По расписанию поезд прибывал в Кострому ранним утром, поэтому из Москвы выехали уже в темноте. Гирш взял билет в общий вагон, надеясь затеряться в толчее, но вагон оказался полупустым. Редкие пассажиры не спеша ужинали, наполняя воздух ароматами лука, котлет и спиртного. Проводник, хмурый мужик в форме, разносил чай.

Гирш сидел у окна, наблюдая за редкими огоньками, мелькавшими в темноте. Ни есть, ни пить не хотелось, но он все-таки взял у проводника два стакана. К перестуку колес прибавилось тонкое позвякивание чайной ложечки.

Гирш думал о минувшем дне. На вокзале он не мог сосредоточиться, в ожидании поезда постоянно переходя с одного места на другое. Зато теперь никто не мешал: тусклый огонек свечи в фонаре мигал в такт качке, располагая к размышлениям, а шум движения почти заглушал голоса пассажиров.

«Итак, что же сегодня произошло? Несомненно, полиции стало известно о замысле. Поэтому прислали дополнительную охрану, знавшую, что за князем ведется наблюдение. То есть один из нашей группы раскололся. Рассказал по своей воле, как провокатор, или был арестован и сознался под пытками. Причем произошло это утром, ведь охрану наверняка послали немедленно, едва прознав про замысел. И тут же вломились во флигель, кровь на снегу перед дверью была свежей. Клима арестовали или он бежал, не успев меня предупредить? Что стало с Сашкой, Еленой, Павлом, Арзамасовым? Скорее всего – арестованы. А может, бежали. Иди знай!

Кто же сообщил в „Гусенковский“ трактир? Тоже непонятно. На Тверскую полиция, скорее всего, уже наведалась. Увидели, что меня нет, начали искать. Известен ли им адрес в Костроме? Поди разберись…

Правильным было бы в Кострому вообще не соваться. Но идти мне больше некуда. Не возвращаться же в Бирзулу! Надо будет переодеться, как Сашка, бороду прицепить, шапку-ушанку поглубже надвинуть. Погулять вокруг, присмотреться».

В вагоне по-домашнему пахло угольным дымком из титана, в котором проводник кипятил воду для чая. Гирш согрелся, от мерного покачивания и перестука колес потянуло в сон. Он прислонился плечом к стенке и закрыл глаза.

Стало уютно и тепло и расхотелось умирать за светлое будущее. Мысль о том, что ради мести за Настю и Дашу он мог быть разорван им же брошенной бомбой, привела Гирша в оцепенение.

Он попытался мысленно повторить слова, услышанные от Сашки, но не смог. А ведь именно они вдохновляли его последние дни. Сосредоточившись, он все-таки сумел вернуться к ним.

«За кровь можно отомстить только кровью. Террор нужен для начала революции, а революция – желание народа. Мы убиваем не потому, что любим месть, и не потому, что желаем смерти наших мучителей. К сожалению, такова логика борьбы: кровь очищается кровью».

Гирш открыл глаза. Уют и покой ушли, уступив место беспокойным раздумьям.

* * *

Он не знал, не мог знать, что разминулся с полицейскими всего на четверть часа. Его спас заранее сложенный вещмешок: вернувшись на Тверскую, Гирш подхватил его на плечо и ушел незамеченным.

Ввалившись в квартиру, жандармы потребовали Макария Сапронова. Когда тот, шаркая, явился на зов стряпухи, ему не поверили. Он принес паспорт. Стали выяснять, не живет в доме молодой парень.

– Живет, – вмешалась стряпуха. – В лавке он, торгует.

Жандармы кинулись в лавку. Через десять минут избитый в кровь Коська рассказал им все, что знал о Гирше.

– А где он сейчас?

– К бабе пошел. Купчиху какую-то подцепил.

– Какая купчиха? Как зовут? Где живет?

– Не знаю! Святой истинный крест, не знаю!

– Врешь! Посидишь ночь в холодной – вспомнишь.

Коську увезли, а жандармы вернулись к Сапронову.

– Где паспорт второго приказчика?

– У него.

– Пусто в его комнате. Ни одежды, ни документов. Что у него в паспорте написано? Имя?

– Григорий.

– Это мы уже знаем. А фамилия?

– Не помню.

– Откуда он в Москву прибыл?

– Из какого-то городка в Малороссии. Забыл название.

– Жид?

– Упаси Боже!

Макарий Ефимович прекрасно помнил и фамилию Гирша, и Бирзулу, и редкую национальность. Но не хотел помогать сволочам, погубившим Дашеньку.

Для освежения памяти его тоже забрали в холодную, но через два дня выпустили. Толку от больного старика было немного. Зато Коську держали еще неделю, мордуя от пуза и выше. Он сидел бы до морковкиного заговенья, если бы не подписал обязательство сообщать все, что ему станет известно о бывшем товарище, и вообще любые сведения о подозрительных людях.

Коське устроили очную ставку со всеми членами группы, но без толку. Ни он их, ни они его сроду не видали.

На прощание ему выдали пять рублей и обещали платить куда больше, если сведения окажутся важными. Так бывший защитник баррикады стал платным агентом охранки.

Группу накрыли самым банальным образом. Для изготовления взрывчатки Арзамасову требовался нитрат натрия. Он послал Елену вместе с Павлом в магазины химических веществ, расположенные на окраинах Москвы. Нитрат якобы нужен был им для изготовления домашней колбасы. Его и в самом деле добавляли в колбасу, дабы уберечь от порчи.

Арзамасов велел не покупать много в одном магазине, но Елене и Павлу надо было возвращаться для слежки за домом великого князя, и они заказали у любезного приказчика сразу десять фунтов. Откуда им было знать, что полиция строжайше предупредила владельцев магазинов и складов немедленно сообщать о тех, кто хочет купить больше трех фунтов нитрата.

Приказчик посетовал, что такого количества нет в наличии, но пообещал сейчас же заказать.

– Заберете завтра утром, – пообещал он. – Нет, денег пока не надо, расплатитесь, когда возьмете товар.

Следующим утром вместо товара взяли Елену и Павла. Допрос начали с Павла.

На стол перед собой сыскарь положил клещи.

– Ну что, милок, сам расскажешь, или помогать придется? – спросил он, глумливо скаля зубы.

Павел, близко знакомый с таким способом добывания показаний, признался сразу.

Входную дверь во флигель открыл Сашка. Увидев перед собой жандармов, он выхватил из кармана револьвер, выстрелил в стоящего первым пристава и, воспользовавшись суматохой, захлопнул дверь.

Его и Клима застрелили во время задержания, раненый Арзамасов умер через три недели в тюремном лазарете от заражения крови. Из всей группы в руки охранки не попал только Гирш. Даже фамилия его осталась неизвестной.

– Этот Григорий оказался умнее, чем можно было предположить, – подвел итог сыскарь, закрывая дело. – Умнее других членов шайки. Чисто вывернулся. Без следа и зацепок.

Встречи в Костроме Гирш опасался напрасно. О явке знал только Сашка, но он погиб, а московская охранка не успела о ней пронюхать.

* * *

В середине ночи Гирш не выдержал и улегся на деревянную скамью, подложив шапку под голову. Заснуть лежа оказалось трудней, чем сидя: вагон качался и подпрыгивал, словно телега на проселке. Он снова сел и долго глядел в окно. Во влажной темноте изредка проносились короткие огни желтых фонарей, выхватывающие белые от снега купы деревьев на одинаковых кирпичных станциях с черными полосами перронов.

«Разве этого я ждал от Москвы? – думал Гирш. – Конечно, по сравнению с сонной Бирзулой моя жизнь за последний год не плелась, а мчалась во весь опор. Сколько я узнал, сколько пережил, сколько прочувствовал! Свел меня Бог с интересными людьми, дал немного пожить с ними и снова утащил в сторону. Навсегда утащил. Трудно представить, что я больше никогда не увижу Дашу, Настю, Никки, Цыгана. И, наверное, не только их. Что будет со мной дальше, к какому берегу прибьюсь, с кем стану водить дружбу?»

Гирш проснулся утром, лежа на скамейке. Шея и правый бок болели, но солнце так задорно и ярко било в покрытое изнутри наледью оконное стекло, что он вскочил, помахал, разминая, затекшими во сне руками и три раза присел под крепкий хруст коленок.

– Кострома через десять минут, – раздался голос проводника. – Собираем вещи, готовимся к выходу. Кострома через десять минут.

Гирш едва успел умыться, как поезд начал замедлять движение. Спустя четверть часа Гирш соскочил на перрон костромского вокзала.

