Баррикады на Тверской подавили. Защитники бесследно рассеялись, полиция забрала тела убитых, пригнала на следующий день арестантов. Те собрали обломки, почистили улицу от заляпанного кровью снега. Стекольщики застеклили окна, по указанию участкового маляры по сырому закрасили пятна копоти на стенах домов, и к вечеру второго дня Тверская обрела свой прежний вид.

– Голимая жулябия, – недовольно бурчал Коська. – Летом все равно придется штукатурить и перекрашивать.

Гирш не отвечал. Его мысли занимала Даша. Судя по всему, полицейская задница лишила ее рассудка. Даша не выходила из комнаты, лицо прикрывала маской, сделанной из надушенного платка. Гирш пару раз после обеда под разными предлогами порывался заглянуть к ней, чтобы поговорить или хотя бы увидеть Дашу без маски, но отец каждый раз махал на него руками – не время.

Жить надо, и на место Насти взяли другую стряпуху: немолодую, дебелую бабу со двора. Она поселилась в Настиной комнате и беззастенчиво душилась «Царским вереском». Во время обеда Гирш унюхал и вздрогнул: память услужливо нарисовала перед мысленным взором картины любовных утех, сопровождавшихся этим ароматом.

Еще дней десять с разных сторон доносились гулкие разрывы артиллерийских снарядов, слитный грохот ружейных залпов, частокол пулеметных очередей. Коська приносил слухи один другого страшнее.

– У военных приказ генерал-квартирмейстера: косить всех, кто противится, – рассказывал он, широко раскрывая глаза. – Никаких арестов, сразу к стенке или шашками насмерть.

– А есть те, кто противится? – спрашивал Гирш.

– Есть, да еще как! За фабрику Шмидта на Пресне, почитай, третий день бьются. Вся Пресня баррикадами перегорожена, войскам туда хода нет. Убитых сотни, одних лошадей казачьих штук тридцать положили.

– Махнем на подмогу? – предложил Гирш.

– Нишкни, дурень! – замахал руками Коська. – На Пресню сейчас запрет, улицы вокруг перекрыты, жандармы палят без продыху. Нос сунул, пулю схлопотал. Мы с тобой свое сделали. Давай лучше лавкой займемся, пока Макарий Ефимович не разбазланился.

Вместе с Коськой стали наводить порядок в лавке. Говорили без умолку: события последних дней плохо укладывались в голове, их требовалось перетереть. К великому удивлению Гирша Коська отнесся к разгрому баррикады почти равнодушно.

– Разбили и разбили, – пояснил он. – Сегодня не вышло, завтра получится.

– Да разве так можно?! – возмутился Гирш. – Наши товарищи погибли! Да что товарищи, посмотри, что сделали с Настей и Дашей! Разве можно такое безропотно снести?

– Вот не знал, что караимы такие заполошные, – хмыкнул Коська. – Ну, видать, все восточные нации такие. А у нас, русских, дыхание ровное, плечи крепкие, не такое сносили. И даст Бог – снесем.

Он окинул Гирша ироническим взглядом и хихикнул.

– Двух баб твоих положили, это верно. Не дрейфь, новых надыбаешь! Парень ты видный, знаешь, как картуз носить.

– Тьфу на тебя! – в сердцах плюнул Гирш и перестал приставать к Коське с разговорами.

Под вечер он отправился в дом Малюшина. Несколько мгновений помедлил перед темно-коричневой дверью с медной табличкой «Квартира 3», а затем осторожно постучал.

За дверью было тихо. Гирш прислушался. Он хорошо помнил узкую лестницу, ведущую на второй этаж, и немилосердный скрип ступеней. Прошла минута, другая, третья. Тишина. Гирш постучал снова. Результат тот же. Он уже повернулся, чтобы уйти, как дверь бесшумно отворилась.

На пороге стояла Глафира Петровна в хорошо знакомом Гиршу сером шерстяном платье и белом накрахмаленном переднике.

– Не ходи сюда больше, – одними губами произнесла она. – Забудь дорогу, забудь адрес. Беги, беги.

За ее спиной тяжело заскрипели ступени. В то же мгновение Гирш пустился наутек. Он бежал почти до самой Тверской, то и дело оглядываясь, ожидая услышать заливистую трель полицейских свистков.

На Тверской его ожидали дурные новости. Забрали Дашу. Арестовали как пособницу террористов. Прасковья Потаповна, белая, как снег на баррикаде, грузно развалилась в кресле, не в силах встать на ноги.

– Что же это, Макарушка, – повторяла она. – Как же это, почему?

– Ошибка, – отвечал Макарий Ефимович. – Или ложный донос. Полиция разберется.

– У Дашеньки нежный желудок, она не сможет есть тюремную баланду, – лепетала Прасковья Потаповна.

– Собери передачу, я завтра с утра отнесу, – отвечал Макарий Ефимович, расстегивая дрожащими руками ворот ставшей тесной рубахи.

Гирш вызвался пойти вместе с ним. Дашу увезли в «Матросскую тишину» – исправительную тюрьму, в которой содержали арестованных защитников баррикад. Передачу приняли, но сообщить хоть какие-то сведения отказались.

Макарий Ефимович отправился к околоточному. Гирш в участок заходить не стал, поджидал хозяина на улице. Тот вышел спустя десять минут, пунцовый, с выкаченными глазами.

– Быть этого не может, – выдохнул он, увидев Гирша. – Просто не может быть. Оклеветали Дашеньку, оболгали.

Он отер рукавом пот со лба и строго приказал Гиршу:

– А ты молчи. Ни слова Прасковье Потаповне. Вообще никому ни слова.

– Да я же ничего не знаю, – ответил Гирш. – О чем молчать?

– Обо всем молчи, – отрезал Макарий Ефимович. – Держи рот на замке.

Передачи носили каждый день. Ждали весточки от Даши, но ждали напрасно.

Спустя неделю Макария Ефимовича неожиданно попросили зайти внутрь. Когда он вернулся, Гирш едва узнал хозяина.

Лицо его было страшно. За четверть часа пожилой, но еще крепкий мужчина превратился в старика.

– Они, они, они… – трясущимися губами еле выговорил Макарий Ефимович, – велели тело забрать. Иначе похоронят на тюремном кладбище.

– О Боже, что случилось! – закричал Гирш, чувствуя, как рвется его душа.

– Умерла при невыясненных обстоятельствах. – Макарий Ефимович прислонился спиной к стене и беззвучно заплакал. Слезы катились по искаженному гримасой боли лицу.

– Как такое может быть?! – спустя несколько минут сипло прошипел Гирш.

– Для выяснения требуется вскрытие, – хриплым голосом ответил Макарий Ефимович. – Если семья согласна. Но семья не согласна. Какая уже разница… Нет больше Дашеньки, и жизни моей тоже нет.

На похоронах, перед тем как опустить гроб в могилу, с него сняли крышку – попрощаться. Ветер теребил прядку Дашиных ореховых волос, отец все поправлял ее, приглаживал, а ветер снова непокорно сдувал с места.

Вернувшись с кладбища, Прасковья Потаповна слегла и больше не поднималась. Она плавала в тумане полузабытья, лишь изредка возвращаясь к действительности. Макарий Ефимович преданно ухаживал за женой, но и сам сдавал буквально на глазах.

Делами в лавке стал заправлять Коська. Он быстро вошел во вкус, перевалив всю грязную работу на Гирша. Иногда даже покрикивал на него, сердился, словно хозяин на слугу.

А сердиться было за что. О делах в лавке Гирш думал в последнюю очередь. Им овладела жажда мести. Лежа в постели, он представлял, как подойдет к полицейскому участку, дождется, пока оттуда выйдет самый старший офицер, и разрядит в него всю обойму. В него и в тех, кто рядом с ним. Его наверняка убьют, ну и пусть, он все равно не может жить с кипятком, наполняющим сердце.

Он искал, где достать патроны для браунинга. Просто пойти и купить было опасно, хватали по малейшему подозрению. Осторожно, опасаясь слежки, Гирш обошел адреса, по которым разносил листовки. Теперь он не стучал в дверь: на конспиративных квартирах могла оказаться засада. В доме Малюшина его спасла Глафира Петровна, но второй раз рассчитывать на такую удачу не приходилось.

В надежде увидеть знакомое лицо Гирш прогуливался по улице рядом с конспиративной квартирой. До получаса, дабы не привлечь внимание. Но, как назло, ни в одном месте знакомых встретить не удалось. То ли они прятались, то ли их арестовали, то ли они не хотели попадаться на глаза Гиршу.

Дни проходили за днями, бесполезные, пустые дни. Месть заполнила Гирша до макушки, стояла под горлом, он мог думать только о ней. Все, что не служило этой цели, казалось ему бессмысленным и не заслуживающим внимания.

К счастью, он не знал, что произошло с Тирцей, иначе бы сгорел, разорвался от жажды мщения.

Шестого декабря Тирца приехала в Москву искать Гирша. По дороге с вокзала в гостиницу она случайно попала в колонну демонстрантов. Демонстрацию стали разгонять казаки, один из них саданул Тирце по голове нагайкой со вшитой в камчу свинцом. Девушка потеряла сознание, спустя несколько часов ее отвезли в больницу, где она и умерла, так и не придя в себя.

Паспортную книжку и свидетельство о смерти от несчастного случая отправили по месту жительства, а тело передали «Хевра кадиша» – еврейскому погребальному обществу. Те похоронили Тирцу на участке для бедняков. Когда спустя две недели реб Залмен и Ента приехали в Москву на могилу дочери, место захоронения с трудом отыскали, слишком много прибавилось новых могил за две сумасшедшие недели восстания. О судьбе Тирцы Гирш узнал спустя несколько лет.

Через две недели после похорон Коська дал Гиршу поручение:

– Дуй в Боярский переулок. Найди лавку колониальных товаров Фролова, возьми у приказчика ящичек с корицей. Будь обережней, приказчик там хват-хватом, держится, будто он не человек, а кусок золота. Только сапоги у него из дерьма.

Гирш потопал в Басманный район. Улицы переполнял говор и шум, каменный город отходил после беспорядков. Люди сновали, точно черные муравьи, занятые мелкими заботами, ничтожной злобой дня.

Ничего, кроме презрения к ним, Гирш не ощущал. Теперь он точно знал: не любовь управляет миром, а смерть. Смерть – подлинный хозяин жизни, владыка судеб. Для чего суета завитых приказчиков и откормленных купцов, что толку от жадно ищущих женских глаз? После Даши и Насти нет больше женщин, а у Москвы нет права на существование.

