Прошло несколько месяцев. Цветущую одесскую весну сменило жаркое лето, плавно переросшее в мягкую осень. Теплый ветерок носил по улицам желтые листья акаций и каштанов, дворники собирали их в кучи и жгли, наполняя воздух пряным дымком.

В ноябре задули с моря студеные ветры. Повалил снег, раскатанные мальчишками черные полосы льда украсили белые тротуары. Впрочем, зима быстро закончилась, уже в начале марта от снега не осталось и следа, а в апреле снова начали распускаться почки на деревьях.

Жизнь Гирша вошла в новую колею. Он работал по десять часов, каждый день, кроме воскресенья. Его Гирш проводил в постели, перемежая сон чтением романов Вальтера Скотта. Бася где-то раздобыла восьмитомное собрание сочинений на английском языке, так что конца наслаждению и радости пока не предвиделось.

Почтовый ящик работал ни шатко ни валко. Случалось, неделями никто не приносил срочных заказов, а иногда они поступали по три раза за день. Гирш вначале пытался заметить что-нибудь особенное в лицах «заказчиков», но быстро бросил это занятие.

«Лучше меньше знать, – решил он. – Да и, честно говоря, лица у „срочников“ самые обыкновенные. И ведут они себя точно так же, как все другие заказчики».

За работой он много размышлял о судьбе Сашкиной ячейки. Ее, несомненно, кто-то выдал. Причем один из своих. Но кто? Понять этого он не мог, догадаться тем более. Ему постоянно приходили на ум слова товарища Петра, сказанные на прощание: «Провокаторов сейчас больше, чем революционеров. Люди слабы, надавит на них охранка, маму родную сдадут». Видимо, так и произошло. Так что почтовый ящик действительно прекрасный способ отсечь провокаторов. То есть сапожная мастерская в «Пассаже» занимается по-настоящему важным делом.

Этими мыслями Гирш пытался рассеять душный воздух рутины, потихоньку окутавшей все его существование. Он просто поменял верстак и колодки в Бирзуле на верстак и колодки в Одессе. Возможно, кто-то где-то и делал революцию, а вот ему достались все те же дратва да гвозди. Только без Тирцы.

Зато с Басей! Девушка оказалась единственным светлым пятом в темном рядне быта. Ну и, разумеется, деньги.

Хотя Гирш честно отсчитывал половину заработка на нужды революции, с оставшейся ему второй половиной он просто не знал, что делать. Денег оказалось неожиданно много. Кудесник из Вильны понравился одесситам, и от заказов не было отбоя. Цены назначала Бася, она же вела учет и кассу. Все попытки Гирша поделиться Бася пресекала в корне.

– Мне Верховский платит, – махала она руками. – И платит очень хорошо. А все это – твое. Руки у тебя золотые, и сидишь ты за верстаком по десять часов в день.

На себя Гирш практически ничего не тратил. Но беспокойное прошлое бедняка требовало собирать деньги на черный день. По совету Маруси он начал покупать золотые червонцы и наполнять тайничок, который оборудовал за шкафчиком в кухне. Отыскать его было практически невозможно, а червонцы в него Гирш прятал только ночью, погасив свет, чтобы никакой случайный глаз не подглядел.

Как-то раз, пряча очередной червонец, Гирш не удержался, вытащил содержимое, пересчитал монеты при свете луны, проникающем сквозь занавеску, и ахнул. Нет, по меркам Бирзулы его еще нельзя было назвать богачом, а вот состоятельным человеком – запросто.

Он долго не мог уснуть, соображая, на что лучше всего потратить такую прорву денег, да так и заснул, ничего толком не придумав. Решение пришло утром, простое и четкое, как стук колес телеги биндюжника по булыжникам Тираспольской улицы: «Да пусть себе лежат. Придет время – найдется им применение».

В одно жаркое летнее утро, когда солнечные зайчики от чисто вымытых оконных стекол богатых домов Преображенской слепили глаза пешеходам, Бася ворвалась в мастерскую в расстроенных чувствах. Нет, она из всех сил старалась не подавать виду, но, когда видишь человека изо дня в день на протяжении целого года, сразу понимаешь – что-то стряслось.

– Ничего-ничего, – решительным тоном отрезала Бася и вдруг разрыдалась.

Дело принимало серьезный оборот. Гирш встал из-за верстака, запер двери и усадил Басю в кресло для посетителей. Сам сел в другое, придвинув его к Басе.

– Вот что, дорогая, – твердо сказал он, – в таком состоянии и до провала недалеко. Давай выкладывай, что случилось. И вместе подумаем, что делать.

Бася поначалу отнекивалась, но потом, успокоившись, начала рассказывать.

Полгода назад она случайно услышала разговор Верховского с руководителем боевой дружины. Тот жаловался:

– Для настоящей работы нужен динамит. Настоящий, не самодельный. Большинство наших бед из-за плохой взрывчатки. То взрывается целая лаборатория, идет прахом труд многих месяцев и безумное количество партийных денег. А то и того хуже, после месяцев слежки и подготовки бросают бомбу в кого следует, она падает прямо на колени сатрапу и… не взрывается. Не раз и не два такое бывало.

– Как же быть?

– Надо договориться с греками-контрабандистами, пусть привезут настоящий динамит.

Через пять месяцев товар прибыл в Одессу. Запрятали его в самом безопасном месте – на квартире у Полины Эрнестовны, Басиной тети.

Тетя редко бывала дома. Она постоянно жила у клиентов: поселившись на две-три недели, обшивала с ног до головы всю семью. Потом перебиралась на квартиру другого заказчика. В своей собственной бывать ей доводилось крайне редко. Жила в ней Бася, заодно поддерживая чистоту и порядок.

Поэтому две корзины с динамитом принесли на квартиру Полины Эрнестовны, и для маскировки Бася превратила их в бельевые.

Теперь предстояло распределить товар по ячейкам. Бася разносила его порциями; две динамитные шашки прекрасно умещались на дне соломенной корзинки, прикрытые сверху покупками для Полины Эрнестовны.

На той квартире, где сейчас жила портниха, старший сын хозяев, студент химического факультета университета, начал заигрывать с Басей. Начал с милых шуточек, а затем принялся приставать все больше и больше. До поры до времени Бася с ним легко разделывалась, давая укорот, когда студент распускал руки.

Но вот сегодня утром случился афронт. Полине Эрнестовне срочно понадобились крючки, и, следуя своей милой манере, она тут же принялась орать на племянницу. Та уже была у дверей, с корзинкой, на дне которой, прикрытые лентами и кружевами, лежали две шашки. Делать нечего, с Полиной Эрнестовной не поспоришь, Бася оставила корзинку в комнате для примерок, куда никто не заходит, и побежала за крючками. Принесла, успокоила тетю, пошла в комнату за корзинкой и наткнулась на поджидавшего ее студента. Тот беззастенчиво прижал Басю к стене, стал толкать бедрами, крепко сжимая сквозь ткань блузки груди. Мял так, что было больно.

– Ты что, с ума сошел?!

– Это ты с ума сошла! Динамит в корзинке носишь. Решила нас всех взорвать?

– Какой динамит, это мыло заграничное!

– Кому ты рассказываешь, дурочка?! Мне ли не знать, как выглядит взрывчатка!

– Да я, да я… – захрипела Бася, пытаясь отвернуть голову. Изо рта у студента неприятно пахло, и от этого запаха ее начало мутить.

Но студент держал крепко, а бедрами работал, как паровозный шатун.

– Прекрати жеманиться! Подними юбку, я все сделаю быстро.

– Как ты смеешь мне такое предлагать? Я – девушка!

– Пришла пора расстаться с этим недостатком. С удовольствием помогу тебе.

– Пусти, не то я закричу!

– Вот что, красна девица! – рассержено вскричал студент. – Или ты идешь со мной в постель, или я иду в полицейский участок. Насиловать тебя не хочу, так что сама выбирай. Как решишь, так и поступим.

– Сначала отпусти.

– Пожалуйста. – Раскрасневшийся студент отошел в сторону. – А теперь слушай внимательно, недотрога, слушай и мотай на свои прелестные ушки. Я жду от тебя ночи любви – горячей, страстной ночи. Возможно, она поможет мне позабыть о том, что я увидел в твоей корзинке. Времени у тебя до вечера. Если этой ночью ты не будешь лежать со мной, завтра утром будешь сидеть за решеткой. Только не вздумай пускаться в бега, твоя тетя не могла не знать, что племянница таскает в корзинке. А тетю я из дома не выпущу. Впрочем, Полина Эрнестовна сама никуда не пойдет.

Студент подскочил к Басе и попытался запустить руку ей за пазуху. Девушка вырвалась и влепила ему пощечину.

Схватившись за щеку, студент отступил на несколько шагов.

– За все надо платить, голубушка. Сегодня ночью я тебя научу, чем и как может расплачиваться женщина.

Он презрительно ткнул кулаком корзинку, и та полетела на пол. Бася охнула и прикрыла глаза.

– Дура, шашки твои я забрал. Как только сыскное отделение увидит их, за тобой начнет гоняться вся одесская полиция.

Он окинул Басю с ног до головы оценивающим взглядом.

– Под вечер в баньку сходи. Я люблю, чтобы женское тело приятно пахло.

Завершив рассказ, Бася опять расплакалась. Гирш сжал зубы: казалось бы, давно позабытая ярость огненным воздухом наполнила грудь, подступила к горлу. Он еще не отомстил за Дашу, не свел счеты за Настю и Елену. Но, в отличие от прошлого, сейчас враг был известен.

– Верховский знает? – спросил он Басю.

– Нет! Еще четверти часа не прошло. Я убежала из квартиры, пошла к Верховскому, а ноги сами собой привели сюда.

