И чтобы Степан ничего не знал.

– Понятно, – хмыкнула Манька. – Увертливый дроля. Не ухватишь.

– Зачем меня хватать? – возразил Гирш. – Я же ручной. Сам к тебе в руки пойду.

– Ручной! – фыркнула Манька. – Рассмешил. На что ты мне, костромской, сдался?!

– Так поможешь?

– Справа за избой дырка в плетне. За ней соседская клуня. Полезай на второй ярус, заройся в сено и сиди, пока не приду.

– Спасибо! – прошептал Гирш и пошел к выходу.

– Помощничек! – окликнула его Манька.

– Что?

– Кадушку оставь.

Гирш забрал вещмешок, протиснулся сквозь дырку в плетне, забился в угол второго яруса и завалил себя сеном. Он слышал, как звал его Степан, как что-то объясняла ему Манька, а потом согрелся и незаметно для себя заснул.

Проснулся он в сумерках от голоса Маньки.

– Еще не надрыхался? Третий раз к тебе прихожу.

Гирш рывком сел и сбросил с головы сено. Манька тихо засмеялась.

– Чистый лешак.

– Что ж ты меня не разбудила? – укоризненно воскликнул Гирш. – День прошел.

– Это лишь в сказке дело быстро делается. А у нас все время занимает. Нашла я тебе возчика. Завтра с утра и поедете.

– А сейчас нельзя?

– В наших местах по ночам не ездят.

– Как бы меня искать не стали.

– Тут искать не будут. Я Степану соврала, что ты уехал. Мол, сел в сани и укатил. Так что в Мазалово они не пожалуют, тем более на ночь глядя.

– Спасибо, Манечка! – прочувствовано сказал Гирш.

– Спасибом не отделаешься, – усмехнулась Манька.

– Я заплачу! Заплачу, сколько скажешь!

– Скажу обязательно. Как говорит наш поп, за добрыми делами следует щедрое воздаяние.

Она снова тихо засмеялась.

– Посиди еще, посумерничай. Бабка с темнотой спать ложится. Как заснет, я за тобой приду. Ужинать будем.

Эту ночь Гирш провел в Манькином чуланчике. А щедрая расплата за добрые дела снилась ему еще не один год.