Гирш думал только о них, помнил только их и был поглощен только мыслями о мести. Москва и населявшие ее мещане не заслуживали ни малейшего уважения. Их удел был один – смерть. Раньше или позже, но смерть.

Выйдя на Мясницкую, Гирш сразу увидел товарища Петра. Тот шел по другой стороне улицы, одетый с иголочки. Ничто в нем не напоминало командира защитников баррикады. Он выглядел преуспевающим адвокатом или врачом, но никак не бомбистом.

В первые мгновения Гирш оробел, не зная, как подойти, с чего начать разговор. А спросить хотелось о многом, и прежде всего, где достать патроны для браунинга. Пока он топтался в нерешительности, товарищ Петр быстро удалялся в сторону Красных ворот. Гирш перебежал Мясницкую и пошел следом.

Он почти догнал товарища Петра, когда тот вдруг резко свернул в Кривоколенный переулок и ускорил шаг. Гирш тоже прибавил ходу. Товарищ Петр повернул в Архангельский, метнулся во двор и пропал. Гирш обежал весь двор, но не нашел никакого выхода. Куда исчез товарищ Петр?

Тщательно осмотрев двор еще раз, Гирш понурился и отправился восвояси. Судьба дала ему шанс, а он его безалаберно упустил.

По улице, шатаясь, брел пьяный морской офицер. Гирш обогнул его стороной, миновал гостиницу с важным швейцаром в синей поддевке у входа, свернул в Потаповский переулок, как вдруг кто-то схватил его за рукав и одним движением втащил в парадное. От сильнейшей затрещины Гирш едва устоял на ногах. Его развернули лицом к стене. В спину уперлось что-то твердое.

– Кто послал тебя следить за мной? – негромко спросил товарищ Петр. – Отвечай немедленно. Выстрела тут никто не услышит, твои хозяева на помощь не придут. Говори или через минуту сдохнешь, как собака.

– Товарищ Петр, не стреляйте, это я Гирш, с баррикады! Неужели не признали? Я подойти сразу не решился, вот и шел за вами.

Твердое, больно прижатое к спине, исчезло.

– Гирш, говоришь? – товарищ Петр резко крутанул его лицом к себе. – А ведь точно, Гирш.

Он спрятал браунинг.

– Экий ты недотепа, парень. Запросто мог без головы остаться. Время сейчас нервное, да и разбираться некогда.

– Помогите мне, товарищ Петр!

– Помочь? Чем? Чего ты хочешь?

– Отомстить! Даша сошла с ума после жандармской пытки и умерла в тюрьме. Я хочу отомстить за нее и тоже умереть!

– Тоже умереть не надо, – ответил товарищ Петр. – А вот отомстить я помогу.

– Пожалуйста! Очень прошу! – вскричал Гирш, понимая, что счастье наконец ему улыбнулось.

– Иди на Кузнецкий, отыщи дом купца Четвертакова. Найти его легко: громадина из красного кирпича, ни с чем не спутаешь. Во втором этаже дверь с черной кожаной обивкой. Табличка – зубной врач Кувалдин. Позвони три раза с перерывом, один и после два. Когда откроют, скажешь – зуб болит, мочи нет. Тебе ответят – вырывать пришли? А ты им – как доктор решит, так и сделаем. Понял?

– Чего тут не понять?! Прямо сейчас и пойду.

– Я сегодня уезжаю, так что можешь без опаски называть мое имя. А вот свое настоящее скрой. И где живешь, не говори. Провокаторов сейчас больше, чем революционеров. Люди слабы, надавит на них охранка, маму родную сдадут, не то что тебя, дружок. Товарищи, к которым я тебя посылаю, занимаются как раз тем, чего ты хочешь. Ну давай, удачи.

Товарищ Петр протянул руку. Гирш уважительно пожал ее.

– Огромное спасибо. А как вас найти, если что?

– Никак, – улыбнулся Петр. – И запомни, такие вопросы задают только шпики. Если останешься в организации, я сам тебя отыщу. А если нет – такое знакомство тебе ни к чему.

Гирш даже не заметил, как оказался на Кузнецком. Дом он нашел сразу, его действительно трудно было не заметить. Несколько минут он простоял перед парадным, ожидая, когда успокоится сбитое быстрой ходьбой дыхание и перестанет колотиться сердце. Отдышавшись, вошел.

Все было в точности, как описал товарищ Петр. Вот только девушка, открывшая дверь, никак не походила на революционерку. Толстенькая и нескладная, с криво висящей на широких бедрах юбкой, она наивно смотрела добрыми серыми глазами. Гирш ожидал увидеть кого-то похожего на Глафиру Петровну и был огорошен внешним видом хозяйки.

Девушка провела его в маленькую чистую комнату с едва ощутимым запахом ладана. В правом углу мутно светилась жестяная риза иконы, в красной лампадке теплился желтый огонек. В другом углу, перед окном, располагался стол, покрытый куском желтого коленкора, на нем прислоненное к стене зеркало без рамы. Возле стола стояли три дешевых стула, напротив громоздился солидных размеров комод, закрытый белым пикейным одеялом. Третий угол занимала молочно-белая кафельная печка.

– Садитесь, – предложила девушка. – Сейчас с вами поговорят.

Гирш сел, а девушка вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. За окном бесшумно падал снег, густая белая муть застила противоположную сторону улицы.

«Что будет дальше? – думал Гирш. – Я совершенно не понимаю этих людей. В Бирзуле все было ясно, про каждого я мог рассказать, что он станет делать, как поведет себя дальше. А здесь что ни человек, то загадка. Меньше всего эта девчушка похожа на бомбистку, а вот поди ж ты, встречает гостей на конспиративной квартире».

В комнате было так тихо, что Гирш четко различал, как потрескивает фитилек лампады. Действительность последних дней была далека от этой спокойной мирной тишины на немереное количество верст.

Его мысли унеслись в Бирзулу. Он вспомнил запорошенные снегом улочки, белую пелену окрестных полей, черные ветки придорожных вязов. Вспомнил, как шел утром после молитвы в сапожную мастерскую, поскрипывая свежим снегом, вдыхая морозный воздух. И вдруг постылая Бирзула показалась ему милой и доброй, а размеренная жизнь, которую он оставил ради московской суеты, – по-настоящему счастливой.

Он был бы уже давно женат на Тирце, и радость, которую подарила ему Настя, познал бы с ней в супружеской постели. Тирца, конечно, не знает Настиных фокусов и приемов, но, честно говоря, без них вполне можно прожить.

С Тирцей он стал бы уже отцом, она принесла бы с собой спокойствие и основательность, которых не хватает ему в заполошной Москве. Гирш представил себе возможный распорядок жизни в Бирзуле и не нашел в нем ни скуки, ни занудности.

Он вспомнил, как в пятницу после обеда отправлялся с реб Залменом в баню, как быстро пролетали два часа, наполненные истомой и наслаждением. Как славно было степенно вышагивать из бани домой, не чуя под собой ног. Сладко ныло измученное паром и веником тело, но проникшее внутрь тепло чудесным образом преображало грязные улочки Бирзулы. На уже вечереющем, но еще налитом ровной голубизной небе проступали первые звезды. Они сияли ровным, умиротворяющим светом, и предвкушение целого дня отдыха, наполненного вкусной едой и покоем, золотило душу.

Гирш глубоко вдохнул, словно пытаясь вобрать в себя это спокойствие, но тут дверь отворилась, и в комнату быстрой походкой вошел мужчина средних лет с курчавой каштановой бородкой. Пройдя к окну, уже залепленному снегом, он остановился, оперся спиной о подоконник и безо всякого смущения принялся рассматривать Гирша. В ответ тот уставился на его бороду.

«Вот этот действительно выглядит как бомбист, – подумал Гирш. – Молодцеватый, лицо темное, а глаза ясные. Смотрит весело, чуть ли не улыбается. Вид такой, словно море ему по колено. А физиономия безликая, на улице встретишь, не узнаешь. Точно революционер!»

– Звать-то тебя как? – спросил революционер.

– Касьяном, – ответил Гирш.

– Касьяном, – усмехнулся революционер. – Да вот не похож ты на Касьяна, парень. Ну ладно, кто тебя к нам послал?

– Товарищ Петр.

– О-о-о, – уважительно протянул революционер. – Славная рекомендация. А откуда ты его знаешь?

– Вместе баррикаду защищали.

– Какую баррикаду? Где она находилась?

– На Тверской.

– И как ты ее защищал?

– Бомбу бросил.

– Ну и, уложил кого?

– Офицера и трех солдат.

– Молодца! – воскликнул революционер. – Расскажи подробнее.

Гирш рассказал.

– Значит, бомбу подхватил, перекинул в офицера, сам упал и вдоль по Питерской! Ловко, ловко! Как только тебя не задело?!

– Задело, но легко, – поправил Гирш. – Царапина на ноге, зажила через два дня.

Он вспомнил нежные прикосновения Дашиных пальчиков, ореховый запах волос и впервые сообразил, что, если бы не забота о его перевязке, Даша не отлучилась бы из лавки и несчастье, скорее всего не произошло бы.

– Молодца, – повторил революционер. – Был в настоящем деле. А к нам зачем пришел?

– Отомстить хочу. Жандармы невесту мою замучили. Из-за меня она погибла, я должен долг вернуть.

– Какой такой долг? Кому вернуть?

– Три пули в грудь начальника участка. А остальную обойму в других жандармов.

– Жандармы тоже стрелять умеют, – возразил революционер, – и лучше тебя. Живым ты из этой схватки не выйдешь.

– Ну и хорошо, – согласился Гирш. – Не выйду так не выйду.

– Жизнь без невесты не мила? – понимающе хмыкнул революционер.

– Не мила, – подтвердил Гирш.

– Ну вот и ладно. Нам такие люди нужны. Начальника участка не обещаю, зато большая птица из сыскного отделения у нас на примете. Готов бросить в него бомбу?

– Готов! – с жаром вскричал Гирш.

– Вот и хорошо. Сейчас топай домой, приходи завтра после полудня, часам к двум. Поедем на место и сразу вдоль по Питерской. Не струсишь?

Гирш отрицательно покачал головой.

На прощание революционер протянул руку. Ладонь была рабочая: шершавая с выпирающими твердыми мозолями.

– Меня Сашкой звать. А девушку, что тебя встречала, Еленой. Больше ты ни с кем встречаться не будешь.

– Почему? – удивился Гирш.

– Если возьмут – проще молчать.