– Делаем так… – начал Гирш, в голове у которого моментально возник план. С беспощадной ясностью он понял, как нужно поступить. – Возвращаешься к студенту. Говоришь, что будешь ждать его сегодня в восемь вечера у ресторации Гоппенфельда. Знаешь, где это?

– Конечно! На Приморском бульваре, между фуникулером и Дюком.

– Поведешь его вниз к опоре фуникулера.

– Но ведь там просто склон, поросший травой и деревьями. И темнота – убиться можно!

– Все правильно понимаешь, – усмехнулся Гирш. – Студент удивится, скажешь ему, что ты готова сделать все, чтобы он позабыл о корзинке. Но не хочешь, чтобы вас где-то видели вместе. Поэтому самое лучшее место – на этом темном склоне в гуще зарослей. И поведешь его к опоре фуникулера.

– Он не дурак, испугается и не пойдет.

– Если дашь ему понять, что желанное близко, пойдет, да еще как!

– И что будет дальше?

– Дальше моя забота.

* * *

Идя к склону, студент зацепился за торчащий корень и чуть не упал.

– Да что это такое, в самом деле? – вскричал он, хватаясь за Басю. – Тут уже вполне темно, пришли, давай.

Его голос едва пробивался через звуки вальса. Духовой оркестр, сидевший на бульваре перед ресторацией Гоппенфельда, во всю силу жарил «На сопках Маньчжурии».

– Милый, еще немножко! – взмолилась Бася. – Вот сюда, под фуникулер. Тут нас точно никто не увидит.

Студент, ворча, последовал за ней. Лунный свет, пробивавшийся через ветки высокого кустарника, зажигал сиянием камушки в сережках Баси.

У опоры Бася остановилась, не зная, что делать дальше. Студент решительно двинулся к ней.

– Стоять, – негромко приказал ему человек, выдвинувшийся из-под опоры.

– А ты кто такой?! – удивленно вскричал студент.

– Смерть твоя.

Гирш приставил браунинг к груди студента и два раза нажал спусковой крючок. Студент упал как подкошенный. Вальс почти полностью заглушил звуки выстрелов.

– Что ты наделал, Герман?! – Бася испуганно поднесла руки ко рту. – Ты же его убил!

– Именно так, – подтвердил Гирш, пряча браунинг. – Возвращайся на лестницу и как можно быстрее дуй в мастерскую. Жду тебя там.

Он повернулся и пропал в темноте. Басе ничего не осталось, как последовать его приказу.

Когда она вбежала в «Пассаж», Гирш уже сидел за верстаком и сосредоточенно сучил дратву.

– Вот что, – сказал он, едва Бася переступила порог, – иди в кафе на входе в «Пассаж». Скажи, что твой жених выполняет срочный заказ, будет сидеть допоздна и ты просишь принести ему ужин в мастерскую. Закажи что-нибудь, какую-нибудь еду, все равно какую. И поговори с ними о чем-нибудь. Если что, официанты подтвердят, что вечером мы с тобой были в «Пассаже».

– Так ведь уже почти час прошел!

– Точного времени, когда это произошло, никто знать не будет. Только примерно. Слов официантов хватит, чтобы доказать наше присутствие в «Пассаже» весь вечер.

После ужина Гирш приоткрыл входную дверь и до десяти вечера усердно стучал молотком. Но все эти усилия оказались напрасными.

Студента нашли через три дня. К тому времени полиция уже выяснила, что он был заядлым картежником и задолжал нескольким людям крупные суммы. Следствие сходу взяло горячий след, допросить Басю и Полину Эрнестовну никому даже не пришло в голову. «Одесский листок» подробно освещал ход расследования, поэтому Гирш вздохнул с облегчением и начал забывать о случившемся.

Спустя неделю, когда Гирш уже лежал в постели и погружался в сон, его разбудил требовательный стук в дверь.

«Верховский, – догадался Гирш. – Узнал про студента и пришел со скандалом».

Он не ошибся. Верховский ворвался в комнату и, не в силах сдерживать волнения, принялся кружить вокруг стола. Гирш в нижнем белье наблюдал за гостем. Спустя несколько минут Верховский перевел дыхание, плюхнулся на диван и навел на Гирша указательный палец.

– Герой, да? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, начал Верховский. – Спаситель и защитник, мать твою!

Он подскочил с дивана и хряпнул кулаком по столу.

– Ты, поц, чуть всю работу не завалил! Понимаешь это своей дурной башкой или нет?

Гирш молчал. За прошедшую неделю ему почти удалось выкинуть студента из памяти.

– Ты знаешь, чего стоило открыть мастерскую? Сколько денег партия потратила, какие усилия приложила? Ящик уже начал работать, и тут появляется рыцарь Айвенго и вступается за благородную даму. Мать твою!

Он снова вмазал кулаком по столу. Гирш еще ни разу не видел Верховского в таком бешенстве.

Тот снова плюхнулся на диван, несколько раз глубоко вздохнул и продолжил чуть более спокойным тоном:

– Что было, то было. А теперь слушай сюда внимательно. Больше ни одного самостоятельного шага. Ты сапожник и только сапожник. Если тебе в голову придет блестящая революционная мысль – добро пожаловать, я всегда рад поговорить. Никаких действий, никаких встреч, никаких разговоров с незнакомыми людьми. Ты даже не представляешь, сколько ниточек на тебе уже завязалось и сколько будет завязано. Пойми, ты себе уже не принадлежишь. Твоя работа не просто важная, она архиважная и архинужная. Ликвидировать опасность мы можем без тебя, а вот передавать приказы центра ячейкам на местах пока больше некому. Все понял?

Гирш кивнул.

– Так заруби себе это на носу. Крепко-накрепко. И я надеюсь, что разговоров на эту тему у нас больше не будет.

Верховский вскочил с дивана и вышел из комнаты. Гирш вернулся в постель и полночи проворочался, не в силах уснуть.

«Наверное, Верховский прав, – думал он. – Наверное, работать почтовым ящиком очень важно. Наверное, для партии это нужней всего остального, что бы я бы мог сделать. Но мне в этом раскладе не хватает воздуха! Я удрал из Бирзулы, чтобы увидеть мир, говорить на английском, встречать разных людей. В Москве это получилось, пусть на короткое время и не совсем так, как мне хотелось, но получилось. А что сейчас? Я живу в Одессе, зарабатываю кучу денег, по уши занят революцией – и помираю от скуки. Честное слово, куда лучше было бы жениться на Тирце и уехать с ней в Аргентину, стать ковбоем, скакать на горячей лошади по степи. Эх!»

Гирш поймал себя на мысли, что в последнее время он все чаще думает о Тирце. Поворочавшись с полчаса, он решил, что причина в Басе, которая напоминает ему Тирцу.

«Интересно, что она скажет на предложение выйти за меня замуж и уехать в Аргентину?»

От этой мысли Гирш выскочил из постели, прошлепал босиком на кухню и, захлебываясь, долго пил холодную воду.

«Ну, теперь промаюсь до утра», – думал он, укладываясь поудобнее, подминая подушку и натягивая на голову одеяло. Подумал и сразу заснул.

Утром от ночных сомнений не осталось и следа. Жизнь поплыла по проложенному руслу, день за днем, день за днем. О студенте он больше не вспоминал. Он и без того потратил на этого подонка немало сил, времени и душевных мучений.

У него начала ныть спина и болеть шея. Маруся присоветовала попариться как следует, выгнать банным жаром болезнь. Гирш последовал ее совету и напарился чуть ли не до головокружения. Боли отступили, но спустя неделю вернулись.

– Ты слишком много сидишь за верстаком, – объявила Бася, выслушав его жалобу. – Десять минут утром идешь в мастерскую, десять минут вечером возвращаешься домой, а все остальное время горбишься. Потому спина и болит.

– Что же делать? – спросил Гирш.

– Идти кружным путем. И утром, и вечером. Чтобы выходило три четверти часа вместо десяти минут.

– Утром никак, – возразил Гирш, – и без того времени не хватает. А вот вечером можно попробовать.

В тот же день он пошел домой другими улицами. Вместо короткой дороги через Преображенскую и Тираспольскую, он двинулся мимо кафе Либмана на Садовую, любуясь огромным зданием только что открывшегося почтамта. Перед Новым рынком Гирш свернул на Торговую, по ней не спеша добрался до Старопортофранковской и уже с нее попал на Тираспольскую. Получилось около часа, но времени он не заметил, прогулка доставила удовольствие засидевшимся ногам. Спал он лучше обычного и с тех пор возвращался домой только этим путем.

* * *

Справа от мастерской в «Пассаже» находился магазин шляп, а слева – ювелирный. С хозяином ювелирного Гирш только здоровался, тот знал себе цену и держал марку. А вот продавец из шляпного иногда заходил поболтать.

– Что это за красотка к тебе частит? – спросил он как-то, вызвав у Гирша немедленное напряжение.

Гирш понимал, что Бася вполне миловидная девушка, хотя назвать ее красоткой никогда бы не решился. Но встревожила его не оценка женских статей Баси, а то, что ее частые появления не прошли мимо внимания продавца. Он давно ожидал такого вопроса от одного из соседей по «Пассажу» и заготовил для него ответ.

– Во-первых, она мне помогает принимать заказы, – уверенно произнес он. И завершил в одесской манере отвечать вопросом на вопрос: – А во-вторых, ты не понимаешь, для чего девушки к парням ходят?

– Заказы-шмаказы, – усмехнулся продавец. – Видел бы, с каким сияющим лицом девица подходит к твоей двери! Да она горит замуж за тебя выйти! Понять можно – парень ты справный, состоятельный. Девица эта с таким видом шествует, словно не в сапожную мастерскую собралась ношеную обувку перебирать, а прямиком под венец!

«Надо сказать Басе, чтобы следила за лицом», – подумал Гирш и отшутился:

– Правильный подход к алтарю супружества!