Он его удивил. За несколько часов ожидания поезда в Москве Гирш успел раз десять обойти Ярославский вокзал. Рассматривал керамические панно верхней части стен, изображающие диковинные растения, пялился на главный вход, напоминающий крепостные ворота, дивился выпуклым гербам в нише над входом, изображавшим всадника, пронзающего копьем дракона, и медведя с секирой.

Гирш ожидал и в Костроме увидеть нечто похожее, но вместо этого перед его глазами предстало унылое двухэтажное деревянное здание, с вычурной аркой из красного и белого кирпича над входом в центральный зал. Зато вид на город, открывшийся с высокого правого берега Волги, на котором находился вокзал, был великолепен.

Кострома лежала внизу, плотно покрывая низкий левый берег. Скопище черных крыш, красных и желтых стен домов, белых каменных колоколен, сияющих золотом куполов церквей. Над городом висели сотни узких столбиков дыма. Начиная новый день, хозяйки разводили печи: шкварчала яичница, пеклись блины, жарилась картошка, кипел самовар, заваривался свежий, ароматный чай.

Гирш сглотнул слюну. Волнение прошлого дня улеглось, и отступивший было голод властно брал свое. Ему захотелось вернуться в станционный буфет, мимо которого он столь легкомысленно прошел.

«Нет, не стоит, – подумал Гирш. – С вокзала надо удирать как можно быстрее. Если охранка меня ищет, то в первую очередь здесь. Перекушу в городе».

Дорога на другой берег шла прямо через Волгу. Черная полоса иссеченного полозьями, усыпанного мусором льда четко выделялась на фоне белого снега, покрывавшего замерзшую реку. Тяжелые сани тянулись сплошным потоком, перевозя грузы, доставленные железной дорогой.

Таких широких рек Гирш никогда не видел. Вместе с бедняками он долго брел по краю ледяной дороги. Деньги на извозчика у него были, но осмотреться и приглядеться пешком было куда проще, чем, укрывшись дохой, катить на другой берег.

Перед ним шел нищий, в замызганном тулупчике, драной шапке и умоляющих о каше сапогах. Из его носогрейки, набитой едкой махоркой, тянулась полоса вони. Гирш ускорил шаг, но нищий, видя, что его обходят, тоже наподдал. Несколько минут он шли вровень, потом нищий усмехнулся и спросил:

– Что, не по носу моя махорочка?

– Не по носу, – согласился Гирш.

– На что подали, то и курим. Ежели подкинешь, куплю табачок послаще. И мне приятство, и людям душевнее.

Гирш отрицательно покачал головой.

– А я и не сумлевался, – гоготнул нищий. – Чистенькие господинчики навроде тебя только носом крутить умеют. А подать бедняку полушку на табачок – не-е-е, это у них не в чести.

Гирш прибавил ходу и обогнал нищего. Вступать в бессмысленные пререкания не входило в его планы.

Аптека, куда направил его Сашка, была на Екатерининской площади, в самом центре Костромы. «Площадь найти просто, на ней высоченная колонна с памятником Ивану Сусанину, – объяснил Сашка. – За дощатыми торговыми рядами увидишь длинный белый дом с арками. В одной из арок витрина аптеки Гайнца. Горшок с геранью такой же, как в „Гусенковском“ трактире. Пароль: я хочу купить треть фунта сушеной резеды. Тебя спросят: для чего нужна резеда? Ответ – сделать настойку от головной боли. Гайнц тебя выведет на наших людей».

Улицы Костромы мало походили на московские переулки. Деревянные избы из почерневших бревен, окошки с белыми занавесками, собачий лай из-за высоких заборов. Каменные двухэтажные дома встречались изредка, причем из красного кирпича был сложен только первый этаж, а второй – из таких же почерневших бревен, как избы.

Улицы были пусты, редкие прохожие с хмурыми от раннего вставания лицами скользили по льду, покрывавшему деревянные тротуары.

«Чем дворники у них заняты? – думал Гирш. – На этом льду убиться можно запросто».

Словно в подтверждение своих мыслей он поскользнулся и едва не упал, удачно схватившись в последнее мгновение за ручку двери. Дверь приотворилась, выпустив на улицу клуб ароматного пара.

«Трактир Расстегай» – значилось на вывеске. Гирш открыл дверь и вошел.

В просторном зале было пусто. Чисто выскобленные столы ждали посетителей. Аромат свежеиспеченного хлеба и густой запах пирогов щекотали ноздри.

– Чего изволите? – спросил подбежавший половой, высоченный малый с блестящими от бриллиантина волосами, с глазами, чуть раскосыми на татарский манер, и рельефными, словно вылитыми из меди, красными губами.

– Вы сегодня первый. За почин на все полцены.

Гирш уселся за стол.

– Чем это так вкусно пахнет? – спросил он полового.

– Калачи с маком недавно из печи. И расстегаи с семгой подошли.

Гирш заказал чай и расстегай. Половой крутанулся на каблуках и убежал на кухню. Не прошло и двух минут, как он вернулся с огромным подносом. В мгновение ока перед Гиршем возникли блюдо с расстегаем, солонка, сахарница, полная колотого рафинада, чашка и дымящийся чайник с чаем.

– Нарезать? – спросил половой, замерев в выжидательной позе.

– Ну, нарежь.

Половой снял с правой руки салфетку и аккуратно положил на край стола. Затем взмахнул руками, словно капельмейстер духового оркестра, подхватил ножик и вилку и склонился над блюдом. Гирш с удивлением наблюдал за взлетающими пальцами полового, за холодным блеском металла и паром, поднимающимся из разрезаемого расстегая.

Половой разделил пирог на две неравные части. Большую оставил нетронутой, а меньшую короткими резкими взмахами разрезал на пять ломтиков, обнажив розовый срез семги, окруженный толстыми слоями подрумяненного теста.

– Да ты мастер! – вскричал Гирш.

– Благодарствую! К вашему удовольствию!

Половой налил чаю в кружку и удалился. Гирш щедро заправил чай рафинадом, размешал и отхлебнул. Горячая сладкая жидкость влилась прямо в кровь, в сердце, в голову. После четырех глотков мир вокруг преобразился. В нем стало не страшно жить, будущее наполнилось надеждами, а зловещие предзнаменования и мрачные знаки развеялись, словно и не было их никогда.

Первый ломтик расстегая Гирш уплел с восторгом. Второй уписал с наслаждением. Третий проглотил с немалым удовольствием. Четвертый съел с аппетитом. Пятый еле дожевал. Плотное, пропитанное рыбьим жиром тесто и разваренная, тающая во рту семга оказались невероятно сытными.

Допив чай, Гирш стал думать, как поступить со второй частью расстегая. Оставлять в трактире не хотелось, – кто знает, когда доведется в следующий раз поесть. Но как взять его с собой?

Машинально сунув руку в карман, Гирш вытащил носовой платок, и недоуменно уставился на него. Лишь спустя минуту он вспомнил: этот платок дал ему Никки перед первой лекцией в университете. Тогда Гирш два раза промокнул им лоб и губы, по совету Никки показывая его другим студентам как условный знак принадлежности. Но это не помогло, его выкинули из университета, как муху из борща!

Гирш поморщился. Болело до сих пор. Сколько надежд тогда рухнуло, сколько горечи окутало его сердце! Он думал, что давно забыл обиду, а выяснилось, что она еще с ним и саднит душу.

Расстегай прекрасно уместился в платке, Гирш сунул его в карман тулупчика, расплатился и вышел на улицу. С высоты правого берега он заметил, где над крышами домов торчит колонна с памятником Сусанину, и запомнил направление.

Пройдя две улицы, он заметил, что за ним трусит тощая собака. Вид у нее был не ахти: неровная шерсть, обвисшие уши, выпирающие ребра. Вот только морда была умильной. И глаза не злые, как у бродячих собак, а тоскливые.

Собака подняла голову, посмотрела на Гирша и жалобно заскулила.

– Ну чем тебе помочь? – спросил он собаку. – Взять с собой не могу, я, как и ты, бездомный скиталец без кола и двора. Не знаю, что меня ждет, где буду завтра. Даже где сегодня буду, тоже не знаю.

Гирш сообразил, что, разговаривая посреди улицы с бродячей собакой, он выглядит весьма странно и привлекает внимание. А этого ему как раз не хотелось. Он отвернулся и пошел дальше. Собака трусила следом.

«Подобное притягивает подобное, – подумал Гирш. – Кто знает, чья неприкаянная душа вселилась в эту собаку и что хочет мне сообщить, на что намекнуть».