Елена ждала у входной двери. При виде Гирша она вспыхнула от волнения, словно давно дожидалась этой минуты. Теперь она уже не показалась Гиршу нескладной; он не обратил внимания на перекошенную юбку, облегающей полный стан, а залюбовался искренней улыбкой и теплым светом серых глаз.

По пути на Тверскую Гирш сразу обнаружил слежку. Разнося прокламации, он привык коситься по сторонам, замечая, не идет ли кто следом. Иногда, на всякий случай, нырял в проходные дворы, прятался в парадных, забегал в общественные туалеты. За все месяцы разноски филера он заметил всего один раз. Заметил и быстро оторвался.

После этого его не отправляли на дело две недели, а потом послали пустым по придуманному адресу, для проверки. И хоть слежки не обнаружилось, но больше задания Гиршу не поручали.

Сегодня его вели неумело, почти не скрываясь. Гирш вразвалочку дошел до проходного двора, степенно завернул за угол и, нырнув в черный провал подворотни, припустил что есть мочи. Выскочив на Тверскую, он стремительно перебежал мостовую, огибая островки разъезженной грязи, темневшие посреди искристого снега, и скрылся в трактире. Сев за угловой стол, Гирш чуть отодвинул захватанную пальцами занавеску и принялся наблюдать.

Филер, простоватый парень с широким лицом, искаженным гримасой волнения, выбежал из двора на мостовую. Сорвав от досады шапку, он принялся крутить головой в поисках Гирша. Тут на него едва не наехал извозчик, с трудом остановив лошадь в сажени от парня. Извозчик воздел над своей овчинной шапкой широкий кнут и заорал так, что раскаты многоэтажного мата пробились даже сквозь стекла плотно затворенного на зиму окна.

– Чего изволите? – разбитным тоном спросил кто-то за спиной Гирша.

Увлекшись наблюдением, он не заметил подошедшего полового. Белая рубашка, зеленый поясок, напомаженные волосы, почтительное и одновременно наглое выражение лица.

Столешница была липкой, громко тренькал орган, пахло кислыми щами и махоркой. За столами кучно сидели разогретые водкой мужики. Окладистые бороды лежали в тарелках, расхристанные полушубки свисали до мокрых сапог, плотный шум пьяных голосов почти заглушал слова полового. Закусывать в этом трактире Гиршу совсем не улыбалось.

– Мне бы чаю, – сказал он.

– А к чаю? Есть икорка ачуевская на закуску, щи с головизной, щековина вареная, расстегаи горячие, каленые яйца, калачи…

– Вот, – перебил Гирш, понимая, что половой не отвяжется. – Подай чаю и калач с маслом.

– Это все-е-е?

– Пока все, – отрезал Гирш и повернулся к окну.

Филер исчез – видимо, побежал дальше, разыскивая пропажу. Несколько минут Гирш бездумно глядел на улицу. Надо было сообразить, что́ сегодня произошло и как быть дальше. Мысли разбегались, он никак не мог ухватиться за ниточку и начать раскручивать тугой клубок пережитых событий.

Вздохнув, он отвернулся от окна и тут же увидел полового. Держа на ладони высоко поднятой руки поднос с чайником, прибором и калачом, тот лавировал между столами, приближаясь к Гиршу. С лету, с размаху перебросил на стол содержимое подноса, не пролив при этом ни капли, и также стремительно удалился.

Гирш отрезал кусок хрусткого калача и щедро намазал маслом. Калач был горячим, то ли испеченным совсем недавно, то ли подогретым в печи. Масло плавилось, впитываясь в белую пористую поверхность.

Гирш откусил и зажмурился от удовольствия. Солоноватое масло приятно выделяло сладость калача. Чай оказался горячим и ароматным, настоящим цейлонским – за год работы в лавке Гирш научился различать сорта на вкус.

Конец ниточки вдруг отыскался и клубок начал разматываться сам собой. «Никакой это не филер. В охранку таких лопухов не берут. Это один из товарищей Сашки и Елены. Послали узнать, где я живу. И вообще проследить. Опасения понятны, действия разумны. Вопрос, что мне с этим делать?»

«Хороший вопрос, – похвалил он сам себя, вспомнив, как когда-то по-детски радовался похвале меламеда в хейдере. – Рассказать завтра Сашке, что заметил слежку и оторвался? Или сделать вид, будто ничего не произошло, пусть винят своего растяпу-товарища?»

Доев калач, Гирш решил промолчать. Просто прийти к назначенному часу, и все.

Уже подходя к дому, он вспомнил, что так и не добрался до лавки колониальных товаров, и сломя голову кинулся в Боярский переулок.

– Я уж думал, ты под лошадь угодил, – буркнул Коська, принимая ящичек с корицей. – Где тебя носило? Почитай полдня проваландался!

– Не спрашивай, – махнул рукой Гирш. – Товарища Петра встретил.

– Товарища Петра? – насторожился Коська. – И что?

– Да ничего. Поговорили.

– Он сюда придет?

– Нет. Он уезжает сегодня. Сказал, если будем нужны – сам отыщет.

– От товарища Петра лучше держаться подальше, – мрачно заметил Коська. – Смерть рядом с ним ходит. Или каторга. А нам с тобой жить надо: девок топтать, есть вкусно, пить крепко, а не болтаться на виселице или гнить в сыром каземате.

– Ты, я смотрю, другие песни запел? – поддел его Гирш.

– Понимаешь, милый, – снисходительным тоном ответил Коська, – жизнь не за решеткой тем и хороша, что можно петь по-новому хоть пять раз на день.

Спал Гирш беспокойно. Ему снилась баррикада: солдаты подходили, выстраивались в цепь, а он с двумя бомбами в карманах бежал к ним навстречу, широко расставив руки и вопя во весь голос:

– Стреляйте! Стреляйте в меня!

Офицер с рыжими усиками кричал солдатам голосом товарища Петра: «В сердце целься, в сердце!» – давал отмашку саблей, гремел залп, бомбы взрывались – и тут, когда начиналось самое интересное, Гирш просыпался.

Встал он трудно, тяжело работал до обеда, переставляя товары по усмотрению Коськи. Прасковья Потаповна в лавке больше не появлялась, а Макарию Ефимовичу до этого и раньше не было дела. Коська решил все переиначить по своему разумению. На взгляд Гирша, большого смысла в этой работе не было, но спорить не хотелось.

После обеда он сказал Коське, что отлучится часика на два, и, не слушая возражений, вышел из лавки. Гирш не знал, доведется ли ему вернуться на Тверскую. С первой бомбой ему повезло; возможно, вторая убьет его вместе с большой птицей из сыскного отделения.

Гирш сделал несколько шагов по тротуару и наткнулся на Татьяну Маркович. Теперь ее капор из норки и беличья шубка не произвели на него былого впечатления. Он поздоровался и попробовал обойти девушку, но та остановила его жестом.

– Простите, я не знаю, как вас зовут, – негромко произнесла она. – Я видела вас здесь, – она указал подбородком на то место, где недавно возвышалась баррикада. – Если вам нужна какая-нибудь помощь, пожалуйста, не стесняйтесь.

Она заглянула Гиршу в глаза и просительно улыбнулась, словно она не сама предлагала помощь, а ждала ее от собеседника. Две милые ямочки обозначились на розовых от мороза щечках.

– Спасибо, – буркнул Гирш, обошел Татьяну и устремился к свершению своей мечты.

Девушка, конечно, была любезна и, прямо скажем, очень миловидна. Но сейчас ему было не до любезничания с милыми девушками. Его ждали бомба и смерть.

Дверь открыл Сашка. Он уже был одет и, судя по всему, ждал Гирша.

– Ты готов? – спросил он, оглядывая гостя с головы до ног.

– Готов. А где бом…

Он не успел завершить слово, Сашка резко выбросил вперед руку и ладонью запечатал Гиршу рот.

– Ты что, с ума сошел? – прошипел он с искаженным от волнения лицом.

– М-м-м, – промычал Гирш.

Сашка убрал ладонь.

– Но нас же никто не слышит, – прошептал Гирш, с трудом шевеля помятыми губами.

– Этого мы не знаем, – ответил Сашка. – Может, и не слышит, а может, и слышит. В любом разе слово это забудь навсегда. Мы имеем дело с тортами. Заварными, фруктовыми или со сливками.

– А в чем разница? – не удержался Гирш.

– Тебе это знать ни к чему, – ответил Сашка. – Свой торт ты получишь из моих рук полностью готовым. Пошли?

– Пошли.

Путь оказался неблизким, на Якиманку. Шли молча, на Большом Москворецком мосту Сашка повернулся лицом к реке и облокотился на перила. Гирш встал рядом. С минуту постояли, слушая, как ветер свистит в запорошенных снегом металлических пролетах.

На мосту было пусто, лишь изредка проносился извозчик, скрипя полозьями по укатанному насту. Из-за гулявшего над Москвой-рекой пронзительного ветра прохожие выбирали другую дорогу. Сашка осторожно поглядел по сторонам, убедился, что вокруг никого нет, и заговорил:

– Значит так, паря, мы топаем в Хвостов переулок. Через него проезжает наша с тобой цель – важный сыскарь из охранки. Ездит он всегда в открытых санях с пегим рысаком. Кучер – здоровенный мужик с бородой веером. Думаю, он же и охранник. Пока понятно?

– Понятно, – отозвался Гирш.

– Торт ты получишь на месте и будешь с ним прохаживаться по улице. Народу там в это время почти нет, подозрений вызывать не у кого. Сыскарь всегда заворачивает с Малой Полянки. Я буду стоять на углу и увижу его первым. Не спускай с меня глаз, как только сниму шапку – будь готов.

– Понял.

Сашка помолчал с минуту. Ветер леденил щеки, щипал нос, но он будто не замечал холода.

– Вот еще что, – продолжил Сашка, глядя на Гирша. – Торт весит пять кило. Коробка круглая, неудобная. Бросишь издалека – промахнешься. Угодишь спереди, сзади или под лошадь – сыскарь уцелеет.

– Так как же быть?

– Средство одно: подбежать вплотную и кинуть прямо в сани. Иначе не убьем. Вот только…

– Что только…

– Шансов выжить у тебя почти никаких.

– И не надо. Я готов. Пошли.

– Пошли.

На Большой Ордынке, перед тем как свернуть в Первый Казачий переулок, Сашка остановился. Почти сразу к нему подошел парень в толстом полушубке и низко надвинутой на глаза шапке. Гирш сразу узнал вчерашнего растяпу-преследователя.