– Наивный ты парень, – усмехнулся продавец. – Запомни, что постоянной жертвой на этом алтаре будешь ты. А сжимать нож для заклания жертвы будут ее нежные ручки.

* * *

Обычно во время работы Гирш о чем-нибудь размышлял. Время проходило быстрее: мысли отвлекали его от ставших привычными рабочих движений пальцев. В Бирзуле он мечтал о том, как окажется в Москве или Одессе, а сидя в «Пассаже», первое время уносился мыслями в романы Вальтера Скотта. Романов хватило на несколько месяцев, а потом Гиршу надоело погружаться в мир придуманных героев.

Страны, в которых происходили романные события, были бесконечно от него далеки. Он не мог зацепиться мыслью ни за одно привычное или знакомое понятие. Гиршу не доводилось бывать в замках старой Англии, он понятия не имел, как выглядят рыцарские доспехи, что едят за длинными столами на пиршествах в главном зале под треск поленьев в камине. Он вообще не представлял ни устройство камина, ни как он выглядит.

В конце концов Гирш начал припоминать страницы, выученные когда-то в хейдере. К своему удивлению, он понял, что может повторить наизусть почти всю книгу Псалмов. Слова псалмов Гирш вспоминал легко, без малейшего напряжения, так, словно учил их на прошлой неделе.

Слова сами просились на язык, а работать под чтение псалмов оказалось легче, чем обычно. Почему – Гирш не мог объяснить. Скорее всего, святые слова его успокаивали. Он словно возвращался в счастливую, как он теперь видел, пору детства, где самой главной заботой было выучить заданный меламедом урок, а самой большой бедой – приставания мальчишек на улице. Сегодня, с трагической высоты его положения в жизни, эти детские беды можно было назвать только счастьем.

– Что ты все время шепчешь? – спросила Бася, заметившая, как Гирш шевелит губами во время работы.

– Книгу Псалмов повторяю, – признался он.

– Ты знаешь ее наизусть? – удивленно воскликнула Бася.

– Ну, не всю, но многие страницы выучил в детстве.

– И повторяешь, пока чинишь обувь?

– Ну да, ты же видишь.

– Да ты просто праведник!

– Ни полправедника, ни четверть, ни даже десятая часть, – усмехнулся Гирш. – Просто так менее скучно.

– А давай я тебе «Одесский листок» почитаю? – предложила Бася.

– Давай, почему нет?!

С тех пор Бася приносила свежий выпуск газеты и, разобравшись с заказами, читала вслух Гиршу. Он слушал с интересом – в жизни портового города репортеры постоянно отыскивали занимательные истории, – а когда Бася уходила, снова принимался за псалмы.

Мешали ему редко, основной наплыв клиентов был в утренние часы. После полудня, как правило, никто не появлялся, и до наступления сумерек Гирш спокойно работал, произнося псалмы вслух. Древние слова щекотали язык, сушили нёбо, вязали губы. Гирш ставил рядом на верстак стакан с водой и то и дело освежал рот.

Еврей пришел в мастерскую утром. Сомневаться в его происхождении не давали длиннополый сюртук, круглая шляпа и окладистая борода. Выглядел еврей достаточно молодо, больше сорока Гирш бы ему не дал. В руках он держал мешочек из потертой ткани, куда, по всей видимости, упрятал обувь для починки.

Гирш ответил кивком на приветствие и уже хотел продолжить на секунду прерванную работу, как вдруг заметил странное поведение Баси. Та подскочила с места и обратилась к посетителю не просто вежливо, а с почтительными нотками в голосе.

Еврей вытащил из мешочка весьма поношенные штиблеты и попросил привести их в порядок, если такое возможно. Бася, не глядя, приняла заказ и попросила, да, именно попросила, заглянуть завтра в это же время. Еврей вежливо распрощался и ушел.

– Срочный заказ? – спросил Гирш, недоумевая, для чего партии мог понадобиться такой тип.

– Нет, ты что! – воскликнула Бася. – Это же раввин Новобазарной синагоги.

– А-а-а, – протянул Гирш.

Ну да, такого же типа шапку и сюртук носил раввин в Бирзуле, человек суровый и неразговорчивый. По молодости лет Гирш его боялся и, завидев на улице, всегда старался перейти на другую сторону.

– Ну и что, – продолжил он. – У меня полно незаконченных заказов, зачем ты назначаешь ему на завтра?!

– Это святой, – строго сказала Бася. – Так что – постарайся.

– С чего ты решила, что он святой?

– Все, что раввин Шая говорит, сбывается. К нему очередь стоит из желающих получить совет и благословение. И не только из евреев.

– Странно, что такой святой человек сам относит штиблеты в ремонт, – фыркнул Гирш. – У него, что, помощников нет?

– Раввин Шая не хочет пользоваться ничьими услугами. Он все делает сам.

Гирш встал и принялся рассматривать штиблеты.

– Мне проще пошить новые, чем чинить эту рвань, – сказал он, завершив осмотр. – Как не стыдно раввину ходить в таких обносках!

– Раввин Шая очень скромный человек, – сказала Бася. – Он почти ничего не ест, мало спит, носит одну и ту же одежду годами. И целыми днями учится. Каждое утро он сидит на Соборке возле памятника Воронцову и читает древние книги. Всё! Прекрати со мной спорить, займись его штиблетами.

– Откуда ты столько о нем знаешь? – сказал Гирш, перекладывая эту рвань на верстак.

– Его жена, ребецн Хая, деловая женщина. Полина Эрнестовна покупает ткани только у нее.

– Скажите, как повезло человеку, – задумчиво произнес Гирш, исследуя штиблеты. – Сам святой, а жена деловая.

Он уже понял, что нужно делать, и теперь примерялся, словно лев перед прыжком.

Раввин Шая пришел точно во время, указанное Басей. Он взял почтительно переданные ею штиблеты, осмотрел их и поставил на прилавок.

– Тут какая-то ошибка, – сказал раввин. – Вы перепутали заказы.

– Вовсе нет, – возразила Бася. – Это ваша обувь.

– Моя была старой и поношенной. А тут новые штиблеты.

– Не новые, а обновленные, – вступил в разговор Гирш. – Примерьте, и вы сразу поймете, они ваши или нет. Ваши притерлись по ноге, и вы их не почувствуете. А новые будут жать.

Раввин послушно сменил обувь, сделал несколько шагов по мастерской и с удивлением посмотрел на Гирша.

– Вы правы, молодой человек. Это мои штиблеты. Теперь я убежден – Мошиах не за горами.

– Почему вы так решили? – спросила Бася.

– Потому что я стал свидетелем воскрешения из мертвых, – улыбнулся раввин.

Улыбка у него была открытой, и подкупленный ею Гирш сразу проникся к раввину симпатией. Тот спрятал штиблеты в мешочек, вручил Басе деньги, омыл руки и положил на прилавок небольшую книжечку.

– Как вас зовут, молодой человек? – спросил он Гирша.

– Герман.

– Так вот, Герман… – Раввин на секунду замолк, словно не соглашаясь с произнесенным именем. – Так вот, память – это замечательная вещь, дарованная человеку Всевышним. Но есть вещи, которые надо постоянно держать перед глазами, чтобы не совершать ошибок. Всего вам наилучшего.

Раввин вышел из мастерской, а Бася, повертев в руках книжечку, протянула ее Гиршу.

– Раввин подарил тебе книгу Псалмов.

– Интересно, зачем?

– Наверное, чтобы ты выучил ее до конца, – улыбнулась Бася.

Гирш положил книжечку на верстак рядом с кувшином и продолжил работу. Бася начала читать «Одесский листок», но Гирш слушал вполуха. Предназначение подарка не давало ему покоя. Когда Бася ушла, он отложил молоток, вымыл руки и открыл книжку.

Уже через несколько минут, пробегая глазами хорошо, как ему казалось до сих пор, знакомые псалмы, Гирш понял, на что намекал раввин Шая. Память подвела: некоторые слова запомнились неправильно, кое-где он пропускал предложения, а в трех или четырех местах перескакивал через целые капители[1].

«Когда Бася успела ему рассказать? – возмутился Гирш. – И кто разрешил ей докладывать незнакомому человеку такие подробности? Ладно, к вечеру она вернется, ужо накручу ей хвост!»

Но Бася решительно отмела обвинение.

– Я видела раввина только тут и в твоем присутствии. Ты слышал от меня хоть слово про это?

– Но откуда он может знать такие вещи?

– Я же тебе говорила, что он святой! Ты не поверил, сейчас получил доказательство и все равно ищешь причину не верить.

Гирш замолк. Крыть было нечем.

Книжечку он оставил на верстаке. Пять-шесть раз в день открывал ее, сверяясь и подправляя. Спустя полгода он перестал в ней нуждаться – псалмы прочно улеглись в памяти.

Время летело незаметно. Гирш привык к сложившемуся распорядку дня, лямка удобно улеглась, уже не оттягивая плечо, а проторенная колея сама стелилась под ноги. Он перестал мучить себя вопросами, решив спокойно наблюдать со стороны за мерным течением жизни. Что-то происходило с его характером: Гирш стал спокойнее, былая порывистость шаг за шагом уступала место обстоятельности. Он видел происходящую в себе перемену и объяснял ее замедленным ритмом бытия, многочасовой сосредоточенной работой, ежедневным чтением псалмов.

Прошло полгода. В один из дней ранней осени, когда еще жаркий ветер носит по улицам Одессы облачка пыли, а на пляже в Аркадии невозможно отыскать свободного места, в мастерскую зашел Мюльбрюнер. При виде ювелира Гирш невольно сжался. Спросить Верховского, была ли произведена акция после их с Басей посещения магазина он так и не удосужился, но воспоминания о том визите остались неприятные.

– О, вот вы где! Да, достойное место для такого серьезного молодого человека, – дружелюбным тоном начал Мюльбрюнер, и у Гирша отлегло от сердца.