Пальцы рук начали мерзнуть. Перчаток у него сроду не бывало, а толстые варежки-шубенки, одолженные у Коськи, он оставил дома. Гирш засунул руки в карманы тулупчика и, уткнувшись ладонью правой в сверток, тут же ощутил тепло кулебяки.

«Небех! Остолоп! – Он вытащил правую руку и хлопнул себя по лбу. – Насочинял черт те что! Неприкаянная душа, подобное притягивает подобное! Голодная собаченция учуяла запах расстегая, вот и все!»

Он вытащил сверток, развернул платок, отломил половину расстегая и бросил на снег. Собака налетела всей пастью на пирог, умяла в один присест и снова обожгла Гирша жалобным взглядом просящих глаз.

– На! – Он бросил ей остаток пирога, вытер платком жирные пальцы, сунул его в карман и решительно зашагал к Екатерининской площади.

Бороду Гирш решил не приклеивать. Вот еще! Надвинуть поглубже шапку, поднять воротник тулупчика, закутать пол-лица шарфиком. Утро морозное, подозрение это ни у кого не вызовет.

Несмотря на ранний час и холод, народу на рынке было густо. Гирш побродил между рядов, разглядывая вязки сухих грибов, кадушки с кислой капустой, мешки с горохом, горки мытой редьки, вороха лука, груды оранжевой морковки, кадки с солеными арбузами, россыпи багровой сахарной свеклы. И шум, и крики продавцов, и гомон покупателей.

Гиршу тут нравилось. С этого рынка не хотелось удрать поскорее, как с Хитрова в Москве. Раскрасневшиеся от мороза лица продавцов и покупателей были благожелательны и добродушны.

Он выбрался из торговых рядов и медленно пошел вдоль длинного белого здания, первый этаж которого украшали арки. В арках размещались витрины и двери в лавки. Рассматривая витрину за витриной, Гирш потихоньку приближался к аптеке Гайнца.

Посредине одной из витрин он увидел часы с римскими цифрами и невольно остановился. Даша! Это она научила его понимать римские цифры. Благодаря ей он видит, что сейчас без четверти восемь.

Где сейчас Даша? Он вспомнил, как на похоронах ветер теребил прядку ореховых волос и как Макарий Ефимович все поправлял ее, приглаживал, а ветер снова непокорно сдувал с места. Теперь по этим волосам уже ползут могильные черви, впиваются в губы, заползают под веки.

Гирш зябко передернул плачами и двинулся дальше. Аптека Гайнца была закрыта. Коричневый горшочек с геранью стоял в правом углу витрины, между грелкой и рекламой слабительного. Гирш вернулся на рынок и, нарезая круги мимо лотков и прилавков, поглядывал на часы с римским циферблатом.

– Что зря сапоги топчешь? – окликнул его продавец битой птицы. – Купи мороженого гуся, снеси домой. Матка благодарить будет. Таких гусей, как у меня, на рынке не сыщешь.

– Нет у меня матки, – буркнул Гирш и хотел было идти дальше, как вдруг сообразил, что его кружение по базару начало привлекать внимание. Надо было делать вид, будто он что-то хочет купить. А вот хотя бы мороженого гуся.

– Так тетке купи али невесте, если маешь, – добродушно ответил продавец.

– А чем они особенные, твои гуси? – спросил Гирш, подходя ближе к прилавку.

– Чухломские они. Таких гусей, как в Чухломе, нигде не сыскать. Честные гуси, не жирные, а мясистые.

– С каких таких щей они мясистые? – делано удивился Гирш. – У всех гуси жирные, а в Чухломе мясистые?

– Их на озеро кормиться пускают, – объяснил продавец. – А озеро наше чертовым орехом заросло. Да так, что в иных местах воду только за пять саженей от берега видать. Гуси на орехе вырастают, оттого и мясистые. Так берешь гусика?

– Еще кружок по рынку сделаю, посмотрю на других.

– Ну, посмотри, милок, посмотри. Не застынь только. Уши у тебя уже белые, потри, пока не отморозил.

Гирш благодарно кивнул и принялся тереть уши. Краем глаза он заметил, что к дверям аптеки подошли мужчина в длинном сером пальто и меховой шапке и девушка в коричневой шубке. Оттерев уши и надвинув на них шапку, Гирш побродил еще с четверть часа и направился в аптеку.

Внутри было тепло, видимо, с вечера хорошо протопили. Девушка, успевшая надеть белый халат, встретила его приветливой улыбкой. Белизна халата оттеняла ее рыжие волосы и чуть раскосые, зеленоватые глаза.

– Я хочу купить треть фунта сушеной резеды, – произнес пароль Гирш.

Но вместо отзыва – для чего вам нужна резеда? – Девушка удивленно подняла брови.

– Сожалею, но мы не торгуем сушеной резедой.

– А мне сказали, что именно у вас есть, – в свою очередь удивился Гирш.

– Давайте спросим у провизора, – ответила девушка. – Алексей Иваныч, – крикнула она вглубь аптеки, – тут сушеную резеду спрашивают.

По худому лицу провизора прямо на глазах разливалась белизна. Он несколько раз нервно сглотнул, двигая кадыком, выпирающим из длиной шеи, и хрипло спросил:

– А для чего вам нужна сушеная резеда?

– Сделать настойку от головной боли, – с облегчением произнес Гирш.

– Пойдемте со мной, – срывающимся голосом произнес провизор. – Я поищу, может быть, что-то осталось.

Он завел Гирша во внутреннюю комнату, уставленную шкафами с пробирками, ретортами и пузырьками, прикрыл дверь и произнес свистящим шепотом:

– Немедленно уходите. Явка провалена. За мной следят.

– А герань?

– Они все знают. Уходите. Поскорее, умоляю. Пусть подумают, что вы случайный покупатель.

– Мне некуда идти, я здесь никого не знаю.

– Уезжайте в Чухлому. Там, в деревне Якша, крестьяне восстали, громят помещиков. Найдите Ваську Грозного, главаря банды. Он из наших. Да уходите же, черт вас возьми!

Гирш пошел к двери. Провизор его догнал и сунул в руки бумажный пакетик.

– Здесь слабительное. Если спросят, скажете, что за ним приходили.

Гирш сунул пакетик в карман и вышел на улицу. Натянув пониже шапку, он бросил взгляд на витрину и невольно усмехнулся. Горшок с геранью стоял рядом с рекламой слабительного.

От волнения и мороза у Гирша разыгрался аппетит. Он почти с сожалением вспомнил о расстегае, брошенном бродячему псу.

«Куплю еще, – подумал Гирш. – На базарной площади должна быть пара-тройка трактиров. Согреюсь и подумаю, как быть дальше».

Он пошел сквозь рынок, решительно протискиваясь между покупателями.

– Вернулся за гусиком? – остановил его знакомый голос.

Гирш повернулся к прилавку. Торговец битой птицей, с которым он совсем недавно разговаривал, приглашающе махал рукой.

«А ведь он из Чухломы! – вдруг сообразил Гирш. – Как раз то, что мне нужно».

Подходя к прилавку, Гирш внимательно оглядел продавца. Раньше ему не было никакого дела ни до чухломских гусей, ни до того, кто их продавал. Все поменялось после ответа провизора: теперь продавец мог очень пригодиться, а значит, было важно понять, что он собой представляет.

У него было бугристое лицо, круглое, как картофелина, синеватое от холода. Края плотно застегнутого овчинного тулупа подпирали массивный, двумя ступенями, подбородок. Темная бородавка сидела на конце носа, словно капля, крутой лоб полускрывала меховая барловка. Губы, красные даже на морозе, растягивала приветливая улыбка, делая симпатичным это в общем-то не слишком приятное лицо.

– Увы, гусик мне ни к чему, – сказал Гирш, подойдя к прилавку. – Некому его нести, да и некуда. Я приезжий.

– Да уж вижу, что не костромской, – ответил продавец. – Прямо с московского поезда, а?

– А как ты узнал?

– Одежка у тебя не местная и выговор чудной.

– Где тут трактир? – спросил Гирш. – Чаю бы горячего да поесть. Замерз я совсем.

– Да вон там, – торговец махнул рукой в конец площади. – Трактир «Расстегай» и постоялый двор. Чисто и недорого. Я в нем остановился. И моя лошадка там в стойле отдыхает. Только едой ты не спасешься, по нашему морозу в такой одежонке пропадешь не за понюх.

– А что делать? На новую денег нет, а мне еще за проезд в ваши края платить надо.

– В наши края? – удивился торговец.

– Да, в Чухлому.

– А чего тебе у нас?