Растяпа держал в руках коробку для торта, перевязанную розовыми лентами с красивым узлом сверху. Передав ее Сашке, он быстрым шагом ушел вверх по Ордынке.

«Да тут совсем маленькая группка, – подумал Гирш, – раз этот растяпа во всех бочках затычка. Впрочем, какая мне разница?»

– Ну вот и сладкое, – усмехнулся Сашка. – Держи. – Он протянул коробку Гиршу. – Только под ноги смотри. Не ровен час поскользнешься!

Коробка оказалась тяжелой, держать ее действительно было неудобно. Гирш взялся правой рукой за узел сверху, а левую засунул под донышко и прижал к груди. Со стороны такое трепетное отношение к торту могло показаться странным, но улица была пуста, смотреть со стороны было некому.

Осторожно прошли Казачий переулок, пересекли Большую Полянку. В Хвостовом переулке Сашка остановился возле трехэтажного здания, облицованного темными плитками.

– Вот тут и прогуливайся, – сказал он Гиршу. – В этом доме приют для отставных моряков. Будут думать, будто ты пришел кого-то навестить. Я иду вперед, стану на углу. Про шапку не забыл?

– Нет, – коротко ответил Гирш. Ему не хотелось говорить, предстоящая смерть уже коснулась его крылом безмолвия.

– Давай, дружок, с Богом и вдоль по Питерской! – Сашка сжал его плечо в прощальном приветствии и ушел.

Время тянулось бесконечно. Сосредоточиться на чем-либо не получалось, мысли разбегались в разные стороны, словно шаловливые котята. В одном из английских романов Гирш прочитал, будто перед смертью вся жизнь проходит перед мысленным взором человека.

– Вранье, – бормотал он, расхаживая по тротуару перед приютом. – Какая там вся жизнь, я не могу ни о чем думать, кроме Сашкиной шапки и как буду бросать торт.

Свежевыпавший снег скрипел под ногами. От коробки вкусно пахло ванилью, корицей и еще чем-то сладким.

«Дворники тут разгильдяи, – думал Гирш. – Мы с Коськой, едва снегопад кончался, сразу лопаты в руки и айда убирать. А тут никого не видно, будто в лесу».

Он медленно прохаживался по тротуару от маленькой двери в начале приютского здания, мимо парадного входа, до второй маленькой двери, но уже в конце дома. У этой двери он разворачивался и топал обратно. Голову все время приходилось слегка выворачивать, чтобы не терять из виду фигуру Сашки.

Гирш думал о Коське, о том, как зазнался его приятель, о том, что от былых теплых отношений почти ничего не осталось, о том, что… и вдруг он замер от осенившей догадки.

«Моя жизнь не пробегает перед глазами по той простой причине, что смерть не близка. Вот и все».

Сашка сорвал шапку, уронил ее в снег, наклонился, отряхнул и нахлобучил снова. Из-за угла почти тут же вывернули большие открытые сани, запряженные пегим рысаком. За несколько секунд – или Гиршу так показалось – они преодолели расстояние до приюта и оказались напротив парадного входа. Гирш стоял у второй, дальней двери, поэтому успел четко разглядеть седоков.

В санях, развалившись, полулежал господин в щеголеватом клетчатом пальто. Кучер – здоровенный мужик с бородой веером – недобро глянул на Гирша и поднял кнут, чтобы наподдать рысаку.

Гирш в два прыжка оказался рядом с санями и бросил коробку прямо в рыжие тонкие усики. Он успел заметить, как губы господина начали растягиваться в улыбке, но сразу упал лицом на мостовую и прикрыл голову руками.

Гирш ждал взрыва, но прошла секунда, другая, третья, он поднял голову и увидел задок удаляющихся саней.

«Бомба не взорвалась, – понял Гирш. – Я все сделал правильно, но бомба не взорвалась».

Он поднялся на ноги и тут же отскочил от несущихся прямо на него саней со стороны Малой Полянки. Сани резко остановились, из них выскочили два здоровенных молодчика в одинаковых шапках и овчинных полушубках.

– Эй, парень, что ты сейчас бросил? – спросил один из них, хищно приподнимая верхнюю губу.

– Ничего я не бросал, – ответил Гирш.

– Сказки не рассказывай! – рявкнул второй. – Не на тех напал! Что в коробке было, признавайся!

– Не было никакой коробки, – ответил Гирш, соображая, что в момент броска эти двое только заворачивали с Малой Полянки и не могли толком ничего рассмотреть.

– Дурачка из себя не строй! – гаркнул второй, нависая над Гиршем как большая черная птица.

– Почему я должен вам отвечать? – возмутился Гирш.

– Кончай болтать, – заявил первый, доставая наручники. – Поедешь с нами в участок и все выложишь, как миленький.

Гирш рванулся в сторону, но второй молодчик перехватил его, сбил с ног, уткнув лицом в снег, и принялся заворачивать руки за спину. Гирш взбрыкнул, пытаясь освободиться, но подоспел первый молодчик. Вдвоем они связали руки Гирша за спиной, натянули на голову мешок и оттащили в сани.

Лежать было неудобно, плечо упиралось во что-то твердое, и при каждом рывке саней это твердое больно вжималось в тело Гирша.

Но еще более неудобным выглядело положение, в котором он оказался. Несмотря на боль, голова оставалась ясной, и чем больше он пытался осмыслить, что же произошло, тем больше возникало вопросов, ответов на которых у него не было. И Гирш принялся разбирать случившееся, словно тему из Талмуда.

«Почему не взорвалась бомба? Случайность? Да, вполне возможно. Почему охранка появилась сразу же после броска? Тоже случайность? Да, и это возможно.

Перед тем как побежать к саням, я краем глаза окинул Сашку. Тот стоял на месте, повернувшись ко мне лицом. Никаких саней на углу не было. Значит, они вывернули из-за поворота в те считаные секунды, когда я бросал бомбу. Понять, что происходит, молодчики могли только случайно.

Почему щеголь в санях начал улыбаться? Когда в человека бросают что-то тяжелое, пусть не бомбу, а настоящий торт, его первым ответом должен быть испуг или удивление, но не улыбка. Тоже случайность?

Четыре случайности, наложенные одна на другую, создают закономерность. Вопрос – какую?

Возможно, охрана постоянно сопровождает сани со щеголем. Тогда почему Сашка об этом не знал? Он ведь сказал, что кучер – охранник. Что это: трагическая оплошность или преступная халатность? А может быть, злой умысел? Но для чего Сашке понадобилось подставить меня охранке»?

Гирш не успел додумать до конца. Сани остановились, его грубо вытащили и, держа под руки, повели, не сняв с головы черный мешок. Заскрипела, отворяясь, дверь, вошли в помещение. Сделали несколько шагов, затем молодчик справа отпустил руку Гирша и крепко взял его спереди за пояс, а тот, что был слева, ухватил за пояс сзади.

– Ступеньки, – предупредил тот, что сзади, подталкивая Гирша в спину.

Спускались осторожно. Гирш несколько раз поскользнулся, но молодчики держали крепко. Лестница закончилась, прошли еще немного, потом Гирша силой усадили на стул, развязали руки и сняли мешок.

Он глубоко вдохнул и огляделся. Вместо полицейского участка перед его глазами предстал подвал с высоким сводом. Спертый воздух был пропитан вонью немытых человеческих тел и грязной одежды. За грубо сколоченным столом сидел лысый господин в строгом черном костюме тройке. Лицо у него было вытянутое, словно у лисы, большие уши плотно прижаты к черепу. Под острым носом ниточкой вытянулись коротко подстриженные усы.

– Ну-с, молодой человек, – сказал господин, аккуратно выговаривая каждое слово. – Позвольте представиться: старший следователь Арзамасов. Будем признаваться или в молчанку поиграем?

На его губах играла вежливая улыбочка, но глаза сквозь стекла сильных очков смотрели пронзительно и жестко.

Гирш огляделся по сторонам и чуть не потерял дар речи. Он уже бывал в этом подвале. В самый первый раз, когда его послали на задание, дав вместо прокламаций пачку пустой бумаги. Тот же грязно-вишневый обшарпанный комод с керосиновой лампой, тот же грубо сколоченный стол, та же вонь.

«Никакая это не охранка, – сообразил он. – Сашка устроил мне проверку. Как с прокламациями, только более серьезную. Товарищ Петр предупреждал, что провокаторов сейчас больше, чем революционеров. Вот они и проверяют. Теперь понятно, почему бомба не взорвалась, и почему молодчики подоспели вовремя, и отчего щеголь в санях улыбнулся. Видимо, не ожидали от меня, что решусь бросить».

– Руки покажи, – велел Арзамасов.

– Что-что? – не понял Гирш.

– Руки подними и покажи мне ладони и пальцы.

Гирш пожал плечами, но повиновался.

– Руки у тебя неаккуратные, – произнес Арзамасов. – Ногти давно не стрижены. Непорядок, непорядок…

Он постучал пальцами по столу.

– Можешь опустить руки. А теперь посмотри мне в глаза и расскажи, кто дал тебе бомбу? И кто надоумил бросить ее именно в Хвостовом переулке?

– Не было никакой бомбы, – решительно ответил Гирш, – и ничего я не бросал. Вам приснилось.

– Дурачок. – Арзамасов потер кончиками пальцем щеки, испещренные красными жилками. – Нам ведь все известно: и про Сашку, и про квартиру зубного врача Кувалдина в доме купца Четвертакова. Нам требуется от тебя только подтверждение моих слов. Признаешься сам – существенно облегчишь приговор, вместо каторги отделаешься несколькими годами ссылки. Будешь упорствовать – сгниешь в Сибири.

– Если вы так хорошо все знаете, – почти весело ответил Гирш, – может, вы сами и бросили бомбу, а меня уговариваете признаться?

– Я тебя не уговариваю, дурачок, – холодно произнес Арзамасов. – А спасти хочу. Сначала от пыток, а потом от каторги. Но ежели ты упрямишься, можешь попробовать.

Он щелкнул пальцами. Молодчики, стоявшие за спиной Гирша, мгновенно привязали его веревками к спинке стула. Один из них остался возле Гирша, держа его рукой за шиворот, словно тот мог куда-то убежать вместе со стулом. Второй зашел за грязную занавеску, отгораживающую угол подвала, и принес плоскогубцы.

– Сейчас, дурачок, – тоном, не предвещающим ничего хорошего, начал Арзамасов, – этот славный блюститель порядка станет приводить в порядок твои ногти. Раз ты сам ими не занимаешься, мы возьмем это на себя. То есть будем отрывать один за другим. Сначала на левой руке, потом на правой. Затем перейдем к ногтям левой ноги. И так далее. Пока не признаешься.