«Почему я волнуюсь? – подумал он. – Много месяцев назад я зашел к нему в магазин и купил какую-то безделушку. Все, что произошло потом, если вообще произошло, меня не касается».

Гирш заставил себя растянуть губы в приветственной улыбке.

– Добрый день! Рад вас видеть! А как вы меня нашли?

– Да очень просто. Вчера увидел на Дерибасовской вашу жену и пошел за ней. – Мюльбрюнер замолчал на секунду, а потом добавил: – Честно говоря, сначала я заметил сережки в ее ушах. Ваша жена сияла под стать сережкам. Счастье украшает женщину куда лучше, чем драгоценности.

– Спасибо, приятно слышать, – вежливо ответил Гирш. – Вы принесли обувь для починки или хотите заказать новую?

– Нет-нет, – махнул рукой Мюльбрюнер. – Просто так зашел. У меня сейчас много свободного времени, вот я и гуляю по городу, навещаю знакомых.

– А как же ваш магазин? – спросил Гирш, понимая, что обязан задать этот вопрос.

– Закрылся, – тяжело вздохнул Мюльбрюнер. – Меня ограбили. Кто-то узнал, где я прячу драгоценности, и навел.

– А как же ваш охранник? – спросил Гирш, не отрывая глаз от туфелек, в которые забивал гвоздик за гвоздиком безо всякой на то надобности.

– Его убили, как только он отворил дверь. Всадили нож прямо в сердце. Остались дочка на выданье и сын гимназист. Гимназию сын теперь оставил, платить нечем. А женихи разбежались, когда узнали, что на приданое нельзя рассчитывать.

– Беда, – сочувственно произнес Гирш. – Что же вы теперь делаете?

– Да ничего. Что может делать нищий?

– Нищий? – удивился Гирш. – А подняться не пробуете?

– Куда нищему подниматься? – со вздохом произнес Мюльбрюнер. – Часть из того, что унесли, была взята в долг, под продажу. Описали мой дом, счет в банке, дачу на Люсдорфе. Все, что строил двадцать пять лет, все добро, нажитое трудом и нещадной экономией, – все пошло прахом. Будь они прокляты, подлые грабители!

Мюльбрюнер закашлялся.

– Ох, простите, не удержался, – добавил он с горечью. – Простите старика. Пришел вам портить настроение.

Он вытащил платок и, сгорбившись, стал отирать рот. Гирш наконец решился оторваться от туфель и, окинув Мюльбрюнера внимательным взглядом, увидел, как тот постарел. В магазине с ним и Басей разговаривал немолодой, но еще крепкий, уверенный в себе мужчина, а перед прилавком сапожной мастерской отирал рот сломленный жизнью старик.

Когда Мюльбрюнер ушел, Гирш долго не мог вернуться к работе.

«Ради кого мы делаем революцию? – спрашивал он себя, бесцельно перебирая гвоздики. – Разве Мюльбрюнер не часть народа? Он ведь не эксплуататор и не кровопийца, а честный торговец, проработавший всю жизнь. Не всем же сеять хлеб или строить дома, не всем работать на заводах и фабриках. Кто-то должен торговать, привозить и увозить товары, управлять банками. Чем их труд хуже труда рабочих и крестьян, о которых мы так печемся? А для чего было убивать охранника? Что теперь будет с его детьми, с его вдовой? И на что идут добытые такой ценой экспроприированные деньги?»

Гирш посмотрел на туфли и наконец увидел причиненный им вред.

– Черт побери! Придется менять подошву.

Раздражение из-за испорченной работы на некоторое время отодвинуло мысли о революции. Гирш сосредоточенно работал около часа, а когда привел туфли в нормальное состояние, вдруг спросил самого себя: «А где он, тот самый народ? Кто он вообще? Защитники баррикады? Васька Грозный и его крестьяне? Или грабившие меня „пришлые“ в Бирзуле? Неужели ради их счастья надо убивать? Я понимаю, помещиков или великого князя, но не охранника в магазине Мюльбрюнера! Ох, что-то здесь не то, очень сильно не то, но что именно – я не могу понять».

Следующим вечером Гирша навестил Верховский. Бесцеремонно поднял его с дивана, потребовал чаю, пусть холодного. Отхлебнув из чашки с таким видом, будто в нее был налит кипяток, он важно произнес.

– Скоро пойдешь на новое дело. Ты готов?

Гирш едва удержался, чтобы не брякнуть: нет. Мысли о сыне охранника, оставившем учебу, дочери, оставшейся без женихов, ограбленном старике Мюльбрюнере не давали ему покоя.

– А что за дело? – осторожно спросил он.

– Детская забава. Получишь портфель. Зайдешь с ним в кофейню Либмана. Знаешь, где она находится?

Гирш хотел возмутиться, но сдержался. Кофейня Либмана – одно из лучших в Одессе заведений такого рода – находилась на углу Преображенской и Дерибасовской, напротив «Пассажа». Начав ходить по кружному маршруту, Гирш каждый день проходил мимо, вдыхая умопомрачительный запах кофе и пирожных. Верховский, возможно, все еще держал его за новоприбывшего или, скорее всего, проверял.

– Знаю, – негромко произнес Гирш, – знаю.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Верховский. – Сядешь за столик. Портфель положишь на свободный стул. К тебе подсядет человек, спросит: у вас свободно? Ты ответишь: смотря для кого. Он скажет: ну, для меня, например. Ответишь: для вас – всегда пожалуйста. Он скажет: славно, что договорились. Через пять минут ты встанешь и уйдешь, но без портфеля. Вот и все задание.

– А что в портфеле? – спросил Гирш. – Не динамит часом?

– Меньше знаешь – лучше спишь, – ухмыльнулся Верховский. – Но не дрейфь, не взорвешься. Все понял?

– Понял. А где портфель.

– Завтра Бася принесет. Как получишь, сразу топай к Либману. Одна нога тут, другая там, никто не заметит твоего отсутствия. А Бася пока заказами займется.

Верховский встал из-за стола и пошел к выходу.

– Спросить можно? – сказал ему в спину Гирш.

Верховский повернулся.

– Разумеется, можно. Спрашивай.

– Мюльбрюнер ведь был честным торговцем. А сейчас он нищий старик. Разве это правильно?

– Почему ты о нем вспомнил? – насторожился Верховский.

– Он вчера заходил в мастерскую. Увидел Басю на Дерибасовской и зашел.

– Он что-то заподозрил?

– Нет.

– Значит, просто жаловался на бедную старость?

– Откуда вы знаете?

– Это ты не знаешь одесских хитрованов, а я с ними хорошо знаком. Мюльбрюнер, несомненно, списал на ограбление все свои долги. И можешь быть спокоен, у этого бедолаги, столько лет торговавшего бриллиантами, не одна кубышка с червонцами отложена на черный день.

– А охранника зачем убили?

– Тут расчет простой – или мы его, или он нас. Охранники в таких местах вооружены и стреляют при первом подозрении. Ты бы хотел, чтобы он для начала положил одного из наших товарищей?

Гирш не ответил. Честно говоря, чем больше он вникал в подробности, тем сильнее ему хотелось оказаться как можно дальше от всей этой истории. Но деваться пока было некуда.

Следующим утром он вышел из дома раньше обычного. Не то чтобы Гирш опасался чего бы то ни было – предстоящее задание действительно походило на детскую забаву. Но оно вносило разнообразие в скуку его размеренной жизни, и это не могло не волновать.

Проходя мимо Соборки, он увидел раввина Шаю. Тот поднялся со скамейки недалеко от памятника Воронцову и, держа в руке книгу, бодрым шагом двинулся к Садовой. Гирш неожиданно для самого себя пересек Преображенскую, прошел мимо фонтана, с наслаждением подставив лицо водяной пыли, и уселся на скамейку, с которой только что поднялся раввин.

Свежий утренний ветерок продувал Соборку. От рассыпанных на земле каштанов пахло осенью. Гирш поднял желтый с еще зеленоватыми прожилками овальный лист акации и растер его между пальцами, вдыхая приятный запах горечи. Все еще крепкое, но уже начинающее сдавать позиции лето оставляло Одессу. Неожиданная резкость утренней прохлады предвещала скорое прощание.

Гирш перевел взгляд на черную спину графа Воронцова. Граф смотрел на большой дом за сквером, на его башенки, колонны, скульптуры, на окна кафе Либмана, занимавшего первый этаж.

Думать о предстоящем не хотелось. Гирш откинулся на жесткую деревянную спинку, прикрыл глаза и стал повторять псалмы. Самое подходящее занятие для скамейки, на которой только что сидел раввин, погруженный в тайны скрытого знания.

Порыв ветерка коснулся лица, и Гирш вдруг понял, что душа его матери скрывается в этом порыве. Он не мог объяснить, как такое может быть, но четко знал – мама рядом. Впервые за многие годы.

Он почти забыл ее. Да, честно говоря, толком и не помнил: мама ушла, когда Гирш был еще совсем ребенком. Он помнил ее запах, сладкий и пряный, теплоту рук, мягкие влажные губы, их прикосновение перед сном ко лбу Гирша. Слов – ни одного. Они начисто ускользнули из его памяти. Ни разговоров, ни наставлений, ни шуток. Ничего.

Гирш привык жить один, самостоятельно думать и решать. Привык настолько, что ему это казалось нормальным и правильным. Ничего другого попросту и быть не могло. Но вот сейчас, когда прохладный ветерок ерошил волосы и холодил щеки, он понял, насколько ему не хватает доброго участия человека, искренне заинтересованного в его, Гирша, благополучии.

– Мама, – прошептал он, – мама, что мне делать?

– Беги, сынок, – прошептал ветерок, – беги.

Гирш вздрогнул и очнулся. Он, видимо, задремал или был близок к дреме, иначе как ему могло такое почудиться?