– К приятелям еду. Так сколько берут за проезд?

– Не о том думаешь, парень, – махнул рукой торговец. – Да Чухломы всего верст восемьдесят, но пока доедешь, останешься без ушей и носа. Через ряд есть лавка, шапками торгует. Недорого просят. Сторгуй у них ушанку.

– Так сколько возьмешь за проезд до Чухломы? – напролом спросил Гирш.

– С кого?

– Да с меня.

– Штоф водки. По дороге греться будем. И теплей, и веселей.

– По рукам. Когда ты выезжаешь?

– Завтра с утра. Меня Данилой звать.

– А я Григорий.

– Вот и замечательно. А скажи мне, Григорий, тебе есть где до утра перегодить?

– В трактире, где еще, – пожал плечами Гирш. – Я в Костроме первый раз, никого не знаю.

– Тогда так сделаем. Топай за ушанкой. Потом в «Расстегай». Скажешь, Данила Перфильев из Чухломы попросил за лошадью присмотреть. Ее стойло в теплом сарае, а в нем сена полно. Заройся в него и спи до утра.

– Да я с лошадьми никак, – замялся Гирш. – Не знаю, как и что.

– А ничего и не нужно. Моя лошадка смирная. В угол забейся и спи.

Спустя час, купив странную шапку из овчины с тремя наушниками – для ушей, щек и лба, умяв две миски горячих жирных щей с мясом и казанок каши, Гирш забрался в сарай. Теплым его мог назвать только самый отчаянный фантазер. Но ветер в нем не гулял, а тепло от десятка лошадей, мирно спавших в стойлах или с хрустом жующих сено, немного скрашивало мороз.

Половой указал ему на лошадь Данилы.

– Чево тут следить, не знаю, – буркнул он. – Но коли хозяин просит – следи. А как надоест, вертайся до трактиру. У нас веселее. И водка всегда свежая.

Гирш набросал в угол стойла пару охапок соломы, лег и лишь тогда почувствовал усталость. Последние несколько дней ему не удавалось выспаться, а полубессонная ночь в поезде довершила дело. Он опустил веки, и перед глазами вдруг предстал меламед из Бирзулы. «Эх, Гершеле, Гершеле, – укоризненно произнес меламед. – Толковал же я тебе: цель жизни человеческой состоит в том, чтобы научиться меньше понимать в том, в чем мы и так знаем толк, и побольше в том, о чем у нас нет никакого понятия».

Гирш хорошо помнил эту фразу, меламед заставил выучить ее наизусть и регулярно повторять. За годы, прошедшие после хейдера, он ни разу не возвращался к ней и рад был бы забыть насовсем, но сейчас она почему-то всплыла в его памяти.

«Ладно-ладно, – ответил Гирш меламеду. – Завтра разберемся».

От супа и каши, приятно наполнивших желудок, по телу растекалось тепло. Наушники плотно надвинутой шапки прикрыли глаза и уши, солома грела не хуже одеяла. И Гирш поплыл, закачался на мягкой волне сна.

За смеженными веками его поджидала целая жизнь, насыщенная впечатлениями не меньше настоящей. Гиршу всегда снились сны, яркие до боли, он привык проживать по ночам еще одну реальность.

Обычно сны тянулись цепочкой. В каждом из звеньев Гирш точно понимал, где находится, что с ним происходит и как нужно поступать. Переплывая в следующее звено, он полностью забывал о предыдущем. Просыпаясь, Гирш несколько мгновений помнил события последнего сна, но они почти сразу забывались, вытесняемые реальностью дня.

А иногда сон застревал в памяти, как заноза, и держался в ней долго, иногда месяцами. Правда, такое случалось редко, и Гирш предполагал, будто Всевышний чуть-чуть приподнимает перед ним завесу, скрывающую будущее.

Гирш придумал это не сам, а узнал от меламеда. На всех пророков, кроме Моисея, откровения нисходили во сне. Гирш не мнил себя пророком, возвещающим о судьбах народов, но коль скоро такой способ прозрения существует, вполне разумным было предположить, будто Всевышний именно так делится с обыкновенными людьми крупицами знания.

Он спал весь день и большую часть ночи, плавно скользя от одного сновидения к другому. Лошади уютно всхрапывали, переступая во сне с ноги на ногу, а Гирш переворачивался с боку на бок, всхрапывая вместе с лошадьми.

Под утро он попал в Бирзулу. Сон был такой явственный и четкий, что, проснувшись, Гирш долго лежал с открытыми глазами, перебирая в памяти увиденное.

Он шел по улице к железнодорожному вокзалу, цвели тополя, и белый пух висел в воздухе, словно снег в Москве. Да, во сне Гирш именно так и думал, хотя, живя в Бирзуле, понятия не имел, как выглядит московский снег.

Подойдя к станции, он увидел отца. Гирш помнил его смутно, отец погиб, когда он был еще совсем маленьким. В памяти сохранились только общие черты, туманное облако лица, рыжие завитки бороды, в которых путались пальцы Гирша, запах табака, исходивший от усов, большая родинка на тыльной стороне ладони то ли правой, то ли левой руки.

Во сне Гирш увидел отца во всех подробностях, как видят человека в жизни. Чуть ссутулившегося из-за большого короба за спиной, спешившего на станцию к приходу очередного пассажирского поезда.

– Татэ, татэ! – вскричал Гирш. – Поговори со мной, татэ!

Он ясно понимал, что спит и видит Бирзулу во сне. Но с такой же беспощадной ясностью Гирш осознавал, что перед ним его отец: душа или иная субстанция из высшего мира. Он хотел спросить у родного человека, как ему быть, куда идти дальше, чем заниматься. Сейчас, во сне, он вдруг ощутил, насколько ему не хватает разговоров с родителями, с теплыми людьми, искренне заинтересованными в его, Гирша, благополучии.

Он был начисто лишен таких разговоров. Ему всегда приходилось самому распутывать жизненные узлы, полагаясь лишь на собственное понимание, без поддержки опытных старших.

Отец остановился и повернул к Гиршу удивленное лицо.

– Кто ты? – спросил он.

– Я твой сын, Гершеле!

– А что это такое – сын?

Гирш опешил. Отец помедлил несколько мгновений, затем повернулся и поспешил на станцию. Гирш смотрел ему вслед – на подрагивающий короб, на порыжевшую от времени шапку, на поношенные сапоги, и сердце его сжималось от тоски и нежности.

Он открыл глаза и долго лежал, пытаясь понять увиденный сон. Гирш помнил его во всех подробностях, отчетливо и ясно, как помнят только что случившуюся встречу.

Он попытался сообразить, в каком из прочитанных романов описана такая встреча. В голову ничего не приходило, но Гирш пребывал в полной уверенности, будто слышал или читал о нечто похожем. Уставясь в начинающее сереть, обледенелое окно сарая, Гирш принялся шарить по всем закоулкам памяти. И вдруг вспомнил.

Это был не роман, а одна из застольных бесед с реб Залменом. Тот однажды рассказал, как во сне увидел свою мать и попытался заговорить с ней и как она равнодушно отвернулась.

Реб Залмен тогда еще учился в ешиве и сразу побежал расспрашивать раввина. И раввин объяснил, что после одиннадцати месяцев души умерших практически полностью отрываются от нашего мира. Забывают, кем они были, что делали на земле, забывают семью и детей. Жизнь на небе куда интересней, чем жизнь на земле. Немудрено, что души полностью в нее погружаются, отрешаясь от всего земного. Поэтому мать и не узнала реб Залмена.

«А мой отец забыл не только меня, а вообще само понятие “сын”, – подумал Гирш. – Это значит, что мне и дальше все придется решать самому».

Дверь сарая со скрипом распахнулась, впуская морозный воздух, и на пороге с фонарем в руках возник Данила.

– Все еще спишь, – хмыкнул он, вешая фонарь на гвоздь. – Чем же ты занимался в первопрестольной, что так уханькался?

Гирш что-то промычал, не желая пускаться в объяснения, а Данила снова хмыкнул.

– Ладно-ладно, можешь не отвечать. Пока я лошадь запрягу, сбегай чайком погрейся да перекуси. И штоф не забудь!

Выехали затемно. Город быстро кончился, и потянулись заваленные снегом поля. Словно нехотя, взошло багровое солнце. Дорога была пуста, скрип полозьев отчетливо разносился в мягкой тишине зимнего утра.

Данила сидел в передке саней, держа вожжи, а Гирш, зарывшись в сено, привалился к борту и безучастно наблюдал, как проплывают мимо старые вязы у дороги, дуплистые седые ивы у замерзшей речки, как бесконечно тянутся заснеженные поля с черными холмиками забытых стожков.