Он снова потер щеки кончиками пальцев.

– Ну, будешь говорить?

– Нет!

– Начинайте, – велел Арзамасов.

Молодчик за стулом обхватил Гирша обеими руками вокруг пояса и крепко прижал к спинке стула. Второй сжал левую ладонь Гирша, тот попробовал вырвать ее, да куда там. Молодчик сжал плоскогубцами ноготь на указательном пальце и слегка потянул.

Гирш взвыл от боли.

«Они что, серьезно? Это уже не похоже на проверку», – подумал он и разозлился на дураков-революционеров, не отличающих своих от чужих.

– Будешь говорить?

– Нет! – заорал Гирш – Нет, нет, нет!

– Рви, – приказал Арзамасов,

Молодчик слегка потянул плоскогубцы, но даже это слегка хватило, чтобы палец Гирша пронзило острой болью.

– Да вы что, совсем одурели?! – заорал он.

– Последний шанс, – холодно произнес Арзамасов. – Кто дал тебе бомбу?

– Ничего! – заорал Гирш. – Не было бомбы!

Арзамасов снял очки и провел руками по лицу, словно стирая что-то. Потом устало поглядел на Гирша, перевел глаза на молодчиков и сказал нормальным тоном:

– Все, ребята, хватит. На парня можно положиться.

Молодчики мигом развязали Гирша и поставили на ноги. Их лица утратили непроницаемую мрачность, приобретя человеческое выражение.

– Ты прости, если больно получилось, – извиняющимся тоном сказал парень с плоскогубцами. – Я старался, чтоб чуть-чуть. Уж не серчай. Климом меня кличут.

– А меня Павлом, – добавил второй. – Чаю хочешь?

Гирш сел на лавку возле стола и, потирая ноющий ноготь, увидел, как из-за занавески появилась Елена с самоваром. Она так тепло улыбнулась Гиршу, что боль в пальце сразу отступила.

Водрузив самовар на стол, Елена скользнула за занавеску, принесла плошку с вареньем и блюдце с баранками и поставила перед Гиршем.

– Варенья побольше возьми, Касьянушка, сладкое полезно для нервов.

Она наполнила чашку чаем и пододвинула к Гиршу. Он подцепил ложечкой вишню, положил на баранку и укусил.

– Вкусно? – спросила Елена. – Я сама варила.

– М-м-м, – промычал Гирш.

От пережитого у него разыгрался аппетит, а вишня с баранкой действительно оказалась вкусной. Он взял еще одну, и Елена засияла, словно керосиновая лампа,

– Это вы всех так проверяете? – проглотив, спросил Гирш.

– Всех, – кивнул Арзамасов. – Сегодня полно провокаторов, пустишь его в дело – всех завалишь.

– И сколько признались?

– Не один и не два, – тяжело вздохнул Арзамасов. – Да ты пей чай, он успокаивает.

Наверху со стуком распахнулась дверь, кто-то затопал по ступеням, и в подвал ввалился Сашка, держа в руках коробку для торта. Ту самую, которую Гирш бросил в сани.

– Вижу, разобрались, – бросил он, обращаясь к Арзамасову.

– Разобрались, – подтвердил тот.

– Ну и хорошо, давайте отпразднуем.

Сашка поставил коробку на стол, быстро развязал ленты и с усилием снял крышку. Внутри оказался изрядно помятый торт, почти без крема.

– Н-да, – заметил Сашка. – Метнул ты тортик знатно, крем придется из крышки выскребать.

– Я мигом устрою. – Елена подхватила крышку и унесла ее за занавеску.

– Теперь, Касьянушка, рассказывай правду, – сказал Сашка, глядя на Гирша. – Как тебя зовут, где живешь, кто к нам послал?

– Зовут меня Макарием Сапроновым, – самым откровенным тоном произнес Гирш. – Живу я на Тверской, в доме купца Марковича. А послал меня товарищ Петр.

– Адрес правильный, – подтвердил Арзамасов. – Про Петра проверить невозможно, он уехал из Москвы.

«Значит, главный хвост я не заметил, – с огорчением подумал Гирш. – Обманули они меня филером-простачком. Специально его по следу пустили, чтоб подозрение унять. Я и клюнул. А настоящий шел за мной до самого дома».

– С кем ты еще знаком? – спросил Сашка.

– С Цыганом.

– А-а-а, так вот ты чей, – протянул Арзамасов.

– Что о Цыгане знаешь? – Сашка смотрел прямо на Гирша, кожа над его переносицей собралась в две вертикальные полоски.

– Много чего знаю. Только Цыган не велел рассказывать.

– Нам можно, – успокоил его Арзамасов. – Уже можно.

Гирш подумал, что «уже» относится к его испытанию, и сказал:

– Зовут его Владимир Шензинов.

Арзамасов и Саша переглянулись.

– Ого, ты и это знаешь?! – удивился Арзамасов.

– Ну да, он же меня принимал в боевую дружину. Можете у него спросить.

– Так он член боевой дружины Цыгана! – вскричал Сашка. Он вскочил с лавки и, размахивая руками, заговорил, обращаясь к Арзамасову. – Ну я же сразу сказал, что парню можно верить! Сколько сил потеряли, сколько времени потратили на проверку! Ведь было видно, что это свой человек, наш, наш, наш!

Он шагнул к Гиршу и порывисто обнял его.

– Прости нас, Макарушка. Не серчай, мы ведь для дела старались.

– Я все понимаю, – ответил Гирш, потирая все еще ноющий палец. – А где Цыган, как бы с ним поговорить?

– Нет больше Цыгана, – тяжело вздохнул Арзамасов. – Пал смертью героя, защищая будущее в боях на фабрике Шмидта.

– Ох! – не удержал вздоха Гирш.

– Да уж, ох, – подтвердил Сашка.

Он сел рядом с Гиршем и, словно два револьвера, положил на стол ладони с набрякшими венами.

– В общем, таиться больше незачем, все карты на стол. Наша группа, – Сашка обвел рукой подвал, указывая на Елену, Арзамасова, Павла и Клима, – готовит покушение…

– Сашка, может быть, сначала торт и чай? – укоризненно перебила его Елена, ставя на стол тарелку с кремом.

– Да! – согласился Сашка.

Елена разрезала торт и ложкой намазала куски кремом.

– За нового товарища? – предложила она, протягивая первый кусок Гиршу.

– Не принято у нас здравицу без вина говорить, – возразил Клим.

Арзамасов поднялся с места, подошел к обшарпанному комоду, выдвинул ящик и достал бутылку водки.

– Вот это другое дело! – воскликнул Павел, принимая бутылку. Он ловко сорвал красную крышку и разлил водку по стаканам.

– Казенка, – брезгливо произнес Сашка. – «Белоголовки» не было?

– Вот сделаем дело, будет и «белоголовка», – ответил Арзамасов.

– За успех! – воскликнул Павел, поднимая стакан.

– И за нового товарища, – добавила Елена.

Гирш поднес стакан ко рту и внутренне содрогнулся. Дешевая «красноголовка» отвратительно пахла. Он не любил пить, но Коська почти каждое воскресенье просил составить ему компанию, а отказываться было неудобно. Пили они всегда водку двойной очистки, с белой крышкой, но даже ее Гирш не мог одолеть больше нескольких глотков.

Чуть отхлебнув, он вернул стакан на стол. Елена, подобно ему, оставила водку почти не тронутой. Остальные дружно выпили и навалились на торт.

– Теперь вот что, – начал Сашка, отирая рот пальцами. – Слушай и запоминай. Не вздумай записывать. Чуть позже я назову тебе два имени, два адреса и два пароля. Это наши товарищи в Костроме. Если что случится, ни с кем не разговаривай, не пытайся ничего узнать. Бегом на вокзал и в Кострому, там найдут, что тебе поручить.

– А как я узнаю, если случится?

– «Гусенковский» извозчичий трактир на Мясницкой тебе знаком?

– Нет.

– Придется познакомиться. Найти его просто, напротив всегда стоят запряжки легковых извозчиков. Мордами на площадь, а экипажами к тротуару. Пока хозяева чаи распивают, лошадки отдыхают или кормятся. Место людное, народу не протолкнуться. Никто на тебя внимания не обратит.

– И что?

– Да ничего. Будешь по меньшей мере раз в день мимо трактира проходить. Половой там наш связной. Если горшок с геранью стоит на окне справа – все спокойно. Если посредине – внимание, опасность. А если слева – сигнал бедствия: удирай немедленно. Все понял?

– Понятнее некуда.

– А теперь слушай главное.

Сашка вылил в свой стакан оставшуюся в бутылке водку, Клим подхватил стакан Елены, а Павел уставился на стакан Гирша и вопросительно поднял брови.

– Бери-бери, – махнул рукой Гирш.

Арзамасов устало наблюдал за Сашкой. Его взгляд уже не был ни холодным, ни жестким. Зато Елена глядела на Сашку восторженными глазами.

Тот махом выпил водку, отер губы тыльной стороной ладони и начал говорить. Медленно, негромко, тщательно выговаривая каждое слово.

– Наша группа работает над ликвидацией великого князя Александра Михайловича. Почему именно он, а не кто другой из царской фамилии? Да просто Сандро – друг царя, женат на его сестре. Чем больней, тем сильней. Это наша месть за повешенных товарищей, за расстрелянные баррикады.

– Вы дадите мне бросить торт? – спросил Гирш.

– До торта еще далеко. Пока необходимо начать слежку за его особняком. Нужны разные лица, чтобы не примелькались. Вот тут ты и пригодишься.

– А торт?

– Когда дойдет дело до торта – решим. Одно могу тебе сказать: тортов будет несколько, работы хватит всем. А сейчас к делу.

Сашка поднял пустой стакан и вопросительно взглянул на Арзамасова. Тот отрицательно покачал головой.

– Князь живет в особняке в Петровском парке, недалеко от «Стрельны», – продолжил Сашка, возвращая стакан на место. – От улицы особняк отделяет небольшой сквер, забранный чугунной решеткой с роскошными ажурными воротами. У ворот охрана. Но! – Сашка поднял указательный палец. – Каждый день Сандро выезжает по делам на автомобиле, который водит сам. Взорвать его проще пареной репы. Нужны две вещи.

Сашка замолк и посмотрел на Клима и Павла. У него был вид строгого учителя, проверяющего нерадивых учеников.