Вслед за бронзовым графом он уставился на освещенную лучами утреннего солнца желтую громаду дома напротив и вдруг с беспощадной ясностью осознал, что это не был сон и что душа его матери действительно дала ему совет.

Но что делать с этим советом? Куда он может убежать? Во всей громадной Российской империи нет для него ни теплого угла, ни доброго советчика. От Насти он отказался сам, да и нет больше Насти, как нет и Даши, а Манька… Нет, Манька совершенно не совпадает с его жизнью.

Разве что Тирца… Но где она? Да и слишком много воды утекло с момента их последней встречи.

Остается Бася. Член партии, связной, наверняка важный человек в боевой дружине. Разве побежит она вместе с ним куда глаза глядят?

Встав со скамейки, Гирш уже не сомневался, что бежать придется. Правда, когда, куда, с кем и как, он еще не понимал. Все это предстояло разобрать по ниточкам в ближайшее время.

Гирш отпер свою дверь первым в «Пассаже» и как ни в чем не бывало принялся за работу. О будущем он решил пока не думать. Сначала покончить с делом у Либмана, а уже потом… И вообще – не горит.

Бася появилась после десяти, когда Гирш уже начал беспокоиться. В руках она держала докторский саквояж, с каким врачи ходят по больным.

– Вот, – сказала она, ставя саквояж на верстак. – Встреча через полчаса. Так что спокойно вымой руки и отправляйся.

– А что в саквояже? – спросил Гирш, снимая фартук.

– Верховский разве тебе не сказал?

– Сказал, что не динамит, не взорвется, – ответил Гирш, рассчитывая, что Бася уловит намек на ее историю со студентом и не сможет скрыть от него правду. И он не ошибся.

– Тут деньги, которые одесская фракция передает в центр для революционной работы. Все, что удалось собрать за последнее время.

– Деньги от экса Мюльбрюнера тоже там?

– Конечно! Где им еще быть, мы же все до копейки отдаем в кассу партии, на революционную борьбу. Сами живем очень скромно, почти впроголодь. Ты ведь знаешь.

– Ну, впроголодь – слишком сильно сказано, – не согласился Гирш, вспоминая щедрую стряпню Маруси.

– Да, с голоду никто не умирает, но форса никакого нет. Неужели ты не заметил?

Гирш вспомнил про отложенные червонцы. Если он, обыкновенный сапожник, сумел собрать немалую сумму, то более авторитетные члены партии могли обзавестись куда большим состоянием. Но вступать в спор с Басей не имело никакого смысла, он вытер руки, надел пиджак и шляпу, взял саквояж и пошел к выходу.

– Закажи себе кофе, – уже в спину сказала Бася. – Просто так нельзя сесть за столик. Десять копеек чашка.

– Угу, – буркнул Гирш.

У входа в кофейню он задержался. Проходя каждый день мимо дома Либмана, Гирш давно обратил внимание на кованые кронштейны для фонарей слева и справа от двери. Но рассмотреть их внимательнее не решался – кронштейны были выполнены в виде обнаженных до пояса женских фигур, и Гирш стеснялся прилюдно их разглядывать. А сейчас, подойдя вплотную, он заметил у фигур крылья за спиной и остановился.

«Если это обычные женщины, – почему у них крылья? – подумал Гирш. – Если это ангелы – почему у них женская грудь, ведь ангелы бесполы? Обнаженной женщиной с крыльями может быть только демоница Лилит, но кому пришло в голову выставлять ее изображение у входа в кофейню?»

Не найдя ответа на свой вопрос, Гирш толкнул дверь и вошел внутрь. Воздух был пропитан запахом кофе и свежих пирожных. Длинный зал, уставленный столиками, был наполовину пуст. Гирш выбрал столик в углу и сел, поставив саквояж на стул у стены. Тут же возник белобрысый тонкогубый официант, весь в белом.

– Завтракать прикажете или кофе с пирожными?

– Кофе.

– Какой?

– А что у вас есть?

– Выбирайте, – официант положил перед Гиршем меню. – Мой совет – обратите внимание на эклеры. Так, как у нас, их никто в Одессе не готовит. И не только в Одессе! Когда выберете, поднимите руку, я тотчас подойду.

Чашка обыкновенного кофе стоила пять копеек. Затем в списке значились кофе с медом, кофе с корицей, кофе с гвоздикой и в конце кофе со взбитыми сливками и шоколадом. Чашка такого кофе стоила уже двадцать.

Длинный список пирожных открывали эклеры. Эклер шоколадный, эклер фруктовый, эклер ирисовый, эклер ванильный, эклер ягодный (с малиной), эклер карамельно-сливочный.

«Не мудрено, что тут так пахнет, – подумал Гирш. – Но заказывать пирожное за семьдесят копеек? Нет уж, извините. Чашку кофе за пять – и все».

Чтобы потянуть время он принялся оглядывать зал. Неподалеку девушка играла на пианино. Ее руки порхали над клавишами. Длинные узкие пальцы с блестящими ногтями извлекали странную для уха Гирша мелодию. Она походила то на стук капели, то на перелив серебряных колокольчиков, то на мерное позвякиванье ботал на шеях у возвращавшихся с пастбища коров.

На одном из пальцев пианистки тепло светилось золотое кольцо с жемчугом неправильной формы. Несколько минут Гирш, словно зачарованный, следил за взлетами и падениями этого кольца.

«Поднимается солнце и заходит солнце, – вспомнил он присловье меламеда, – а земля стоит вечно. И вы, оболтусы, должны понимать, что земные проблемы вечны: убежать от них невозможно, а укрыться некуда».

Гирш вздохнул и почувствовал, как рот наполнился слюной. Ароматы, царящие в зале, завели свой разговор с телом, и оно ответило им так, как умело.

«А почему нет? – подумал Гирш. – Я же здесь по делу, и чтобы не вызвать подозрения, правильно заказать пирожное, как все. В конце концов, деньги на этот эклер не принадлежат партии, я заработал их своими руками и могу потратить на то, что хочу».

«Но кто это будет знать? – возразил Гирш самому себе. – Представитель центра увидит, как связной лакомится дорогим пирожным в роскошном кафе. Разумеется, он решит, будто я пирую на деньги партии! А если так, вполне возможно предположить, что я запросто отщипываю в свой карман и более жирные кусочки. Если сейчас купить эклер, то высокая цель служения народу и революции может пойти насмарку. Да провались оно, это пирожное! Революция должна быть чистой, а служение ей – праведным».

Он поднял руку и заказал тут же подбежавшему официанту чашку обыкновенного кофе. Тот с явным разочарованием принял заказ и тут же бросился его выполнять.

«Да, это тебе не половой в трактире, – подумал Гирш. – Совсем другие шик и лоск».

Кофе оказался ароматным и вкусным. Прасковья Потаповна любила полдничать яблочным пирогом, запивая его кофе с молоком из огромной чашки, размерами походившей на пивную. Настя, по ее наущению, каждый день заваривала полный кофейник. Зерна из лавки приносил Коська и тут же молол их ручной мельницей. И хоть сорта кофе у Сапронова были самые дорогие, но то, что получалось у Насти, не шло ни в какое сравнение с тем, что подавали у Либмана.

Опорожнив чашку наполовину, Гирш отодвинул ее чуть в сторону и, выгадывая время, снова принялся рассматривать зал. Его внимание привлекла портьера из толстого красного плюша через три столика от него. Люди то и дело отодвигали портьеру, скрываясь в каком-то внутреннем помещении. Гирша разобрало любопытство, и он встал посмотреть, что скрывается за портьерой. Саквояж он небрежно оставил на стуле, но краем глаза держал в виду. Подойдя к портьере, Гирш отодвинул ее край и заглянул.

Его глазам открылась роскошно обставленная комната, середину которой занимал огромный бильярд, покрытый зеленым сукном. Мужчины в одних жилетках, с бисерными капельками пота на возбужденных лицах, полировали мелом кончики киев. Небрежно расставленные тут и там бокалы с шампанским и тарелки с фруктами довершали картину.

– Хотите сыграть? Полтинник за шар, – учтиво осведомился непонятно откуда возникший официант.

– Нет, спасибо. Я не умею.

– Можно просто посмотреть. Красивая игра, – с улыбкой добавил официант. – И богатая.

– А что значит полтинник за шар?

– Выигрывает тот, кто забил больше шаров. Разницу подсчитывают, и за каждый шар проигравший платит полтинник.

«Да, – подумал Гирш. – Игра для богатых. Для богатеньких. Полтинник за шар! Да я за день упорной работы над сапогами и туфлями зарабатываю от силы два рубля».

Он вернулся за столик, допил кофе, сердясь непонятно на кого. В Одессе хватало богатых людей: город масштабно торговал зерном, в порту постоянно стояли под погрузкой и выгрузкой десятки кораблей.

«Какая мне разница, на что они тратят свои деньги?» – подумал Гирш и замер. В кафе вошел представитель центра. Среднего роста, с бледным лицом, на котором выделялись темные усы и эспаньолка. Карие со ржавым оттенком глаза смотрели настороженно, плотный бобрик чернел под щегольски сдвинутой набок шляпой. Господин был одет в бледно-сизый пиджак, в тон ему был подобран светлый галстук, украшенный заколкой с темным янтарем. Кольцо с таким же янтарем крепко сидело на пальце правой руки, обильно поросшей черными волосами.

Гирш сразу понял, кто это. Почему, откуда – сердце подсказало. Представитель центра оглядел зал, заметил Гирша и решительно направился к его столику.

– У вас свободно? – спросил он.

– Смотря для кого, – ответил Гирш.

– Ну для меня, например.

– Для вас – всегда пожалуйста.

– Вот и славно, что договорились.

Не успел представитель отодвинуть стул, как возле него возник официант.