– Доставай штоф, – вдруг велел Данила. Обмотав вожжи вокруг левой руки, правой он извлек из недр овчинного тулупа медную кружку. – Луженая, – ласково заметил он. – Как моя глотка!

– Подобное притягивает подобное, – усмехнулся Гирш.

– Правду баешь, – согласился Данила. – Давай штоф-то.

– Неужто замерз? – удивился Гирш. – Мы же только выехали.

– Ты на уток хоть раз ходил? – вместо ответа спросил Данила.

– Нет, – признался Гирш. – Я к охоте равнодушен.

– А зря. Большое подспорье в хозяйстве и утеха немалая. Но не о том я. Вот послушай.

Данила заметно оживился. Рассказ об охоте явно доставлял ему удовольствие.

– Сидишь в кустах на берегу озера, собачка рядом прикорнула. Сидишь, ждешь. Час ждешь, два ждешь. Ни закурить, не перекусить, сидишь с пальцем на курке. И вдруг фурр-фурр-фурр – полетели. А в двустволке два патрона, ошибиться нельзя. Вскакиваешь и влет из одного ствола, а потом из другого. А влет как бьют? Не в саму утку целят, а на упред, перед ней. Понял теперь?

– Чего уж тут не понять, – усмехнулся Гирш, доставая штоф из мешка.

Осторожно, боясь пролить, он наполнил кружку наполовину и поднял глаза на Данилу – хватит?

– Лей, не жидись! – улыбнулся Данила. – До Чухломы все равно не довезем.

Гирш налил до краев. Данила улыбнулся.

– Ох ты, моя милая! Здравствуй!

Он понес кружку ко рту, несколькими жадными глотками осушил до дна, крякнул и, уткнув нос в рукав тулупа, занюхал.

– Теперь себе, – велел он Гиршу.

– Я столько не смогу. Опьянею.

– Не боись, паря, ломани! На морозе водка в сугрев уходит, до головы не добирается. Пей, сам увидишь.

Гирш взял кружку, налил чуть больше половины, примерился и замер в нерешительности.

– Дай штоф подержу, – предложил Данила. – Не ровен час уронишь.

Гирш передал штоф, выдохнул, зажмурился и влил в себя холодной водки. Перехватило горло, заломило зубы. Холодная водка превратилась в огненный шар, медленно оседавший в низ живота. Гирш замотал головой, пытаясь вдохнуть.

– Эх ты, студент! Чему вас только в университетах учат? – усмехнулся Данила.

Отдышавшись, Гирш спросил:

– С чего ты взял, что я студент?

– С чего взял? – переспросил Данила. – Ты сказал, что к приятелям едешь. Звать-то их как? Я в Чухломе с каждой собакой знаком. Отвезу тебя прямо к дому

Гирш замялся.

– Ладно, паря, можешь не отвечать. Знаю я, каких приятелей ты ищешь. К нам твоего полета птицы просто так не залетают.

От горячего кома в животе тепло начало расходиться по всему телу и подниматься к голове. Слова Данилы почему-то не показались Гиршу опасными. Мало ли что он думает? Пусть себе думает на здоровье. Главное, что вокруг прекраснейше холодно и тихо, и сани плавно скользят по чистейшему, никем не запятнанному насту, и полозья сладко скрипят в такт шагам лошади.

– Гусь – честная птица, – заговорил Данила. – Не сравнить с уткой. В утке жира больше, чем мяса. Вот, предположим, в казан утку посадишь, устроишь в печь томиться, а сам пока балуешься холодненькой под капусту квашеную да огурчик соленый. Разогреешься, разгорячишься на закуску добрую, достаешь казан, а утка в жиру, точно в супе, плавает. Кругом-бегом на три раза куснуть да кости обглодать, как, не приведи Боже, пес дворовой. То ли дело гусь! Всем взял – что ножками, что крылышками, что гузкой! Везде мясо, везде зубам радость, а языку услада.

Гирш не отвечал. Он сидел, прислонившись к борту саней, и глядел во все глаза на заснеженный сосновый бор, через который вилась дорога. Ему казалось, будто бесстыжие в наглости своего великолепия корабельные сосны вонзают розовые, утыканные сучками стволы прямо в облака.

– Вот ты человек ученый, – продолжал между тем Данила, – растолкуй мне запутку.

– Какую еще запутку? – отозвался Гирш, с трудом вырываясь из блаженного созерцания бора.

– Верстах в десяти от Чухломы на берегу озера Авраамиев монастырь стоит. Древний, уж никто и не помнит, сколько веков он тут. Сколько городу, столько и монастырю. Когда-то крестьяне со всей округи оброк монахам платили. Потом оброк отменили, но мир святых людей уважает и отвозит им доброхотно то дров, то муки, то масла. Пусть Богу за нас молятся, мирские грехи прикрывают.

Раз в год на окончание Успенского поста праздник у нас. Традиция такая. Собираются православные возле монастыря. Сначала вместе с монахами всенощную стоят, просят защитить стариков и детей. А днем молебны служат красоты неописуемой! Священники в голубых одеждах поют так, что не оторвешься!

В праздник еда еще постная, кашами душу спасаем. А вот когда выходит Успение, на берегу разводят костры и после полуночи закатывают пир горой. На столе главный гусик наш, чухломской, кто еще?!

Монахам щедро накладывают, чуть ли не полгуся каждому. Заслужили братья, пусть порадуются. И вот тут запутка и случается. Смотрю я, как монахи на гуся набрасываются, и репу чешу. Мы ведь тоже досыта не едим, часто голодными ходим, но чтобы так уминать, уписывать за обе щеки, кости обгладывать дочиста, жир хлебом до капли подтирать – куражу не хватает.

Святые люди о душе должны в первую голову думать, а уж потом о брюхе печься. Как же получается, что простые крестьяне на еду спокойнее смотрят, чем люди святые? Неужто они ближее к духу, чем монахи? Вот это и есть запутка, Григорий. Сколько ни думаю, понять не могу. Объясни, студент.

Гирш задумался. Ответ был ясен, он искал простые слова, которые бы мог услышать и понять Данила.

– Дело в том, – начал Гирш после продолжительной паузы, – что восторг вызывают только новые вещи. На то, к чему привыкли, мы смотрим просто, обыденно.

– Правильно, – подтвердил Данила. – Так и есть.

– Крестьяне гуся едят постоянно.

– Ну уж, постоянно, – перебил Данила. – Дай Бог пару раз в месяц, не чаще!

– А монахи – раз в год. Крестьяне куда ближе к гусю, вот и смотрят на него без куражу. Восторг монахов как раз и показывает, что они дальше от плоти, поэтому духовнее крестьян.

– Ишь, как ты выкрутил! – восхищенно помотал головой Данила. – Студе-е-е-нт! За такой ответ не грех и выпить.

Гирш налил из штофа в подставленную кружку, подождал, пока Данила осушит ее, и до половины наполнил для себя. Водка уже не показалась ему отталкивающей. Он спокойно выпил до дна и блаженно откинулся на сено.

Гиршу стало тепло и немножко весело. Он не опьянел, но ощущения все же изменились. Густой серый день тянулся мимо его глаз. Гирш задрал голову и принялся следить за облаками, белыми и плоскими, как прибитый сугроб. Они висели над дорогой, скрывая солнце, чей тусклый свет сочился через прорези в их размочаленных ветром краях. Даже в этом сером свете нетронутый снег на полях ослепительно сверкал. Гирш прикрыл глаза и начал погружаться в сладкую дрему.

Его разбудил вой. Он раздавался совсем близко – надсадный, хриплый вой.

– Что это? – вскинулся Гирш.

– Волки, – отозвался Данила, доставая из-под сиденья черный кнут.

– А чего они воют?

– На охоту вышли. Собирают стаю.

– И на кого же они охотятся, в поле ведь пусто?

– На нас, студент, – усмехнулся Данила. – Мы их добыча. Только малость просчитались голубчики, у меня для них угощение припасено.

Данила развернул кнут и подергал за круглое утолщение на конце.

– Видал такое в Москве?

– Нет, откуда? – удивился Гирш.

– Это кимлач, кубанская нагайка. Ей казаки в Москве демонстрантов разгоняли. Не довелось встретиться?

– Бог миловал, – ответил Гирш.

– Воистину миловал. Тут на конце шарик железный вшит. Черепушку ломает запросто, глаз выносит, ребра крушит. А волка и убить может. Сейчас позабавимся.

Данила скинул тулуп и остался в армяке.