– Пункт первый – определить, когда и куда он выезжает из особняка. И подготовить засаду. Надо торопиться – в Москве князь ненадолго. Он младший флагман Балтийского флота, ранней весной отряд минных крейсеров, которым он командует, выходит в море на учения. Князь, разумеется, за пару недель до срока вернется в Питер. Нужно взорвать его к чертовой матери, пока не сошел лед в Финском заливе. Пункт второй. Кто скажет мне, что из себя представляет пункт второй?

Сашка снова обвел товарищей вопрошающим взглядом. Но те, привыкшие к его манере выражаться, молчали, ожидая, что он скажет дальше.

– Пункт второй – взрывчатка. Достать динамит невозможно, все под строжайшим контролем. Остается сделать самим. Арзамасов, за три дня сумеете справиться?

– Попробую, – коротко ответил Арзамасов.

– Слежку начинаем завтра с утра. Клим, приходишь в Петровский парк к восьми, раньше нет смысла, князь встает поздно, и два часа гуляешь по улице. Держись подальше от ворот, чтобы не привлечь внимания охраны. Улица прямая, авто князя, когда выезжает из ограды, видно издалека. В десять Клима меняет Макарий. Нищего сможешь изобразить?

– Не знаю, – пожал плечами Гирш. – Попробую.

– Клим подберет тебе одежонку подходящую, вот и проси у прохожих милостыню неподалеку от особняка. Я сменю тебя в двенадцать. С двух до четырех Павел и Елена – влюбленная парочка на прогулке. В четыре, когда начнет темнеть, возвращается на место Клим. В шесть буду я. И все, позже нет смысла. Через три дня мы будем знать распорядок дня князя. И – вдоль по Питерской!

– Я хочу торт бросить, – сказал Гирш, когда Сашка закончил раздавать указания. – Только настоящий, не коробку с кремом.

– Не волнуйся, я же тебе сказал, что тортов будет несколько. На всем пути следования по Нарышкинской аллее. Если первый промахнется, князек помчится дальше по аллее, деваться-то ему некуда. Там его встретит второй. А за ним и третий, если у второго вдруг не выйдет. Ты будешь третьим.

– Мне патроны нужны, – вместо ответа произнес Гирш. – Браунинг есть, а патронов нет.

– Получишь, – ответил Сашка. – Но учти: оружие в ход пускать только в самых крайних случаях. Лучше всего обходиться без него. Засыплешься, попадешь в охранку, они из тебя все сведения выбьют. Ладно, хватит разговоров, выбирай одежонку.

Клим подвел Гирша к груде грязного тряпья в углу подвала.

– Глянь, что на тебя смотрит.

Преодолевая отвращение, Гирш принялся перебирать хлам. В самом низу обнаружилась вполне приличная верхняя студенческая тужурка, перепачканная темными пятнами.

– А ну прикинь, – велел Клим. – Вроде на тебя годится.

– А постирать ее нельзя?

– Ни боже мой! Где ты видел нищих в чистой одежде? Чем грязнее, тем вернее. Надевай.

Гирш покрутил в руках тужурку. В нескольких местах на груди она была прорезана, темные пятна обильно пестрили подкладку. Нехотя он надел тужурку. Она пришлась почти впору.

– Шапчонку подранее сам отыщи, – сказал Клим. – У нас нет. Завтра к десяти жду тебя возле «Стрельны».

– А что такое «Стрельна»?

– Тю, да ты совсем дурень! Кабак такой, самый знаменитый в Москве.

Гирш подал плечами.

– Я не хожу по кабакам. Только если по делу…

– Да кто без дела туда ходит?! – засмеялся Клим. – И у каждого оно свое. Кто поесть, кто напиться, а кто за приключениями.

– Я, наверное, из последних, – сказал Гирш. – А где вы раздобыли эту тужурку? Вещь не из дешевых, просто так хозяин с такой не расстанется. На Хитровом рынке купили?

– Лучше бы тебе не спрашивать, – помрачнел Клим. – Но коль полез, так знай. Это одежка провокатора.

– А где сам провокатор? – Гирш вздрогнул от внезапной догадки. – Что с ним стало?

– Что стало, то и стало, царствие ему небесное, – перекрестился Клим.

– Значит, прорези на одежде от ножей, а темные пятна – это кровь? – спросил Гирш.

– Нет, пятна от варенья, а дыры от моли, – усмехнулся Клим. – Не опаздывай завтра.

На улицах уже зажгли фонари. Откуда-то сладко пахло вечерними булками, ясный месяц сиял в высоком темно-сиреневом небе.

«А ты думал, что революция – это игра в бирюльки? – спросил себя Гирш. И тут же ответил: – Я не думал, я видел, как на баррикадах убивали людей, и сам бросал бомбы. Но то было в бою, в запале драки. А здесь человека допросили в подвале и, вырвав признание, хладнокровно зарезали».

Морозный иней висел в воздухе. Похолодало. Прохожие, оскальзываясь, спешили добраться до теплых домов. Сосульки на крышах посинели к ночи.

«Вспомни Дашу, – сказал себе Гирш. – Вспомни, как она билась под полицейской задницей. Вспомни и перестань жалеть провокаторов. Нас убивают – и мы убиваем».

– Где тебя черти носят?! – закричал Коська, едва Гирш успел переступить порог лавки. – Сказал на два часа, а пропал до темноты!

– Не мог! – развел руками Гирш, по дороге сообразивший, как совладать с Коськой.

– Чего не мог? Что тут не мочь? Плетешь лапти, да не про нас честь!

– Оторваться не мог, – пояснил Гирш, становясь за прилавок. – Иди, я до закрытия сам побуду.

– От чего ты не мог оторваться? Может, от кого? – другим тоном спросил Коська, резко понижая голос.

– От бабы, – коротко бросил Гирш, зная, что сейчас Коська забудет обо всем на свете.

– Опять от бабы, – хлопнул себя по коленям Коська. – Вот же везет так везет! Медом ты, что ли, причинное место мажешь? Рассказывай, кто такая!

– Да что тут рассказывать. На улице познакомились. Она из санок выходила, запуталась в шубе и упала. Я помог, только она хромать начала, пришлось домой отвести. Ну и…

– Ну и что? – с блестящими от волнения глазами вскричал Коська.

– Ну и все.

– Сразу вот так и дала?

– Ну не сразу. Чаем напоила.

– Да кто же она такая?

– Купчиха.

– Ой-ой-ой, как я люблю купчих, – взвыл Костя. – Какая она из себя?

– Груди вот такие, – показал Гирш, уже знавший, с чего начинать.

– Ого! – вскричал Коська. – А задница?

– Вот такая, – развел руками Гирш. – Лицо очень приятное. Говорит нежно, с придыханием. Одно плохо…

– Что?

– На кровати пять подушек, пока снимешь…

– Да-да-да, – захрустел пальцами Коська. – Знамо дело, купеческие кровати, с медными шишечками, атласным покрывалом и подушками горой.

– Все так, – подтвердил Гирш.

– А муж ее где, в отъезде?

– Нет, в конторе у себя. Он там с утра до вечера. Только на обед приезжает.

– Так чего эта купчиха бесится? Ты ж, чай, не Аполлон какой, прямо скажем, совсем наоборот.

– Муж у нее старый. Ее девкой выдали за пожилого, чтобы капиталы объединить. Поначалу он еще как-то телился, а сейчас только мычит.

– Ну и везет же тебе, – ахнул Коська. – Такую бабу отхватил, сказка! Она еще и денег давать будет, и одежку покупать, и подарки дарить. Эх, ну почему мне ничего не достается?!

– Просила завтра к десяти прийти, часика на два, муж только к обеду вернется. Прислугу на рынок отошлет, чтоб не мешала. Очень, говорит, понравился я ей. Дождаться не может завтрашней встречи.

– У-у-у, – волком завыл Коська. – Но почему, почему не мне?! Что я за горемыка такой!

– Так как насчет завтра? – спросил Гирш.

– Валяй, леший с тобой! Только расскажешь потом во всех подробностях. – Он окинул Гирша взглядом и добавил: – Какой-то ты, Гришка, весь обтерханный, а перед такой встречей хорошо бы в баньку сходить. Бабы чистое мясо любят.

– А ты откуда знаешь? – не выдержал Гирш. – Сам же говорил, что хорошей бабы у тебя не бывало.

– Земля слухом полнится, – важно произнес Коська. – Дурак по себе жизнь мерит, а умный, – он ткнул пальцем в грудь, давая понять, кого имеет в виду, – слушает, как люди век коротают, да на ус наматывает.

– Тогда я завтра с утра в баньку и сбегаю, – сказал Гирш, используя открывшуюся возможность. – Попарю мясо.

– Давай-давай, везунчик, – милостиво согласился Коська.

«Действительно, надо бы принести воды и сполоснуться над тазиком, – думал Гирш, поднимаясь в свою комнатку. – Нехорошо как-то… Что нехорошо, дурень? – оборвал он сам себя. – Надо же, поверил в собственные враки! А вот что действительно надо, это выйти заранее прогуляться по Хитрову рынку и глянуть, как в Москве милостыню просят. А Коська пусть думает, будто я в баньке намыливаюсь!»

Гирш усмехнулся. Но спустя час все-таки принес воды и сполоснулся над тазиком, как вечерами перед приходом Насти.

Из дому он вышел чуть свет. Свежий, еще не наезженный снег обелил мостовую и тротуары. Гирш шел быстрым шагом, белые клубы воздуха вылетали из его рта при каждом выдохе. Надо было торопиться, до Хитровки неблизко, к тому же в направлении, прямо противоположном Петровскому парку.

Увы, прогулка по Хитровке ничего не принесла, кроме дурноты, вызванной наполнявшим рынок смрадом. Тяжелый дух собирался из вони дешевой махорки, испарений давно не мытых человеческих тел, миазмов прелых портянок и тошнотворных запахов протухлых объедков, которые уличные торговки предлагали на каждом шагу.

Нищие, как один, пытались разжалобить прохожих, показывая чудовищные язвы, то ли нарисованные на коже, то ли настоящие до отвращения. Гирш убежал с Хитровки, решив просто протягивать шапку за подаянием, как это делали нищие в Бирзуле.

На обратном пути, пробегая через Охотный ряд, он увидел часы в окне магазина. Стрелки показывали начало десятого, и Гирш был уверен, что поспеет ко времени.

Увы, он ошибся. Повернув в Стрельнинский переулок, он чуть не столкнулся с Климом. Тот приложил палец ко рту и головой сделал знак следовать за ним. Когда они вышли на Петербургское шоссе, Клим набросился на Гирша.