– Кофе с шоколадом и взбитыми сливками, – небрежно бросил представитель центра. – И карамельный эклер, если есть в заводе.

– Конечно есть, – официант расплылся в угодливой улыбке. – Мигом доставлю!

Представитель безразлично отвернулся от Гирша и, барабаня пальцами по столу, принялся рассматривать зал. Гирш сидел молча. Разговаривать с представителем центра его не уполномочили. Да и тот явно показывал свою незаинтересованность в диалоге. Гирш достал пять копеек и положил на блюдце.

Официант появился спустя несколько минут. Чашку, увенчанную белой короной взбитых сливок с черными точками провалившегося шоколада, он поставил перед представителем и тут же добавил блюдце с яично-желтым пирожным, покрытым сверху коричневой блестящей коркой.

– Глазурь из соленой карамели, – расстилаясь перед солидным заказчиком, объяснил официант. – Внутри ванильный крем, а снаружи…

Представитель жестом руки отпустил официанта, не дав тому договорить, затем в два глотка наполовину осушил чашку и, отломив десертной ложечкой треть пирожного, отправил в рот.

Затем снова поднес чашку ко рту и тихо спросил, не глядя на Гирша:

– Где?

– На стуле у стены.

Представитель достал из кармана рубль, бросил его на стол возле блюдца с недоеденным эклером и чашкой с недопитым кофе и рывком встал. Обойдя Гирша, он подхватил саквояж и не спеша вышел.

Гирш, изумленный расточительством, сидел, словно прикованный к стулу. Так швырять деньгами мог только прожженный кутила, а не представитель центра революционной партии. Что-то здесь было неправильно, несправедливо и нечестно. Еще раз оглядев кафе, Гирш почувствовал, что начинает ненавидеть это средоточие сытости и буржуазии.

Выйдя из кафе, он невольно зажмурился. Окна «Пассажа» нестерпимо блестели в лучах поднявшегося солнца.

«Над Россией встает солнце революции, поднимается заря новой жизни, – вдруг вспомнил Гирш слова Цыгана. – Мрачное прошлое навсегда остается за спиной. И мы, боевая организация эсеров, – защита народа от гнета самодержавия. Солнце и защита! Хочешь быть с нами?»

«Эх, где теперь душа Владимира Шензинова? – подумал Гирш. – Там, в мире истины, довольна ли она тем, что делала здесь, в мире лжи?»

Бася встретила его вопросительным взглядом.

– Все в порядке, – сказал Гирш. – Я обошелся пятью копейками, а вот вторая сторона не экономила – кофе со сливками и шоколадом, эклер, покрытый карамельной глазурью. Всего за один рубль.

Бася молча смотрела на Гирша, широко открыв глаза.

Он завязал лямки фартука, положил перед собой башмак и вставил в рот несколько гвоздиков. Затем, передумав, выплюнул их в ладонь и спросил:

– Может, мы мало передали, Бася? Может, надо еще одного Мюльбрюнера превратить в нищего старика?

Бася промолчала. И только когда Гирш снова ухватил зубами гвоздики, тихо произнесла:

– Мне это тоже очень не нравится, Герман. Будем надеяться, что Хвалынский платил из своего кармана.

Гирш едва не проглотил гвоздики от изумления. Снова выплюнув их в руку, он воскликнул:

– Как ты сказала, Хвалынский?

– Ну да, Павел Хвалынский, представитель центра. Верховский так его называл. А почему ты так разволновался?

– Подумал, что речь идет об одном знакомом, – начал было Гирш, но, спохватившись, пошел на попятную. – Ошибся, его звали по-другому.

– Какой же ты наивный, Герман, – улыбнулась Бася. – У членов партии настоящие имена скрыты, в каждом городе они представляются по-разному.

– Значит, тебя зовут не Бася?

– Бася-Бася, – засмеялась девушка. – Во-первых, я слишком мелкая сошка, чтобы скрываться под партийной кличкой. А во-вторых, пришла в революцию, когда меня вся Одесса уже знала. Хотя, если пошлют куда-нибудь далеко, вполне возможно, что стану Екатериной или Елизаветой.

– А Верховский тоже мелкая сошка?

– А кто тебе сказал, что это его настоящее имя?

«И в самом деле, – подумал Гирш. – Андреич наверняка назвал мне кличку или подставное имя. Так что Верховский на самом деле какой-нибудь Вольф или Гиссер».

Он махнул рукой и, в третий раз набрав гвоздиков в рот, твердо решил вытаскивать их только по делу. Бася продолжила возиться с заказами, а Гирш застучал молотком.

«Вот мы и свиделись, – думал он, вспоминая эспаньолку Хвалынского. – А ведь ему и в голову не могло прийти, кто передал саквояж. Да и откуда, он никогда обо мне не слышал и не представляет, что между нами существует какая-то связь. Расскажи я ему о том, как ходил по его студенческому билету на лекции Красницкого, вряд ли бы он поверил. И вообще, скорее всего, это не более чем случайное совпадение. Бася права: под своим именем представитель центра не стал бы выполнять такое поручение».

Когда волнение улеглось, Гирш понял, что разговор с Хвалынским, если он на самом деле тот самый друг Никки Каратаева, был бы ненужным. Посланник ему откровенно не понравился. Ни то, как он выглядел, ни то, как себя повел.

Прошло несколько дней. Внешне все оставалось по-прежнему: Гирш с утра до вечера сидел в мастерской, в «почтовом ящике» боевой дружины, Бася принимала и передавала редкие письма, не давая Гиршу даже взглянуть на них. Чем дальше, тем больше Гирш ощущал себя просто ширмой. Его роль в революции ограничивалась прикрытием чужих действий.

«А может, это и к лучшему, – думал он, суча дратву. – В конце концов, за каким чертом мне все это сдалось?!»

Гирш чувствовал, как в его душе или сердце, словно плод на ветке, вызревает раздражение против того дела, которое еще совсем недавно казалось ему главным в жизни. Возможно, сама революция была святой и справедливой, но вершившие ее люди и главное – то, как они себя вели, вызывали уже не раздражение, а злость.

Возвращаясь мыслями к баррикаде и людям вокруг нее, к Сашкиной группе, к банде Васьки Грозного, он все меньше понимал, что привело его к ним и что удерживает рядом.

В голове постоянно крутилось присловье реб Залмена, которое он, как казалось тогда Гиршу, повторял к месту и не к месту: «И кот, и домашняя хозяйка ловят мышей. А в чем между ними разница? – Хозяйка хочет, чтобы мышей больше не было. А кот – чтобы их было как можно больше».

«Кто я – кот или домашняя хозяйка?» – спрашивал себя Гирш. Спрашивал и не находил ответа.

В Одессу пришла осень. Белое от жары небо просветлело, вновь приобретя глубокую синь. Горьковатый аромат опадающей листвы витал над городом. Дни стали становиться короче, сумерки в «Пассаже», несмотря на стеклянную крышу, начинались рано.

Гирш не любил работать при электрическом свете. Ослепительно желтый, он скорее мешал, чем помогал. Зато при мерцающем теплом свете свечей дело спорилось. Но зажигать свечи в Пассаже означало вызвать град вопросов, напичканных одесскими подковырками и плохо скрываемым сарказмом. Поэтому он стал покидать мастерскую засветло, а чтобы перекрыть это время, начинал работать сразу после восхода солнца.

Гиршу нравилось шагать мимо покрытых предрассветной росой окон спящих домов, нравилось отпирать дверь в свою мастерскую и оставлять ее открытой, чтобы часа два работать в полном одиночестве, слушая, как гулкое эхо от ударов его молотка разносится по всему «Пассажу».

Несколько раз в неделю Бася провожала его до дому. Вернее, шла с ним до угла Провиантской, а попрощавшись, поворачивала на Старопортофранковскую.

– Похоже, ты за мной следишь, – пошутил Гирш, когда они проходили мимо раскрытых настежь окон кафе Либмана.

После встречи с Хвалынским Гирш всегда отворачивался, не желая даже видеть обжорку буржуазии.

– Вовсе нет, – невозмутимо произнесла Бася. – Просто я завидую твоим прогулкам. Мне тоже нравится гулять по вечерней Одессе, рассматривать дома, людей, слушать, нюхать.

Да, в окрестностях Нового базара было чем потешить нос. Под вечер в тамошних бодегах готовили ужин для торговцев, целый день простоявших на рынке и алчущих утолить жажду дешевым шабским вином, а голод – жареным мясом или рыбой. Пряный дымок томящейся на углях свинины, острый дух жареной кефали, порождающий слюну аромат скворчащего на сковородах лука разносились по всей Садовой.

Это случилось в середине сентября. Гирш с Басей проходили мимо кафе Либмана, когда мимо промчался экипаж и круто остановился метрах в пятидесяти перед ними возле входа в аптеку Гаевского. Из экипажа выскочили трое молодых людей без пиджаков, в одних рубашках, перечеркнутых черными полосами подтяжек и побежали прямо на Гирша и Басю. Гирш схватил девушку за руку и оттащил к стене. Когда парни пробегали мимо, он увидел то, что у них в руках, толчком опрокинул Басю на тротуар и упал на нее.

– Ты с ума сошел? – закричала придавленная его весом Бася.

Гирш не ответил. Продолжая прижимать девушку к тротуару, он повернул голову, чтобы увидеть парней. Те подбежали к открытым окнам кофейни Либмана, разом бросили бомбы внутрь и упали на тротуар, прикрыв головы сцепленными руками.

Тройной взрыв был ужасен. Гирша больно ударило по ушам взрывной волной и чем-то острым полоснуло по ноге, закрывавшей Басин живот. Парни подскочили и, хрустя битым стеклом, побежали к экипажу. Из окон кафе неслись крики и стоны. К ним примешалась заливистая трель полицейского свистка: жандарм, стоявший во время взрыва на Соборке, вытащив шашку, бежал наперерез бомбистам. Те вскочили в экипаж, лошадь, взяв с места в карьер, понеслась вверх по Садовой.