– Это чтоб удобней махать было, – объяснил он, заметив недоумение на лице Гирша. – Видишь вон тот колок? Они там прячутся. Вой оттудова идет. В стае обычно пять-шесть зверей, как подъедем, половина кинется на лошадь и половина на сани. Тут я их, голубочков, и встречу.

Он окинул Гирша испытующим взглядом.

– Ты кнутом орудовать умеешь?

– Нет, в руках не держал.

– Плохо. Возьми топор на всякий случай. Вот он, в сене у передка зарыт. Вдруг я не успею, чтоб отбиться было чем.

Данила осклабился.

– Но я успею!

Лошадь испуганно захрапела и прибавила шаг. Данила отвел руку с нагайкой и взмахнул пару раз, примериваясь.

Волки выбежали, когда до колка оставалось сотни две саженей. Разделившись на две стаи, они понеслись слева и справа от колеи навстречу саням. Было их не меньше двух десятков.

– Плохи дела, – заорал Данила. – Не отобьюсь, студент. Доставай свой браунинг или что там у тебя есть, иначе пропали наши головы.

Гирш скинул перчатки, дрожащими пальцами развязал узел на мешке, достал пистолет и завернутые в платок обоймы. Не успел он вщелкнуть обойму и снять пистолет с предохранителя, как Данила с диким ревом начал крушить нагайкой направо и налево, метя по волкам, прыгающим на лошадь. Гирш поднял браунинг, и тут же на сани прямо напротив него вскочил волк. Он походил на большую собаку, только глаза у него горели бешеным огнем и в широко распахнутой пасти блестели желтоватые клыки.

Гирш, не раздумывая, выстрелил ему между глаз. Волк свалился с борта, но на его месте тут же оказался другой. Гирш снова нажал на спусковой крючок. Третий волк прыгнул ему на спину, но Данила сразу сбил его ударом нагайки. Гирш встал на колени и несколько раз выстрелил по волкам, бегущим рядом с санями. В тишине полей грохот браунинга казался оглушительным.

Волки круто свернули и скрылись в запорошенных снегом кустах. Только позади саней рядом с колеей остались лежать несколько серых тел.

– Пошла, пошла, пошла! – Данила неистово хлопал вожжами по спине лошади, и та неслась во весь опор, да так, что Гирш забеспокоился, не опрокинутся ли сани на ухабах.

Лишь спустя четверть часа, когда колок скрылся из виду, Данила отпустил вожжи.

– Тулуп накинь, замерзнешь, – сказал Гирш.

– Ни боже мой! – замотал головой Данила. – Наливай!

На сей раз Гирш налил и себе по полной. От прежнего легкого хмеля и сонливости не осталось и следа. Поднеся кружку ко рту, он заметил, что та слегка подрагивает в руке.

– Волки выстрелов испугались, – пояснил Данила. – Наверно, не шибко голодные были, иначе б не отстали. До монастыря доберемся, паря, свечки поставим за чудесное спасение.

– Ну уж чудесное, – хмыкнул Гирш. – Вот не будь у тебя кимлача, а у меня браунинга, тогда бы могли о чуде говорить. Кстати, откуда ты узнал, что у меня есть пистолет?

– Дак что студенту из Москвы делать в Чухломе? Кого ему там искать, как не Ваську Грозного? И что ему таскать в заплечном мешке, если не браунинг?

– Ну, Данила, ты просто костромской Шерлок Холмс!

– Шер что? Хер кто?

– Ладно-ладно, – усмехнулся Гирш. – Это я сыщика из книжки вспомнил. Не читал?

– Да как читать, коль неграмотный? Никто меня азбуке не учил. Сколько себя помню – все по хозяйству да по хозяйству, чтоб на хлеб заработать. Книжки читать некогда.

Данила надел тулуп, надвинул пониже шапку.

– А ведь тебя, Григорий, с небес мне послали, не иначе. Жизнью тебе обязан. Окажись я один у того колка, не отбился бы. Нет, не отбился б.

Гирш не ответил. Он не знал, что говорить. Проницательность Данилы его напугала.

«Если простой мужик, – думал Гирш, невольно применяя правила Талмуда к своему положению, – сумел меня раскусить, то филеры охранки – тем более. В Москве во время баррикад человека, у которого находили оружие, били нещадно и бросали в тюрьму. Провизор сказал, что в Чухломе крестьяне восстали и громят помещиков. Это не меньше баррикад. Значит, и тут полиция будет обыскивать и бить. Браунинг в таком положении слишком опасная вещь. Но как без него? Как избежать встречи с полицией? Судя по Даниле, первый же полицейский меня заподозрит. Что же делать?»

– Должник я твой, Гриша, – сказал Данила, словно прочитав его мысли. – Отвезу прямо до места.

– В Якшу? – обрадовался Гирш.

– Из Якши Васька две недели как ушел. Сейчас они в Малой Святице. Туда и поедем. Крюк, конечно, но пока есть чем греться – не беда…

Гирш молча достал ополовиненный штоф и наполнил протянутую кружку.

Спустя полчаса он уснул, сам того не заметив. А когда открыл глаза, вокруг было светло и ярко, морозный воздух обжигал щеки. Тучи снесло ветром, снег блистал и переливался в лучах заходящего солнца. На душе сразу потеплело, словно случилось что-то хорошее, а впереди ждет еще лучшее.

Рядом на сене лежал пустой штоф – Данила не терял даром времени.

– Оклемался? – спросил он, услышав, как Гирш ворочается, разминая заснувшие от спанья ноги и руки. – После водочки да на морозе хорошо спится. А мы уже приехали.

Впереди за деревьями показалась большая изба, крытая соломой.

– Постоялый двор, – объяснил Данила. – Мой друг Егор держит. Поедим, согреемся. Заодно все узнаем. Да и лошадке отдохнуть пора, притомилась за день. Али ты спешишь?

– Нет, я никуда не спешу.

– Вот и любо!

В хорошо протопленном зале с низким потолком, большой печью и длинным столом пахло чем-то кислым. Две керосиновые лампы испускали яркий желтый свет. Хозяин, приземистый мужик с черными усами, напоминавшими сапожную щетку, обнялся с Данилой.

– Не жалеешь керосину, Егорушка? – сказал Данила, сбрасывая тулуп. – Жжешь почем зря.

– А чего его жалеть, – отозвался Егор. – По нонешним временам людей мало кто жалеет, а уж керосин-то… Замерзли с дороги?

– Есть малость, – согласился Данила. – Познакомься, это мой друг Григорий из Москвы. Жизнь мне сегодня спас.

– А как так? – удивился Егор.

– Волков повстречали. Огроменная стая, дюжины две. А я ружьишко дома позабыл. Приготовил, в сенцах положил, да тут баба моя голову заморочила. То ей привези, это купи. И забыл.

– Баба, значит, виноватая, – понимающе кивнул Егор. – А лошадка твоя не виновата?

– Чем лошадь-то провинилась?

– Не напомнила тебе про ружьишко, – ответил Егор.

– Все тебе шутки шутковать. – усмехнулся Данила, усаживаясь за стол.

– А тебе все виноватых искать. Себя вини в первую голову. Жить легче станет.

Он протянул Гиршу руку и крепко сжал протянутую ладонь.

– Как ты, мил-человек, Данилке-то пособил, поведай.

Гиршу вовсе не хотелось рассказывать незнакомому человеку о браунинге, но Данила вмешался, не дав ему уйти от ответа.

– Это же студент московский, к Ваське Грозному по делу приехал. Пистолет у него с собой. Управляется он с ним дай Бог! Трех волчар завалил!

– Славно, славно! – воскликнул Егор. – Блины как раз подошли да щи из квашеной капусты с головизной. Горячие, как раз согреетесь.

Гирш сразу вспомнил, как в трактире на Тверской, где он прятался от слежки, половой предложил ему такие щи.

– Головизна какая? – усмехнулся Данила. – Стерляжья, поди?

– Стерляжья не про нашу честь, – добродушно хмыкнул Егор. – А сом да щука тебе чином не вышли?

– Вышли-вышли, – согласился Данила. – Тащи.

Ели не спеша, наслаждаясь горячими щами. Над большими мисками поднимался кисловатый пар, а блины с плошки пропадали сами собой.

– Так где сегодня Ваньку искать, не подскажешь? – спросил Данила, опустошив миску.

– Да кто ж его, беса, знает, – пожал плечами Егор. – Неделю назад был в Бешенове, ране в Оборине, потом жгли господ в Аникове. Сейчас говорят, перебрались в Мазалово. Там усадьба большая, у мира давно на нее руки чешутся.