– Где тебя черти носят? Уже половина одиннадцатого! Я едва не спалился, охрана принялась меня разглядывать.

– Я спешил со всей мочи, – извиняющимся тоном пробормотал Гирш. – Думал, успею.

– Вали на место. Князь еще не выезжал. То ли авто его сломалось, то ли дела помешали. Только шапка твоя не годится, больно справная.

– Есть, есть. – Гирш вытащил из-за пазухи купленный на Хитровке драный капелюх. – Я в эту буду милостыню просить.

– На милостыню не рассчитывай. Но прикид верный. Давай, дуй обратно в Стрельнинский переулок, в конце свернешь налево, до конца и опять налево. Это Нарышкинская аллея, посреди увидишь белый дом с колоннами. Четыре колонны, между ними три высоких окна и чердак треугольный сверху. Забор тоже белый с чугунной решеткой. Да что я тебе объясняю, охрана только перед этим домом и стоит, не ошибешься. Да, вот еще что. – Ким протянул Гиршу сверток. – Спрячь поглубже, чтоб не обронить не ровен час.

– Что это? – спросил Гирш.

– Две обоймы.

Клим не ошибся, перепутать было невозможно. Потряхивая шапкой, Гирш медленно прошел мимо охранников. Вид у солдат был совершенно замерзший, вряд ли они могли кого-то заподозрить. «Скорее всего, Клим соврал для пущей важности», – подумал Гирш. Он прошел всю аллею, то и дело оборачиваясь, чтобы держать в виду въезд в особняк. Редкие прохожие, богато одетые люди, презрительно отворачивались от протянутой к ним шапки.

Постояв на углу Большой Зыковской, Гирш повернулся и медленно двинулся обратно вдоль Нарышкинской аллеи. Дойдя до начала забора перед домом великого князя, Гирш протянул шапку идущему навстречу старику с дряблыми, розовыми от мороза щеками и желтыми морщинками вокруг тусклых глаз. Протянул, совершенно не рассчитывая на подаяние, только в силу затеянной игры. Но старик вдруг подобрал отвисшие губы и недовольно хрюкнул:

– Молодой, здоровый, шел бы работать, чем руку за подаянием тянуть.

Гирш собрался пройти мимо, но старик задержал его.

– Постой-постой, дай деньги достану.

Он с трудом стащил с правой руки лайковую перчатку, засунул в карман и бросил в шапку несколько монет.

– Если проголодаешься, приходи в булочную Филиппова на Большой Зыковской. Скажи, что велели накормить.

– А кто велел? – не удержался Гирш.

– Филиппов, – ответил старик и пошел дальше.

Гирш вытащил из шапки монеты – три серебряных полтинника. Старик Филиппов оказался щедрым не только на обещания.

Пройдя мимо перетаптывающихся с ноги на ногу охранников, Гирш потихоньку добрался до конца аллеи и повернул обратно. Когда он снова оказался у ворот, один из солдат недовольно бросил:

– Не мельтеши тут. Сядь вон у забора и божедомствуй.

– Спасибо! – едва сдержал радость Гирш. – Как прикажете, так и сделаю.

– Да подальше, подальше от ворот усаживайся, – добавил второй охранник. – Нечего благородным господам глаза своей рожей мозолить.

Гирш отошел шагов на двадцать, до одной из белых тумб, между которыми торчали ввысь чугунные пики забора, и прислонился к ней спиной. Идеальная точка для наблюдения: каждый, кто выходил из ворот особняка, попадался ему на глаза.

Он простоял так с четверть часа, пока мороз не начал леденить пальцы ног и щипать щеки. Пришлось перетаптываться, как охранники, и похлопывать себя по бокам. Толку от этой хлопотни было немного, но как иначе скоротать время до прихода Сашки? Денег больше никто не подавал, прохожие шли мимо, намеренно отворачиваясь.

Гирш понял, что великий князь уже не появится, и бросил все внимание и силы на борьбу с холодом. Мороз крепчал, пробираясь под одежду, пальцы ног ныли сильнее и сильнее. Вдруг за спиной раздался рев, словно разом замычало несколько рассерженных коров. Гирш обернулся и увидел, как по аллее от дома к воротам катит автомобиль.

Ему уже доводилось встречать нечто похожее на улицах Москвы. И он, и многие прохожие замирали на месте, провожая глазами плюющееся вонючим дымом чудовище из лакированного железа.

– Только воздух портит! – восклицали недовольные москвичи. – Лошадки и чище, и не в пример красивее.

– Антихрист! – вопили блаженные.

– Зверь, подобный барсу, – цитировали знатоки. – Ноги у него – как у медведя, а пасть у него – точно пасть у льва; и дал ему дракон силу свою, и престол свой, и великую власть!

Охранники распахнули створки ворот, автомобиль выполз на улицу и начал движение в сторону Гирша. Тот замер, разглядывая чудовище. Поравнявшись с Гиршем, автомобиль затрясся, задрожал, выпустил несколько клубов черного дыма и затих.

– Надо было прогревать дольше! – вскричал шофер, высокий военный, выбираясь из автомобиля.

– И так полдня прогревали, Александр Михайлович, – ответил, открывая дверцу с другой стороны, военный помоложе, в шинели с куда меньшим количеством золотых и серебряных нашивок.

– Делать нечего, будем заводить, – сказал высокий военный.

– Будем, – согласился молодой, доставая из глубины автомобиля загнутую металлическую ручку.

– Дай-ка мне, – протянул руку великий князь.

Молодой военный обошел автомобиль и уселся на место шофера. Князь ловко засунул ручку куда-то спереди и несколько раз прокрутил. Автомобиль чихнул и содрогнулся.

– Еще разок! – весело воскликнул великий князь и начал резко крутить ручку.

После пятого или шестого раза автомобиль зарычал, выпустил сзади черный дым и начал мелко дрожать.

– Ну, куда ж ему деваться?! – улыбнулся великий князь.

– Давайте постоим немного, – предложил молодой военный, выбираясь из автомобиля. – Пусть мотор прогреется как следует.

– Давай, – согласился великий князь.

Из-за шума Гирш с трудом различал их голоса. Решив, что пришло время действовать, он шагнул навстречу великому князю и протянул шапку.

Великий князь сморщился, словно учуяв нечто зловонное. Затем повернулся к молодому военному и перешел на английский язык, не подозревая, что уличный попрошайка понимает каждое слово.

– Вот на этом еврейчике можно наблюдать типичные признаки вырождения нации. Полюбуйся, до чего докатился народ, давший миру Христа и апостолов. Трудно не увидеть в этом печать Божьего наказания и перст высшей справедливости.

– Дать ему пятиалтынный? – спросил молодой военный.

– Дай, – махнул рукой великий князь.

Он уселся на место, хлопнув дверцей, автомобиль взревел, выплюнул большой клуб черного пара. Молодой военный кинул монетку в шапку Гирша, обежал автомобиль и запрыгнул вовнутрь. Порождение антихриста с шумом тронулось, и спустя несколько минут от него осталось только облачко бензиновой вони, подобно тому, как от нечистой силы остается запах серы.

Караулить больше было нечего, но Гирш не мог уйти, не увидев Сашку. А тот все не шел.

Дворник начал счищать снег с противоположной стороны улицы. Большая деревянная лопата заскребла по тротуару. Резкий звук неприятно нарушил тишину, окутавшую Нарышкинскую аллею. Гирш покосился на дворника. В тулупе, подпоясанный белым фартуком, на котором возлежала солидная борода, он бодро сгребал снег.

«Вот уж кому не холодно», – подумал Гирш, позавидовав овчинной шапке с опущенными ушами, покрывающей голову дворника. Тот отряхнул лопату, перешел мостовую и стал сгребать снег, медленно приближаясь к Гиршу. Когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, Гирш повернулся, чтобы отойти в сторону, и вдруг услышал негромкий Сашкин голос.

– А ты молодец, рисковый парень. Прямо на князя с шапкой пошел.

Гирш в изумлении обернулся. Борода и низко надвинутая на лоб шапка с опущенными ушами почти скрывали лицо. Но услышав голос, он сразу узнал Сашку.

– Да не пялься на меня так, не пялься. Иди домой, дело свое ты сделал. Завтра к десяти опять будь здесь. Охрану меняют каждый день, так что никто тебя не узнает. И одевайся потеплее, ты весь белый.

Гирш ввалился в лавку, еле сгибая руки и ноги от холода. Пока он добирался от Петровского парка до Тверской, мороз окреп, костеня пальцы и захватывая дыхание.

– Ну?! – выдохнул Коська, суетно выбираясь из-за прилавка. – Как, как было-то?

Гирш махнул рукой.

– Да ни черта не было. Сплошное расстройство!

– Как не было? А где ж ты пропадал?

– Плохо получилось, – начал Гирш приготовленную историю. – Выпили мы по рюмочке, сели рядышком, любушка уже губки мне протянула, а тут звонок. Как на театре: муж вернулся. Она меня в чем был выпихнула в холодную кладовку. Сидел в ней два часа, пока муж не заснул. Он, сволочь, почувствовал себя неважно и вернулся отдохнуть. Ну, любушка всяко его обихаживала, пока я трясся от холода, потом уложила спать и меня потихоньку спровадила.

– То-то я смотрю, ты весь белый от холода, – жалостливо пронес Коська. – Так купчиху твою Любой кличут?

– Нет, Пелагеей. Завтра велела быть как штык. Подряд, говорит, такие афронты не случаются.

– Вот так оно, брат, бывает на манком пути прелюбодейства. Штык Пелагеюшке подавай! – покрутил головой Коська. – Понятное дело, у старичка ейного штыком и не пахнет.

– Я пойду чаю выпью, – сказал Гирш. – Согреюсь немного и вернусь.

– Давай-давай, – согласился Коська.

На кухне у Сапроновых всегда кипел самовар. Макарий Ефимович любил каждые час-полтора выпить стакан чаю. Пил он только из стакана тонкого стекла, погруженного в затейливый серебряный подстаканник. Его тулово покрывала гравировка, изображающая березовую рощицу, а высокую ручку украшал узор из филиграни.

Даже в спокойные времена Сапронов за день приканчивал половину ведерного самовара, а после несчастья с Прасковьей Потаповной принялся чаевничать наотмашь. Гирш нацедил полную кружку кипятку, чуть закрасил чаем из заварочного чайника и сел к столу.

– Ты где так угваздался? – спросила стряпуха, ставя пред ним тарелку, наполненную свежими сайками, кренделями, бубликами. – Как что есть разодрал справную одежку. Да и перепачкал.