Гирш стал подниматься и чуть не задохнулся от острой боли в ноге.

– О боже, ты ранен! – вскричала Бася.

Гирш посмотрел вниз и увидел, как под ним медленно расплывается красное пятно. Бася ухватила правой рукой свой левый рукав и несколькими энергичными движениями оторвала его.

– Сейчас-сейчас, – повторяла она, затягивая рукав вокруг ноги Гирша.

Прямо перед ним возле стены дома подергивалось небольшое существо.

«Видимо, ящерицу задело взрывом или выкинуло птенца из гнезда», – подумал Гирш, пытаясь отвлечься от боли. Перед глазами все плыло, в ушах звенело, поэтому разглядеть существо он смог не сразу.

Это была не ящерица и не птенец, а оторванный взрывом человеческий палец. Длинный узкий палец с блестящим ногтем. На пальце сидело золотое кольцо с жемчугом неправильной формы. Гирш сразу вспомнил, где видел это кольцо, и замычал от ужаса.

– Все, все потерпи немножко, – воскликнула Бася.

Гирш оторвал взгляд от пальца и посмотрел на свою ногу.

Кровь перестала течь, но Бася, не успокоившись, оторвала второй рукав и наложила его поверх первого.

– Ты можешь идти? – спросила она Гирша. – Нужно удирать. Сейчас набежит полиция, начнет опрашивать свидетелей. Нам это ни к чему.

– Попробую… – Гирш начал подниматься, кривясь от боли.

Бася положила его руку на свое плечо.

– Пойдем?

Он сделал шаг и застонал.

– Давай отойдем в сторону, и я поищу извозчика.

Медленно они начали передвигаться по Садовой, стараясь не обращать внимания на истошные вопли за их спинами. Вдруг кто-то взял Гирша под вторую руку.

– Ребе Шая? – удивленно воскликнула Бася.

– Я все видел, – ответил раввин, поддерживая Гирша. – Пойдемте ко мне, это совсем рядом.

Ребецн Хае, из-за смуглой кожи и внушительного носа похожей на огромную галку, хватило одного взгляда и двух слов мужа. Старшего сына она немедленно отправила за доктором, с помощью двух других перетащила Гирша в кабинет раввина на кушетку, застеленную чистой простыней, а Басю послала на кухню кипятить воду. Вооружившись ножницами, ребецн принялась решительно действовать.

Врач обработал рану и достал иголку с нитками.

– Ну-с, больной, придется потерпеть, – сказал он, наклоняясь над Гиршем. – Засуньте в рот угол простыни и держитесь, как мужчина. Поняли меня?

Гирш кивнул, но держаться оказалось ох как непросто. Когда твою кожу зашивают, словно куриную шейку, набитую фаршем, трудно сдержать стоны. Бася, бледная, как фата невесты, стояла возле кушетки, держа Гирша за руку.

– Вам повезло, молодой человек, – сказал врач, закончив штопать Гирша и наложив повязку. – Кость не задета, сухожилия в целости, разве что нерву немного досталось. Но это мы увидим, когда попробуете встать на ногу.

Заметив, что у Баси широко раскрылись глаза, врач добавил:

– В самом плохом случае ваш муж или жених будет подволакивать ногу. Но с этим можно и зарабатывать на жизнь, и делать детей.

Он был шутник, этот врач, – впрочем, как и все доктора Одессы.

Гиршу налили стакан водки. Он замотал головой.

– Никаких отговорок – это лекарство. Выдохни и пей, – приказала ребецн.

Гирш повиновался. Спустя несколько минут голова пошла кругом, боль притупилась, и он закрыл глаза. Под веками плавали белые пятна, точно его голову наполнил туман. Они кружились, собираясь одно к другому, свиваясь в одно большое пятно. Пятно вдруг начало приобретать очертания человеческой фигуры, стали проявляться руки, ноги, лицо, и Гирш узнал Дашу. Ее черты плыли и колебались, точно дым над костром. Даша протянула к нему руки и своим голоском – да-да, тем самым, ни на что не похожим голоском – жалобно попросила: «Иди ко мне, Гришенька. Я так устала тебя ждать. Иди сюда, милый!»

Гирш собрался встать и пойти, как вдруг почувствовал прикосновение чьих-то губ к своему лбу. Спутать было невозможно, он сразу вспомнил, как мама целовала его перед сном. Никто больше не прикасался к нему с такой нежностью и любовью.

Открыв глаза, Гирш увидел склоненную над ним Басю.

– Спи, миленький. Сон лечит. Завтра ты почувствуешь себя лучше.

Гирш послушно опустил веки, надеясь снова увидеть Дашу. Но, кроме темноты, там ничего не было. Он подождал немного, надеясь снова увидеть белые пятна, и не заметил, как заснул.

Проснувшись, Гирш никак не мог сообразить, где находится. И только когда попробовал сесть, боль в ноге напомнила о событиях вчерашнего вечера. Прикрыв глаза, он начал перебирать его минута за минутой и вспомнил о Даше.

– Дашенька, – прошептал он, – что это было? – И сразу ответил:

– Стакан водки. Просто стакан водки.

В дверь постучали. Вошли ребецн Хая с тазом и чайником и Бася с бинтами.

– Будем делать перевязку, – строго сказала ребецн.

– Я сам управлюсь, – ответил Гирш. – Можно попросить одного из ваших сыновей мне помочь?

– После вашего самоуправства, не приведи Господь, ногу придется отрезать. Я окончила фельдшерские курсы, знаю, как надо перевязывать. И стесняться меня не надо.

Гирш глазами показал на Басю.

– Очень похвально, Гирш, – одобрила ребецн. – Скромность – вот подлинное украшение молодости. Но, насколько я понимаю, Бася твоя невеста. Начинай привыкать.

– Я не Гирш, а Герман! – воскликнул Гирш, чувствуя, как его загоняют в угол.

– Еврея из Бирзулы не могут звать Германом. Тем более в паспорте ты записан Гиршем.

– Я караим, а не еврей! – вскричал Гирш.

В ответ ребецн лишь иронически усмехнулась. А подойдя к кушетке, добавила:

– Если ты караим, то я царица Савская. Прекрати спорить и живо переворачивайся на живот.

Несмотря на жесткий тон, руки у ребецн оказались чуткими. Боль от смены повязки была терпимой, а сама процедура заняла всего несколько минут. Бася принесла поднос с большой чашкой наваристого куриного бульона и булочками – завтрак.

– Мне бы лучше чаю, – попросил Гирш.

– Бульон – это лекарство, – объяснила Бася. – Ребецн Хая говорит, что он затягивает раны. Поэтому пей, пожалуйста, все до конца.

Гирш отхлебнул. От жирного бульона с утра слегка мутило, но он заставил себя допить.

– Неудобно тут валяться, стеснять раввина, – сказал Гирш, возвращая пустую чашку. – Боюсь, я не скоро смогу доковылять до дома. Давай вызовем извозчика?

– Верховский велел носу из дома не казать, – ответила Бася. – Полиция обезумела – хватает всех подряд и тащит на допросы. Надо переждать. Ты знаешь, сколько вчера погибло у Либмана?

– Сколько?

– Шестеро убитых и несколько десятков раненых. Кафе было переполнено. Кошмар и ужас!

– А кто это сделал?

– Анархисты-коммунисты. Безмотивный теракт против городской буржуазии. Они листовки ночью разбросали.

Бася вытащила из кармана сложенный вчетверо листок, развернула и, разгладив, подала Гиршу.

«Суд пришел! Суд не милостивый, но правый, грозный, уничтоживший виновников несчастья тружеников, ибо мы, защитники рабочих, не знаем пощады для кровопийц.

Вчера грянул гром! Не с небес, а рукотворный гром возмездия. Наши бомбы ворвались в вертеп буржуев, и место, где они обжирались на награбленные деньги у рабочих, место, где они предавались роскоши и покою среди сотен тысяч голодных, бездомных, неодетых, забытых. Место пира превратилось для них на этот раз в место смерти.

Кофейня Либмана на углу Дерибасовской и Преображенской – богатейшая обжорка буржуазии, где кровь рабочих претворялась во вкусные блюда для утехи кровопийц, – кофейня эта должна говорить рабочим больше, чем слова всех краснобаев. Одну кофейню Либмана могут уничтожить и отдельные личности, мировую же кофейню буржуазии могут и должны уничтожить только все рабочие.

Пусть террор личный и массовый широкой волной разольется по всей стране! Пусть буржуазия чувствует, что восстал, наконец, рабочий класс, и восстал не для игры в политику, а для полного ее уничтожения и захвата ее собственности!

Братья трудящиеся! Мы поведем вас путем крови, путем изнурительным и длинным, но в конце которого обязательно воссияет солнце справедливости».

Гирш уронил листовку и прикрыл веки. Его тошнило. Не от бульона, а от положения, в котором он оказался.

– Знаешь, Бася, – наконец произнес он, открыв глаза, – последние два года я постоянно слышу про восход солнца справедливости, но вижу только свежие могилы. Я не хочу больше идти путем крови, Бася. И не могу.

– Я тоже все время думаю об этом, – неожиданно для Гирша сказала Бася. – И мне тоже не по душе бесконечные эксы и кровь.

– Что делать, Бася? Как быть? Мне ведь некуда идти. Да и не к кому.

– Давай поговорим с раввином Шаей, – предложила Бася. – Он очень мудрый человек. Наверняка сможет дать хороший совет.

Целый день Гирш провел в раздумьях, размышляя о своей жизни. И чем больше думал, тем сильнее хотел найти выход из круга, в котором оказался. Вернее, в который загнал себя сам, собственными руками.

