Тверскую перегородили в нескольких местах. Одну из баррикад соорудили перед парадным входом в квартиру Марковичей. Откуда-то набежавшие люди сноровисто громоздили бочки, мешки с песком, бревна. Купец, стоя в дверях, недоуменно наблюдал за работой, Татьяна выглядывала из-за его спины.

Когда притащенные материалы закончились, один из распорядителей, в коротком полушубке, с кирпичного цвета лицом от напряжения, подошел к Даниле Марковичу.

– Вы, господин хороший, позвольте мебелишку ненужную забрать, – то ли попросил, то ли приказал распорядитель.

– Что значит ненужную?! – возмутился купец. – У меня нет ненужной мебели.

– Баррикада невысокая получилась, надо добавить, – пояснил распорядитель. – Добром не отдадите, силой возьмем.

– Отец, в подвале полно старой мебели, – вмешалась Татьяна. – Пусть все забирают.

– Дело говоришь, дочка, – обрадовался Данила Маркович. – Сейчас принесу ключи.

– А вы, парни, пошто без дела толчетесь? – обратился распорядитель к Гиршу и Коське, наблюдавшими за разговором из двери лавки. – Подсобляйте мебель из подвала тащить.

То, что купец Маркович выбросил за ненадобностью, могло бы составить счастье многих московских семей. Мебель была немного потертой, но еще в приличном состоянии. Дорогие, добротные вещи, которым служить и служить. Но это никого не волновало, всю мебель, кроме дивана, затащили на баррикаду и привязали веревками. Диван, по распоряжению товарища Петра, поставили прямо посреди улицы.

Гирш быстро понял, что самый главный на баррикаде именно он. Товарищ Петр с остро торчащими усами и бородкой клинышком имел типично интеллигентный вид. Такого типа людей Гирш встречал во время своего короткого пребывания в университете.

Высокий, атлетического сложения, с серыми внимательными глазами, он говорил тихо и убедительно. Слушались его беспрекословно.

– Высота недостаточна, – подвел итог товарищ Петр, осмотрев баррикаду. – Нужно минимум два человеческих роста. Иначе солдаты с лестницами преодолеют ее с разбегу.

Он махнул рукой в сторону домов на противоположной стороне улицы.

– Берите оттуда. Побольше берите, нам нужно топливо для костров.

Распорядитель решительно двинулся через Тверскую. За ним пошли человек пять-шесть. Коська тоже увязался. Гирш не двинулся с места, по лицу товарища Петра он понял, что тот в чем-то сомневается.

– Постойте! – крикнул вслед товарищ Петр. – Я с вами.

Спустя два часа баррикада достигла окон второго этажа. Перед диваном разожгли костер, сложили грудой разломанную мебель. Защитники уселись вокруг костра, пили чай с сухарями, принесенными Настей.

– Грейтесь, грейтесь, ребятушки, – приговаривала она, обнося всех чайником с кипятком. – Горячий, прямо с плиты.

– Ты бы нас чем-нибудь погорячей попотчевала, – ухмылялись защитники, подставляя чашки, принесенный той же Настей.

– Горячей быть не может, – отвечала она. – Только вскипело!

Завидев Гирша, сидевшего среди защитников, она подозвала его жестом.

– Беги ко мне в комнату, – шепнула Настя. – Найди в комоде штоф водки и тащи сюда.

Он еще ни разу не был в ее комнате и, войдя, начал жадно все рассматривать. У двери стоял железный умывальник, такой же, как у него. На столике, покрытом лиловой скатертью из дешевого плюша, красовалась керосиновая лампа с темно-синим абажуром. В углу располагалась койка, застеленная цветастым лоскутным покрывалом, на покрывале возвышались три подушки в белых кружевных наволочках. Голубой накомодник, вышитый белыми цветами, скрашивал старый, треснувший по бокам комод – самый большой, после шифоньера, предмет в комнате. Яркие бумажные розы обрамляли икону, а под ней…

Гирш подошел вплотную. Да, на атласной белой подушечке стоял деревянный футляр, обтянутый фиолетовым бархатом, – духи «Царский вереск».

– Бедная Настя, – прошептал Гирш. – Бедная, бедная Настя.

Штоф, прикрытый салфеткой, скрывался в са-мом дальнем углу комода. Он был почат, и это значило, что хозяйка комнаты в одиночестве прикладывалась к водке.

Гирш представил, как Настя садится перед молитвенным флаконом, вспоминает, как ей не открыли дверь, пьет и горько плачет.