– Так вышло, – буркнул Гирш.

– Бери, филипповский, – сказала стряпуха, указывая на щедро посыпанный маком пухлый бублик. – Свежий, с утра завезли. Я успела, пока не расхватали.

Гирш взял бублик и впился зубами в его мягкое, душистое тело.

«Вот меня и покормили, как велел старик Филиппов, – подумал он. – Правда, не в его булочной. Но какая разница».

– Вкусно, паренек? – заботливо спросила стряпуха. – Кушай, кушай на здоровье.

Теплые нотки в ее голосе насторожили Гирша.

«Только этого мне не хватало», – подумал он. Ничего, кроме отвращения, стряпуха в нем не пробуждала.

– Скидавай тулупчик, – продолжила стряпуха. – Заштопаю, постираю.

– Спасибо, я сам, – ответил Гирш, поспешно допивая чай.

Вместе с недоеденным бубликом он сбежал в свою комнату сменить тужурку на обычную одежду.

Переодеваясь, Гирш вспомнил, как во время неистового охлопывания на морозе почувствовал во внутреннем кармане тужурки какой то предмет. Засунув руку в карман, он нащупал на самом дне плоский кусок картона или плотной бумаги. Осторожно вытащив, он увидел пропуск в университет, выписанный на имя Николая Каратаева.

Гиршу стало дурно, перед глазами поплыли цветные пятна.

«Боже мой, Клим сказал, что это тужурка убитого провокатора! Боже мой, они пытали Никки, а потом зарезали. Какая нелепая ошибка, он не был провокатором. Наоборот!

Что наоборот?! Откуда ты знаешь? Тебе ведь ничего не известно! Ни как Никки повел себя во время восстания, ни что делал после. А цену красивым словам ты уже знаешь».

Он вернулся в лавку и принялся старательно выполнять все указания Коськи. Впрочем, после обеда тот оставил его одного на хозяйстве.

– Не тебе одному за юбками бегать, – важно объяснил Коска, причесываясь и щедро поливая голову бриллиантином. – Завтра увидимся. Может, и мне будет что порассказать.

Он подмигнул Гиршу и отправился на поиски любви и приключений.

В лавке было тихо. Зимний день за окнами стремительно угасал. Редкие покупатели не мешали размышлениям. Гирш постоянно возвращался к словам великого князя и никак не мог успокоиться.

«Почему я так взбудоражен? – спрашивал он себя. – Во-первых, какое мне дело до того, как князь относится к евреям? А во-вторых, я же сам ушел от них, почему же его слова ранят меня, словно колючки? А в-третьих и самых главных, если бы князь знал, что я делаю возле его особняка и что произойдет в ближайшие дни, он бы заговорил совсем по-другому».

Вечер окутал Москву покоем, ночь принесла умиротворение. Гирш запер лавку, поднялся в свою комнату и долго стоял, рассматривая пухлые шапки искрящегося под луной снега. Желтые окна домов напротив лучились теплом.

«Как тихо, как чудесно. Кажется, будто за этими кукольными окнами может жить только счастье. Ох-ох, насколько обманчив этот сказочный вид! И скольких людей я потерял за прошедший год! Незнакомые, они стали мне близкими, а потом сгинули, оставив после себя боль. Даша, Настя, Цыган, Никки! Возможно, скоро и я присоединюсь к ним».

Он вздрогнул от пришедшей ему в голову мысли.

«Вот черт, я же забыл заглянуть в „Гусенковский“ трактир на Мясницкой. Совсем из головы вон! Ну не бежать же сейчас? Что уж такого может произойти? Схожу завтра».

Утром Коська встретил Гирша багровым закрывшимся глазом.

– Не получилось, – мрачно пояснил он.

Гирш не стал ни о чем расспрашивать, и без того было ясно, что вместо любви и приключений Коське достались только приключения.

Когда ходики показали девять пятнадцать, Гирш стал собираться.

– Тебе сегодня повезет, – на прощание сказал Коська. – Облом не может быть сразу у двоих.

Шел снег, ветер стих, и снежинки медленно опускались на Москву. Боясь опоздать, Гирш прибавил шагу, ища глазами часы в витринах. Возле «Стрельны» он оказался чуть раньше десяти и несколько минут простоял, разглядывая высоченное чудное здание, состоящее, как ему показалось, из сплошных окон. За огромными стенами из стекла угадывались диковинные деревья с огромными листьями. Гирш никогда таких не видел, только на картинках в книгах.

В самом начале Нарышкинской аллеи он увидел Клима.

– Уже уехал, – вместо приветствия сообщил Клим. – Так что вертайся домой. Завтра в десять.

Не спеша Гирш добрел до Мясницкой. Трактир и улица рядом с ним выглядели в точности, как описал Сашка. Большой белый горшок с геранью стоял в правой половине окна. Гирш прошел мимо не останавливаясь, нарочито глядя в другую сторону. На соседней улице повернул и двинул домой на Тверскую.

– Сегодня быстро, – удивился Коська. – Неужто не вышло?

– Вышло-вышло, – заверил его Гирш. – Да еще как!

Глаза у Коськи засверкали.

– Ну, дык расскажи!

– Любушка торопилась. Сразу потащила меня в спальню. Постель была разобрана, а под халатом на ней ничего не было.

– Расскажи, расскажи, как она выглядит при свете?!

Гирш подумал и стал описывать Настю. Он прекрасно помнил каждый изгиб ее тела и потому без труда довел Коську до зубовного скрежета. Тот заходил по лавке, топая ногами.

– Ну когда, когда же до меня очередь дойдет?!

Чуть успокоившись, Коська подошел к Гиршу.

– Как я завидую тебе, Гришка, как завидую! Ты не хочешь, а получаешь, а я помираю, да впустую!

– Почему не хочу? – отозвался Гирш. – Очень даже хочу. А любушка больше моего хочет. Просила завтра опять к десяти.

– Ненасытная! – ахнул Коська. – Ну и аппетит, настоящая купчиха. Оголодала, поди, со своим старичком, вот и бесится. Пойдешь?

– Конечно! Ты бы не пошел?

– Я бы побежал! – вскричал Коська.

День прошел ни шатко ни валко. На всякий случай Гирш собрал пожитки, плотно упаковав их в парусиновый вещмешок, с которым приехал из Бирзулы. Вещей почти не прибавилось, на самый верх он ласково положил два английских романа, которые не успел вернуть Даше, и тетрадь с записями лекций Красницкого. Зато отложенных денег оказалось неожиданно много. Хотя удивляться было нечему: он ведь почти ничего не тратил.

Долго думал, что делать с браунингом и двумя обоймами патронов, полученных от Сашки. С одной стороны, оружие – явная улика. Если его поймают с пистолетом, никакое вранье не поможет, не отбрехаться. С другой – браунинг придавал ему уверенность и даже какое-то спокойствие. Поколебавшись, Гирш засунул его вместе с обоймами в самый низ вещмешка.

Утро следующего дня выдалось ясным и холодным. Сквозь редкие тучи светило перламутровое от мороза солнце. Гирш плотно позавтракал, оделся потеплее и в прекрасном настроении отправился в Петровский парк.

Клима не оказалось ни у «Стрельны», ни на Нарышкинской аллее. Ну нет так нет: Гирш уже привычно добрался до Большой Зыковской, вернулся, продефилировал мимо охранников и занял место у забора.

Прошло примерно три четверти часа. Из особняка не доносилось ни звука, на улице тоже было тихо, ни прохожих, ни проезжих. Вдруг в конце аллеи показались большие сани, остановились у ворот. Из саней вылезли трое жандармов и присоединились к охране. После истории с Дашей Гирш не мог видеть черные шинели, поэтому повернулся боком.

«Авто князя пропустить невозможно, – подумал он. – Если он еще не уехал, как вчера. Все-таки странно, что Клим меня не дождался. Провести два часа на морозе за дело не жалко. Жалко, если без толку…»

– Ты что тут высматриваешь? – прогремело над ухом.

Гирш повернулся и увидел перед собой высоченного жандарма.

– Вот, – Гирш протянул шапку прямо к черной шинели. – Подайте бедному калеке.

– Ты голову не морочь, – продолжил жандарм. – Не нашел другого места христарадничать? А может, шпионишь за кем?

– За пятиалтынным шпионю, – нашелся Гирш. – А еще лучше за полтинником.

– А ну пошел вон, – замахнулся жандарм. – Чтоб духу твоего тут не было. И дорогу сюда забудь: еще раз увижу – не жалуйся.

Гирш нахлобучил шапку и поспешил ретироваться.

«Дела неважные, – думал он, сворачивая на Большую Зыковскую. – То, что Клим меня не дождался, – знак тревожный, но только знак. А вот вместе с неожиданным появлением жандармов у ворот, да еще с вопросом, не шпионю ли за кем, превращается в серьезное подозрение. Надо немедленно заглянуть в „Гусенковский“ трактир».

Горшок с геранью Гирш заметил еще издали. Он стоял, плотно прижатый к левой стороне окна. И это означало, что его жизни в Москве наступил конец.

Но по дороге на Тверскую его стали терзать сомнения. Страх бросить налаженную, ставшую привычной жизнь перевесил предупреждение Сашки. И Гирш решил лично проверить, что происходит.

Тужурку Никки он мгновенно обменял на Хитровке. Напялив дурно пахнущую рванину, вполне подходящую драной шапчонке, он поспешил к трактиру Бакастова. Во дворе, где находился кирпичный флигель, было полно мусора, надо было найти по дороге какую-нибудь дрянь и сделать вид, будто пришел выбросить ее во двор. И посмотреть, нет ли чего подозрительного.

Гиршу повезло: подходя к трактиру, он увидел у входа в предыдущий двор ведро с золой. Кто-то пошел выбрасывать, да и поставил на минуту, воротившись за чем-то. Гирш подхватил ведро и спустя минуту ввалился в хорошо знакомый двор.

Вход в квартиру зиял черной дырой провала, разбитая дверь стояла рядом, прислоненная к стене. Судя по проломам, ее ломали кувалдой. С другой стороны двери на снегу темнели пятна. Гирш хорошо помнил такие пятна на снегу перед баррикадой. Их оставляла недавно пролитая кровь.

Поставив ведро на снег, он повернулся и быстро вышел со двора. Сердце колотилось как безумное. Больше всего ему хотелось броситься бежать со всех ног. Он с трудом сдержался и, лишь завернув за угол, дал ногам волю.

Через полтора часа он был на Ярославском вокзале, а через четыре сидел в вагоне поезда на Кострому.