«О! – подумал Гирш. – Мазаль на нашем языке – судьба. Вот и подсказка».

– Давай в Мазалово, – решительно сказал он.

– А ты откуда знаешь? – удивился Данила. – Может, его там уже нет.

– Думаю, что он там, – произнес Гирш. – Это далеко?

– Не очень. Только вот в темноте не совсем ладно ехать, легко дорогу спутать.

– Ночь будет лунная, – вмешался Егор. – Тучи снесло. Не заплутаешь.

Отогревшаяся в сарае, сытая лошадка, взмахивая шершавым хвостом, бодро потащила сани. Луна освещала дорогу, словно огромный фонарь. Острые черные тени от придорожных вязов резали колею на неровные куски.

– Браунинг у тебя далеко? – спросил Данила.

– В мешке, на дне, – ответил Гирш. – Что, опять волки?

– Хуже волков, – усмехнулся Данила. – Люди. Вокруг Васьки много всякого народу крутится. Не ровен час…

– Так мы же свои? – удивился Гирш.

– Это потом они выяснят, что свои. А поначалу можно без башки остаться или покалечиться на всю жизнь. Так что доставай браунинг и держи поближе.

Поднявшийся ветерок леденил щеки. В черном, вымороженном небе висела тусклая, похожая на кусок льда луна. Казалось, будто от нее несет стужей и она виновата в холоде этой ночи.

Данила весело покрикивал на лошадь, дорога явно была ему знакома. Спустя четверть часа поднялись на взгорок. Деревья расступились, луна словно сбросила покрывало и засветила в полную силу. Вдалеке, за длинным изволоком блестела замерзшая река, а еще дальше, над черной полосой дальнего леса, дрожало багровое зарево.

– А ты не ошибся, парень, – хмыкнул Данила. – Васька в Мазалове.

– Откуда ты знаешь?

– Зарево видишь? Барскую усадьбу жгут. А окромя Васьки, это некому делать.

– Барскую семью тоже жгут?

– Барскую семью? – усмехнулся Данила. – Ее давно след простыл. Как Васек объявился, все баре округи бросили свои усадьбы и разбежались. Кто в Кострому, позажиточнее в Москву, богатые в столицу. Усадьбу на дворню оставили. А дворовым что, те же мужики да бабы. Не меньше других натерпелись от барской ласки. Если не больше.

– А жечь-то зачем? – спросил Гирш. – Добра столько пропадает.

– Не, сами усадьбы не жгут. Конюшни вокруг, мастерские, каретные сараи. Для забавы и веселья. Барские дома всем миром приходуют, разбирают до нитки. У бар такие вещи в заводе случаются, каких обыкновенному человеку видать не доводилось.

– Вот царь пошлет казаков, – вспомнил Гирш слова Макария Ефимовича, – и сметут Васька, как пыль. А тех, у кого барское добро найдут, – в Сибирь за разбой.

– И-и-и-и, милай, – тоненько засмеялся Данила, – Россия велика, на всех казаков не наберешься. Мог бы царь, давно б послал. Васька, почитай, пятый месяц, как гудит, и никто препону ему не чинит. Да и разве поймаешь его? Сегодня он здесь, завтра там. Поди ущучь.

Он хлопнул лошадь вожжами по спине, и сани плавно покатились вниз по изволоку.

– А за добро не волнуйся, – добавил Данила. – Русский человек прост, да хитер. Дома никто барского не держит, все давно упрятано в надежных местах. Вытащат, когда гроза пронесется, свезут в дальние города и сбагрят по дешевке. Только барская дешевка для крестьянина богатство изрядное, самому век такого не нажить.

– Значит, грабить можно?

– Они еще наших дедов и прадедов грабили. А теперь мы их. Наш черед пришел, студент. А ты разве не для того Ваську ищешь?

Гирш не ответил. Он и сам не знал, для чего ищет Ваську Грозного. Его подхватило и понесло по дороге, которую он недавно выбрал. Понесло неумолимо, как несет половодье льдины и стволы деревьев. И как выбраться из этого потока, он пока не представлял.

Данила остановил сани за версту от зарева.

– Дальше, Гриша, сам. Мне туда никак.

– Почему? – удивился Гирш. Ему совсем не улыбалось в одиночку топать ночью по пустой дороге.

– Не хочу, чтоб меня видели. В этих краях я каждой собаке известен. Завтра же пойдут разговоры, будто я к Ваське езжу. А мне это ни к чему.

– Ну спасибо, что довез.

– И тебе удачи, Григорий.

Данила выбрался из саней, взял лошадь за сбрую и поворотил. Гирш молча наблюдал, стоя в снегу. Данила огрел лошадь кнутом, и та сразу взяла с места. Скрип полозьев быстро затих, а вскоре темнота бесследно поглотила сани и седока.

Гирш проверил браунинг и зашагал по дороге. Колея оказалась хорошо укатанной, и до усадьбы он добрался быстрее, чем ожидал. Обширный барский дом с флигелями окружали деревянные пристройки, часть из которых горела. В доме светились окна, перед высоким крыльцом с колоннами беспорядочно стояло с десяток саней. Мужики деловито сновали по широким ступеням, укладывая в сани стулья, чем-то набитые мешки, посуду.

Гирш прошел через них, как через суетящихся муравьев. Никто не обратил на него внимания, все были заняты своим делом. В просторном вестибюле горело множество свечей в настенных канделябрах. Видимо, до них еще не успели добраться.

Уши резанул женский вопль. Кричали истошно, с надрывом.

– Не надо! Умоляю, не надо! – надрывалась женщина.

Крик несся из коридора, и Гирш, не раздумывая, бросился туда. Дверь одной из комнат оказалась распахнутой. В настенном канделябре горела только одна свеча, тускло освещая возбужденные лица трех мужиков. Они стояли полукругом вокруг четвертого, возившегося на распростертой прямо на полу женщине.

– Ради Христа! – умоляюще крикнула женщина.

Насильник приподнялся и отвесил ей оплеуху, да так, что голова несчастной дернулась, а затем добавил по другой щеке.

– Христа, сука, вспомнила. Заткнись!

– Че мешкаешь, Митрий? – крикнул один из мужиков. От возбуждения глаза у него были навыкате, и он то и дело моргал, морща лицо. – Дырку, что ль, найти не можешь. Пособить?

– Да эта сука тряпья на себя нацепила, – со злобой пробормотал Митрий, – не проберешься.

– Дык рви его, и все дела, – выкрикнул второй мужик, с разлохмаченной пегой бороденкой. Шапка на нем была тоже смята и цветом походила на бороду.

Женщина выпростала руки и с отчаяньем ударила насильника в подбородок. Митрий клацнул зубами и, видимо прикусив язык, взвыл от боли.

– Погодь-погодь, – крикнул лупоглазый, – щас мы ее ухватим.

Он поймал руки женщины, завел за голову и прижал к полу.

– Так-то сподручнее, а, Митрий?

Тот яростно замычал и принялся рвать подол платья.

– Что тут происходит? – спросил Гирш у третьего, мужика постарше, с темным лицом и желтыми мешками под глазами.

Зрелище его явно взволновало, пот крупными каплями проступил на лбу, а крылья носа блестели, будто лакированные.

– Если очередь пришел занимать, то чужих не пускаем.

– А что за баба?

– Барская подстилка. Обихаживала господ, теперь пусть народу послужит.

Горничная уже не могла кричать, а забилась, запищала, точно попавший в беду суслик, как когда-то Даша под жандармской задницей.

Митрий разорвал наконец подол, пристроился и начал тяжело елозить. Его плечо, двигаясь, то открывало, то закрывало искаженное мукой и отчаяньем лицо горничной.

Она уже не кричала, видимо, сорвала голос, а хрипела, выталкивая из себя звуки между толчками.

– По-мо-ги-те!

– Вот что, мужики, – решительно сказал Гирш, – валите отсюда. А ты, – ударом ноги он скинул Митрия на пол, – дуй первым.

– Чего? – Митрий вскочил с пола. – Да я тебя, суку… – Он вытащил откуда-то нож, растопырил руки и пошел на Гирша.

В ушах Гирша сам собой зазвучал голос товарища Петра: «Действовать революционеру надо быстро. Все решают даже не секунды – мгновения».

Он выхватил браунинг и, не целясь, выстрелил. Митрий рухнул как подкошенный. Гирш перевел ствол на остальных.

– Ну-ка вон отсюда. Кому я сказал.

Мужики опрометью бросились из комнаты. Гирш спрятал браунинг и наклонился к горничной.