– Настя, где тебя носит? – раздался из глубины квартиры скрипучий голос Прасковьи Потаповны. – Скоро обед, ты не забыла?

Гирш сунул штоф за пазуху и на цыпочках двинулся к выходу.

Водку распили моментально. Настя самолично наливала, отмахиваясь от благословений и добрых пожеланий.

– А еще штофчика у тебя нет, красна девица? – спросил бородач с бледным, словно отмороженным лицом. – Из твоих ручек это не водка, а спасение.

– Нету, нету! – засмеялась Настя. – Сгоняйте в лавку, она недалеко.

– Да уж гоняли, – ответил бородач. – Пустая лавка, добрые люди нас опередили. Сгребли до капли.

– Настя, – негромко сказал Гирш, – хозяйка обед велела подавать.

– Да, уже иду, – также негромко ответила Настя. – Позови Коську, поешьте как следует. Кто знает, будет ли ужин.

За столом собрались Макарий Ефимович, Прасковья Потаповна, Даша, Коська и Гирш. Ели молча, прислушиваясь к выкрикам на улице, пробивавшимся сквозь двойные зимние рамы окон.

Прасковья Потаповна вдруг отложила ложку и, не доев суп, обеспокоено произнесла:

– На завтра нет ни курицы, ни телятины. Немного рыбы, муки, картошки. Даже хлеба не будет. А лавки закрыты или разграблены.

– Не волнуйся, дорогая, – степенно ответил Макарий Ефимович. – Долго это не продлится. Царь не потерпит. Я думаю, солдаты уже по дороге сюда. Сметут эту сволочь, как пыль.

Он поглядел на Коську и Гирша и строго добавил:

– А вам нечего вертеться на улице. Сидите в лавке, пересчитывайте товары. Как войска появятся, заприте двери изнутри и спрячьтесь под прилавком. Два-три залпа – и все будет кончено. Главное, не угодить под шальную пулю. А ты, Даша, из дому ни ногой. Иди к себе в комнату и не выходи, пока гроза не минует.

Вернувшись в лавку, Коська и Гирш часа полтора пересчитывали товары, как велел хозяин. Первым не выдержал Коська.

– Да ну ее к черту, эту бакалею. Тут такое делается, а мы финики перебираем!

Он нахлобучил полушубок, сгреб шапку под мышку и вышел на улицу. Гирш последовал за ним, не забыв, впрочем, запереть дверь.

Защитники сидели вокруг костра, дымя папиросами. Снег перед баррикадой был утоптан до черноты, покрыт битым стеклом, клочками мешковины, щепками, обломками мебели. Товарищ Петр стоял, опершись руками о спинку дивана. Он говорил медленно и громко, так, чтобы каждое его слово было слышно всем сидящим.

– Поймите, защищать баррикаду бессмысленно. У нас только пистолеты и самодельные бомбы. Регулярные, хорошо вооруженные и обученные части разделываются с баррикадами очень просто: часть ведет непрерывный огонь, под его прикрытием солдаты подбираются вдоль стен домов к баррикаде и берут ее приступом. Эта тактика отработана во время Парижской коммуны и взята на вооружение всеми полицейскими государствами Европы. Вы спросите: так для чего мы построили баррикаду, если не для ее защиты? Вопрос правильный. А ответ на него таков: баррикада нужна лишь для того, чтобы выиграть время. Пока солдаты заняты стрельбой, группы из двух-трех боевиков заходят через проходные дворы в тыл и открывают огонь. Другие группы бросают бомбы с крыши. Но бросают беспощадно, не жалея, пусть офицеры решат, что мы сумасшедшие и что с нами лучше не связываться.

Он замолчал и обвел защитников внимательным взглядом. Те слушали с напряженными лицами, кто-то хмурился, кто-то нервно потирал подбородок рукой, некоторые делано улыбались. Когда глаза товарища Петра уперлись в Гирша, ему показалось, будто уличный холод, рывком пробив полушубок и одежду, охватил его сердце.

– Помните, – повысил голос товарищ Петр, – мы начали революцию для того, чтобы свергнуть Николая Кровавого и повесить его сатрапов. Свобода для всех наступит только после их казни. Многим из нас не удастся ее увидеть, мы дрова революции, первая растопка. Поэтому тот, кто боится, может прямо сейчас встать и уйти. Мы не осудим его и не обольем презрением. Мы только сдвинем ряды и станем плечом к плечу, еще ближе, еще теснее!

Дверь в парадное Марковича распахнулась, на крыльцо вышла Татьяна, держа в руках осьмериковый штоф из зеленого стекла. Взоры всех немедленно обратились к нему, а Гирш, пользуясь случаем, беззастенчиво уставился на Татьяну.