Раввин пришел только поздним вечером. Поставил стул возле постели Гирша и долго выслушивал его взволнованную исповедь.

– Мир жесток и несправедлив, – сказал он, выслушав сбивчивый рассказ Гирша. – И в особенности к евреям.

– Ну, русским не меньше достается, – возразил Гирш, вспомнив Настю, Дашу, Елену, Сашку, Цыгана и учительницу музыки.

– Достается не меньше, – согласился раввин Шая, – только их куда больше.

Гирш пожал плечами. Такая арифметика не помещалась у него в голове. Раввин имел в виду, что на одного еврея выпадает большее количество несчастий, чем на одного русского, но жизненный опыт Гирша свидетельствовал о другом.

– Ты мало живешь и немного видел, – сказал раввин, словно услышав его мысли. – Это поправимо. Но при одном условии.

– При каком?

– При том, что будешь жить дальше.

– А разве есть в этом сомнения? – удивился Гирш.

– И весьма большие.

– Но почему?

– Ты весь в крови, – сказал раввин Шая. – От макушки до пяток. И смыть ее будет непросто.

– Я понимаю. Но это возможно?

– Можно попробовать.

– Как быть, ребе?

– Люди, с которыми ты вместе проливал кровь, в покое тебя не оставят.

– Это верно, – понурился Гирш. – Может быть, уехать подальше? На Камчатку или в Туркестан.

– Тайное всегда становится явным. Уезжай из империи. И постарайся всей жизнью искупить содеянное.

– Куда уехать?

– Как можно дальше.

– За океан годится? В Мойзесвилль! – воскликнул Гирш, вспомнив рассказы Тирциной тети об аргентинском городе еврейских гаучо.

– Лучше всего в Палестину. Написано у пророка Овадии: спасение будет в Сионе. Не в Аргентине, в Сионе.

Гирш задумался. Затем произнес, с трудом выговаривая слова:

– Никогда не думал о Сионе, ребе. Я не смогу бросить Россию. Вся моя жизнь с ней связана. С русским народом, с революцией. – Он горько усмехнулся и процитировал по памяти: – «Солнце революции встает над Россией, а мы, боевая дружина эсеров, защита народа от самодержавия!»

– Большие заботы – у больших людей, – произнес раввин. – А у маленьких – свои маленькие бедствия. Человек должен понимать, кто он и где он держит. Это позволит ему избежать напрасных надежд, обидных ошибок и горьких разочарований. Для тебя революция закончилась, Гершеле. И Россия, с ее народом, с ее бомбами и с ее самодержавием, тоже закончилась. Если хочешь спастись, поклянись, что полностью разорвешь все отношения с бомбистами и никогда больше не поднимешь руку на другого человека.

– Ребе, но ведь нельзя клясться!

– Да, нельзя. Только в исключительных случаях. Таких, как твой. И запомни, «Бог – мое солнце и защита»! Так написано в псалмах царя Давида. Он защита, а не группка прыщавых студентов, возомнивших себя вершителями судеб.

Ребе Шая помолчал, а потом добавил:

– И вот еще что. Наверное, самое для тебя главное. Тому, кто перебирается на Святую землю, на небесах разрывают уже утвержденный приговор. Не отменяют, но пересматривают. Я думаю, это хорошее начало для того, кто выходит на путь очищения от пролитой крови.

– Хорошо. Я согласен, – прошептал Гирш, чувствуя, как мир вокруг него начинает медленно поворачиваться.

– Когда встанешь с постели, пойдем в синагогу, и я помогу тебе принести эту клятву.

– Хорошо.

– И еще одно, – произнес раввин Шая, поднимаясь со стула. – Плохо человеку быть одному.

Ночь Гирш провел без сна. Думал, думал и думал.

«Как я не узнал строку из Псалмов? Наверное, потому, что помню их на иврите, а солнце и защита – по-русски. Но все равно должен был догадаться!

Паспорт у меня чистый, с выездом за границу препятствий не должно возникнуть. Деньги есть – червонцев, запрятанных в тайнике, хватит на троих. Или на двоих. На меня с Басей точно.

Бася, да, Бася. Без нее никак. Я уже привык, что она рядом. Она, конечно, не Даша, от прикосновения к ее руке или звуков голоса по спине не бежит озноб. Но Бася тоже красавица – умная, деликатная, чистая. А главное – с ней все проще, удобней и правильней. Ой, что это?»

Гирш сел на кровати, опустил ноги на пол и попытался разобраться в своих чувствах. При мысли о Басе на него вдруг накатила жаркая волна нежности. В первый раз, раньше с ним такого не случалось. Он вспомнил, как Бася тащила его на себе по Садовой, как держала за руку, пока доктор зашивал рану, как кормила бульоном. Вспомнил рассказ соседа по «Пассажу» о сияющих глазах Баси, вспомнил, как она читала стихи в надежде расшевелить его сердце.

«Раввин прав – плохо человеку быть одному. Наконец-то есть в мире душа, которой я важен, которая думает обо мне, заботится, любит. Настя тоже любила, но не так, совсем не так. С ней я чувствовал себя мышью в лапах кошки. Настю я желал, боялся, но не любил. Провести жизнь бок о бок даже в голову не приходило.

Даша больше походила на мечту, на ожившую сказку, на сладкий сон. Будь она жива…»

Гирш вздохнул и осторожно, боясь потревожить рану, улегся на спину.

«Вышло так, что рядом со мной оказалась Бася. Люблю ли я ее так, как любил Дашу? Нет, с Басей все совсем по-другому. Она мне мила, мне с ней интересно, и легко, и просто. Хочу ли я видеть ее каждый день? Что за вопрос, мы ведь уже больше года видимся утром и вечером!

Басю мне сразу представили как жену. Вроде как понарошку, для задания. А вот получается, что вполне всерьез.

Вот только поедет ли она со мной в Палестину? И сможет ли разорвать связь с Верховским? Да и я сам – смогу ли? Верховский предупреждал, что соскочить будет нельзя, слишком многое мне стало известно.

А что мне известно? Да ничего! Кто-то приносит записки, я чиню обувь, а Бася вкладывает в нее ответы. Вот ей таки многое известно. Как же быть?»

Промаявшись почти до утра, он решил завтра поговорить обо всем с Басей.

Проснулся Гирш от того, что кто-то безжалостно тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел Басю.

– Что случилось?? – еле ворочая языком, спросил Гирш.

– Вот именно это я и хотела спросить.

– Ты?

– Да, я. Знаешь, который час?

– Понятия не имею, я же сплю.

– Уже полдень.

– А что, мы куда-то опаздываем?

– Нет, – улыбнулась Бася. – Но столько валяться выглядит странным, ты не находишь?

– Нахожу. И что с того?

– Я начала беспокоиться, с чего вдруг ты дрыхнешь как подорванный.

– Что такое подорванный?

– Ну подстреленный. Просыпайся, надо делать перевязку.

– Надо так надо.

Спустя час, умытый и перевязанный, он сидел, опираясь спиной на высоко подложенную Басей подушку и осторожно отхлебывая горячий бульон из чашки. Бася устроилась на стуле рядом, держа на коленях поднос с завтраком.

– Послушай, Бася, – сказал Гирш, отставляя чашку. – Нам надо поговорить.

– О чем?

– О нас с тобой.

– О нас? – с деланым удивлением произнесла Бася.

– Да, о нас. Я хочу тебе кое-что предложить.

Бася переставила поднос на стол, вытащила платочек из рукава и принялась промокать глаза.

– Что случилось? – удивился Гирш. – Почему ты плачешь?

– Знаешь, сколько я жду этого разговора? – Бася улыбалась, но слезы градом катились по ее лицу.

– Ну вот, дождалась. Ты готова меня выслушать?

– Секунду, миленький, секунду.

Бася отерла мокрые щеки и спрятала платочек обратно в рукав.

– Я вчера по твоему совету говорил с раввином Шаей, – начал Гирш. – Он считает, что мне нужно уехать в Палестину. Начать новую жизнь на новом месте. Без революции, без боевых дружин, без бомбистов. Ты готова поехать со мной?

– Если позовешь – поеду. Хоть на край света поеду.

– Ну вот, я зову.

– Я готова.

– Вот только не знаю, как быть с Верховским. Отпустит ли он нас?

Бася улыбнулась.

– У Верховского дочь в кибуце «Дгания». Вообще, не думай о нем. Предоставь это мне.

Гирш протянул ей обе руки. Бася подняла свои и вложила теплые пальчики в его ладони.

* * *

Пароход из Стамбула доставил семью Херсонских в Яффо за неделю до Пурима. Беременная Бася с опаской спустилась по веревочной лестнице в шлюпку, перевозившую пассажиров со стоящих на рейде кораблей в порт. Через три дня Гирш снял будку на улице Бустрос, в торговом сердце нового Яффо, и повесил, по совету жены, вывеску: «Сапожный мастер из одесского „Пассажа“. Ремонт и изготовление лучшей обуви».

Началась новая жизнь, с другими заботами, иными невзгодами, обидами и радостями. Россия, революция и баррикады остались за линией горизонта. Жаркое солнце Средиземноморья каждый день вставало над Святой землей, щедро наполняя каждый ее уголок жарким радостным светом.

Вечером 29 мая 1909 года Бася родила девочку. Родила без мук, ребенок легко выскользнул из ее тела, словно корабль, сходящий со стапелей верфи.

Тем же вечером за много тысяч верст от Яффо, на входе в Стрелецкую бухту, броненосец императорского флота «Ростислав» разрезал пополам «Камбалу», одну из первых подводных лодок России.

До взрыва линкора «Императрица Мария» оставалось семь лет, до загадочной гибели линкора «Новороссийск» – сорок шесть, до крушения «Адмирала Нахимова» – семьдесят семь, до трагедии ракетоносного подводного крейсера «Курск» – девяносто один год.