– Вам помочь?

Та не ответила. Ее колотила крупная дрожь. Слезы градом катились по вспухающим от оплеух щекам.

Гирш участливо прикоснулся к ее плечу. Горничная дернулась, с ужасом посмотрела на Гирша и заскулила, как побитая собачонка.

– Не бойся, я тебя не трону, – сказал Гирш. – Если знаешь, где спрятаться или куда убежать, – беги. Как бы еще охотников не нашлось.

– Это кто тут хозяйничает? – громко спросили за спиной.

Гирш повернул голову. На пороге стоял высокий юноша с худым озлобленным лицом и ртом, искаженным судорогой. Одет он был странно – рваный суконный мундир с зеленой выпушкой, хромовые сапоги, офицерская шапка без кокарды. На плечи был небрежно наброшен овчинный полушубок.

«И как ему не холодно?» – подумал Гирш.

– Отвечать, когда спрашивают! – гаркнул юноша.

– А кто спрашивает? – ответил Гирш, удивляясь собственному спокойствию.

Теплое тело только что убитого им человека лежало прямо у ног. По сравнению с этим тон незнакомца не казался ни грозным, ни важным.

Из-за спины юноши выдвинулся немолодой человек с длинными седыми усами и пунцовым носом. В руке он держал маузер с деревянной рукояткой. Гирш видел такой на рекламной картинке в газете. Браунинг не шел ни в какое сравнение с мощью этого оружия.

– Ты разговариваешь с Василием Иванычем, главой отряда повстанцев, – ровным голосом произнес усатый, как бы ненароком наводя маузер на Гирша.

– Васька Грозный? – воскликнул Гирш.

– Не Васька, а Василий Иваныч, – поморщился усатый.

– Я к вам из Москвы, – сказал Гирш.

– Да хоть бы из жопы! – заорал Васька, перекашивая рот. – Что это такое? – он указал на труп. – Кто Митрия грохнул? Ты?

– Он горничную насиловал, – ответил Гирш, совершенно не пугаясь крика Васьки.

После проверки, устроенной покойным Сашкой, он перестал верить грозным окрикам и напускной важности.

– Я не горничная, – хрипло произнесла сидевшая на полу женщина. – Я учительница музыки. Утром по объявлению приехала.

– Куда ж ты, милая, прикатила на свою голову? Аль не ведала, что тут деется? – спросил усатый.

Женщина отрицательно покачала головой и затряслась в беззвучных рыданиях.

– Так что это за московский мститель у нас объявился? – спросил Васька, уставясь на Гирша. – Кто такой будешь, рассказывай.

– Член боевой дружины. Охранка раскрыла нашу группу. Мне было велено в случае провала бросить все и немедленно уехать в Кострому. На явке послали к вам.

– Кто послал? – спросил усатый.

– Провизор в аптеке Гайнца.

– В аптеке Гайнца? – переспросил усатый.

Гирш уловил в его вопросе нотку удивления и понял, что он знает о провале явки.

– Да, адрес, который мне дали в Москве. Горшок с геранью стоял в правом углу витрины, но провизор выгнал меня, как только я вошел. Сказал, что явка провалена, и велел ехать к вам.

– Куда это к нам?

– В Якшу, к Ваське Грозному.

– А ты куда приехал?

– Егор на постоялом дворе сказал, что вы здесь.

– Егор, значит, сказал? – задумчиво произнес Васька. И вдруг заорал: – А убивать повстанца тебе тоже Егор сказал?

– Крики ее сказали. – Гирш указал на женщину, все еще сидевшую на полу. – Митрий на меня с ножом пошел. Пришлось, иначе бы…

– Тут еще кто-то был? – спросил усатый.

– Очередь целая, – сказал Гирш. – Освободителей народа. Борцов за свободу.

– Опиши, кого запомнил, – потребовал Васька.

Гирш в двух словах описал лупоглазого, мужика с пегой бороденкой и пожилого с темным лицом.

– Так, – мрачно бросил Васька. – Разберемся. Иди за мной.

Он быстрым шагом двинулся к выходу из комнаты. Каблуки его сапог стучали по паркету.

На пороге Васька внезапно обернулся.

– От имени восставшего народа я приношу вам, сударыня, глубочайшие извинения. Вас проводят до города и обеспечат безопасность.

Он поднял руку и указал пальцем на Гирша.

– А ты, студент московский, дуй за мной.

Васька вышел в вестибюль и остановился, прислонившись к стене под канделябром. Гирш встал рядом. Андреич сновал туда-сюда, деловито покрикивая. Крестьяне, таскавшие барское имущество, мигом исчезли, вестибюль начал потихоньку заполняться мужиками в тулупах и меховых шапках. За плечами почти у каждого болталось охотничье ружье, у некоторых за пояс были заткнуты топоры. Вид у большинства был хмурый и недовольный.

– Какие курсы брал, студент? – негромко спросил Васька.

– Английскую грамматику.

– А ну, расскажи что-нибудь.

– Грамматика похожа на мудрость жизни, – начал Гирш, повторяя самые запомнившиеся слова из первой лекции. – И та и другая основаны на логике, и той и другой человеку свойственно пренебрегать.

– Красницкий, – сказал Васька. – Слышал.

– Так вы тоже у него… – начал Гирш, но Васька перебил:

– Нет. Рассказывали. Глянь, узнаешь кого?

Гирш обежал глазами толпу и сразу выделил мужика с темным лицом и желтыми мешками под глазами. Остальных не было видно.

– Вот один, – сказал он Ваську. – Третий с левого края.

– С мешками?

– Точно.

– Других не видишь?

Гирш еще раз оглядел повстанцев.

– Не вижу.

– Попрятались, значит. Чуют вину. Разберемся.

Андреич подошел к Ваську.

– Почти все, Василий Иваныч.

Тот оттолкнулся задом от стенки и вышел на середину вестибюля.

– Братья! Революция выбрала нас, сделала своим оружием. Наша месть священна. Мы вертаем барам крошку мук трудового народа. Крошку, не более!

Голос Васьки поднимался все выше. Похоже, он заводился от собственных слов.

– Баре не только грабили нас, они превратили в рабов простых тружеников. И даже сейчас, когда крепостных давно нет, рабы остались. Кто же они, эти несчастные?

Васька замолк и внимательно оглядел повстанцев.

– Своих прислужников баре превратили в рабов, – продолжил он после секундной паузы. – Мы им не мстим! Они наши несчастные братья. Мы поведем их к лучшей доле, на радостные нивы революции!

Васька снова замолк и начал расхаживать по вестибюлю, заглядывая в лица повстанцам. Его боялись, отводя глаза. Он наслаждался страхом, раздуваясь от него, как клоп, сосущий человеческую кровь.

– И что же было сегодня?! – вдруг заорал Васька, размахивая правой рукой с зажатым в нем маузером, таким же, как у Андреича. – Негодяи поймали горничную, господскую рабыню, несчастную женщину, достойную жалости и помощи. Нашу сестру, нашу мать, нашу дочь! Они решили ей отомстить за господ! Вы слышите, отомстить жертве насилия и обмана за учиненный над ней же обман и насилие! И как отомстить!

Васька поднял маузер и три раза выстрелил в потолок. Гирш невольно вздрогнул. Выстрелы напоминали раскаты грома. Жалкое тявканье браунинга не шло с ними ни в какое сравнение.

– Дмитрий Почечуев опозорил революцию! – продолжил Васька. – Своим грязным хером он попытался превратить святую месть в обыкновенный грабеж и насилие. Мы не грабим, – Васька повел рукой, указывая на барский дом, – мы экспроприируем! Мы не насилуем сестер! Мы восстанавливаем справедливость. И во имя этой справедливости революция покарала Митрия. Сурово, но справедливо. И покарает каждого, кто захочет превратить святое дело в забаву для своего хера.

Васька снова поднял вверх маузер. Гирш инстинктивно сжался.

– Я предупреждаю, никаких насилий. Господская дворня – это наши сестры. Мы их жалеем и любим. – Он глубоко вздохнул, переводя дыхание. – У Митрия были подельники. Я знаю, кто они. Их счастье, что не успели испачкать несчастную. Но я отметил их в своем сердце. Вопросы есть?

– Василий Иваныч, – спросили из толпы, – а вот барских дочерей или жен, буде попадутся, валить можно?

– Барских валите, – разрешил Васька. Опустив руку с маузером, он добавил: – Я задыхаюсь от любви к вам, люди! И не позволю паскудникам нарушить это дыхание любви.

Он помолчал несколько мгновений и добавил:

– Грузите сани. Уходим.