У нее было нежное лицо абрикосового цвета, которое бывает у девушек из обеспеченных семей, выросших на свежих сливках, первых овощах и ежегодном отдыхе на минеральных водах. Не красивое, но полное неяркой прелести, с милыми ямочками на щеках и молочного цвета зубками за вишневыми губами.

– Вот, – сказала Татьяна, протягивая штоф.

Распорядитель с почтением принял бутылку, раскупорил и тут же принялся разливать. Все загомонили, многие повскакали с мест. Татьяна скрылась за дверью, а затем вернулась, держа поднос, на котором громоздилась половина копченого окорока.

«Чудеса, да и только – подумал Гирш. – Как столь хрупкая на вид девушка тащит такую тяжесть?!»

Поднос поплыл по рукам, сопровождаемый возгласами одобрения и благодарности. Татьяна, улыбаясь, постояла с минуту на крыльце, а затем скрылась за дверью.

Гирш глотнул холодной водки, закусил куском копченой свинины и подсел к костру.

Двое перед ним негромко переговаривались, отвернувшись от дивана, на котором сидел товарищ Петр. Один из них, невысокий плотный парень с соломенного цвета усами в дырявом полушубке и шапке с наполовину оторванным ухом, втолковывал своему товарищу:

– Петр-то наш, хват хватом. Ишь, как красиво брешет. И складно все. Одно только жаль, что жид.

– С чего ты взял? – удивился второй, широкоплечий небритый мужчина средних лет с шишкой на лбу.

– Я их нутром чую за версту. Он говорит как жид.

– Да он крещеный, – возразил широкоплечий. – Мы когда в дом напротив ходили мебель брать, хозяин разорался, мол, нехристи воруют, так товарищ Петр на образа перекрестился, размашисто так, привычно. И молитву сказал «Отче наш», от зубов!

– Ну и угомонился, хозяин-то?

– Да нет, еще больше орать стал.

– Оно и понятно, жид крещеный – что вор прощеный. Еще хуже, чем неумытый, неперекрашенный.

– Да почему?

– Потому что его отличить можно. А с крещеными хуже некуда. Вроде свой-свой, а ногтем его поскреби – как есть жидовская морда!

– Ну, товарища Петра ногтем не поскребешь. Видел, как он Ванятку одним ударом уложил?

– Дурень твой Ванятка, – презрительно бросил парень с соломенными усами. – У него ж в руках багор был. Хочешь бунтовать – бей багром.

– Сам ты дурень, – обиделся широкоплечий. – У товарища Петра револьвер в кармане. И стреляет он из него – не приведи Господь!

– Да, стрелять он умеет.

Товарищ Петр поднялся с дивана и поднял вверх руку. Шум стих, все замолкли, глядя на вожака.

– Отдохнули, согрелись, перекусили, а теперь за дело, – громко произнес Петр. – Солдаты появятся здесь не раньше завтрашнего полудня. Их прибытие мы сразу услышим – перед нами и позади нас три-четыре баррикады, пальба начнет страшенная. Но до тех пор мы должны подготовиться. Разбиваемся на тройки, кто с кем хочет. Все тройки по очереди дежурят на баррикаде. Остальные готовят проходы для боевых групп. Нужно разведать все черные ходы и проходные дворы. Каждый должен точно знать, куда они ведут. Забитые двери подвалов взломать. Необходимо приготовить и опробовать быстрый подход и уход. Не просто посмотреть, а несколько раз прорепетировать.

– Это как это? – спросил распорядитель.

– Да как на театре, – объяснил товарищ Петр. – Бегом по подвалам и черным ходам в конец улицы. Выскочить из ворот, выхватить пистолеты, быстро пострелять из незаряженного браунинга по воображаемой мишени и стремглав ретироваться. Учтите, от быстроты будет зависеть ваша жизнь. Солдаты не дети малые, быстро сообразят, что к чему. На атаку у вас будет буквально несколько секунд. Все понятно?

– Да уж понятней понятного, – отозвался парень с соломенными усами. – Приступать?

– С Богом! – ответил товарищ Петр.

Начали делиться на тройки. С шумом, хохотом, отталкиванием и громогласным матом. Короткий зимний день уже клонился к вечеру. Солнце вдруг выбилось из-за туч и залило город, вызолотив воздух. Совсем недалеко от баррикады, над заснеженной Москвой-рекой, светился розовый Кремль. Над ним сверкали купола белого Успенского собора, в дымном голубоватом небе угасающего дня плыли кресты. Мирно спали в своих могилах московские патриархи, не подозревая, что новая смута катится на Россию.

Гирш подошел к товарищу Петру.

– Можно мне с вами?

– Конечно. Как зовут тебя?

– Гирш.

Товарищ Петр окинул его испытывающим взглядом.

– Откуда приехал?

– Из Бирзулы.

– Твоему народу, Гирш, революция особенно нужна.

– Я караим. Могу паспорт показать.

– Караим, – товарищ Петр усмехнулся. – Ты не караим, а молодец! Только запомни, караимов по имени Гирш не существует.

– Так что, не берете?

– Почему? – улыбнулся товарищ Петр. – Я такого не говорил.

– Но вот только… – Гирш замялся.

– Что только?

– Только я стрелять не умею.

– Не беда. Завтра с утра я тебя обучу.

Гирш долго не мог заснуть. Ночь за окном была совершенно обычная: небо закрывали мутные тучи, из них то и дело сыпалась жесткая изморось, черные ветки замерзшего тополя покрывал иней, тепло светились окна в домах, окружавших двор. Трудно было представить, что по другую сторону улица перегорожена баррикадами и люди с оружием сидят у костров, готовясь к завтрашнему бою.

«А если я завтра умру? – думал Гирш. – Что останется после меня на земле? Ни книг, ни детей, ни памяти. Поминальный кадиш некому будет сказать».

Он вдруг вспомнил Тирцу. Первый раз после приезда в Москву. Она ушла из его жизни вместе Бирзулой и ее обитателями. В сонной тихой Бирзуле не было бы ни баррикад, ни бомб, ни студентов-вольнодумцев. Жизнь с Тирцей текла бы спокойно и размеренно, без потрясений. Но тогда бы он не узнал радости с Настей, не замирал бы от мыслей о Даше, не услышал бы лекций Красницкого и навсегда остался бы простаком, сапожником из провинции.

Он принялся перебирать в памяти воспоминания. О чудо, Бирзула, из которой он бежал, вдруг стала казаться ему привлекательной. Патриархальный уклад жизни в ней манил надежностью, сдобренной теплотой привычки. Все было под рукой, шло своим ходом, не требовало напряжения. Если бы он остался, то Тирца, возможно, оказалась бы…

«Хватит! – оборвал себя Гирш. – Что сделано, то сделано. Обратно я не вернусь. Теперь мой дом – Москва».

С утра его сразу позвали к товарищу Петру. Тот сидел на диване возле костра. Судя по осунувшемуся лицу, он почти не спал прошлой ночью. В его руках дымилась кружка с чаем.

– Будем учиться стрелять? – спросил товарищ Петр.

– Конечно! – вскричал Гирш.

– Я допью чай, а ты пока принеси из лавки пустые коробки для мишеней. Топай на задний двор, стрелять будем там.

В лавке Гирш выгреб из сундука полтора десятка пустых жестянок из-под чая. По указанию Макария Ефимовича, когда заканчивался дорогой китайский чай, в них насыпали дешевый грузинский «Кара-Дере» и продавали его как китайский. Гирш несколько раз пытался объяснить Макарию Ефимовичу, что это прямое нарушение законов Библии, но тот лишь руками махал: не учи меня торговать, мальчик.

Расставляя жестянки в снегу перед глухой задней стеной дома, Гирш впервые в жизни пережил сладкие секунды откровенного злорадства.

Товарищ Петр стремглав ворвался во двор, окинул взглядом расставленные жестянки и одобрительно кивнул.

– Молодец. Приступим к делу. Вот бельгийский пистолет-самозарядчик конструкции Браунинга. В просторечии – просто браунинг.

Он вытащил из кармана пальто небольшой черный пистолет и протянул Гиршу.

– Бери, он не заряжен.

Гирш осторожно принял оружие. Рифленая рукоятка удобно легла в ладонь.

– Вещь надежная, – продолжил товарищ Петр. – В обойме семь патронов. При правильном уходе осечек не дает. Чистить и разбирать я тебя научу потом, когда время будет. Сейчас – только стрелять.

Гирш согласно кивнул.

– Подними руку, наведи пистолет на жестянку, совмести ее с мушкой на стволе и жми на спусковой крючок.

Гриш навел пистолет и с силой нажал. Раздался щелчок, рука дернулась.

– Нет, так не пойдет, – усмехнулся товарищ Петр. – Браунинг система тонкая, нежная, крючок надо не дергать, а плавно нажимать. Словно прикасаясь к любимой девушке. У тебя есть любимая девушка?

– Есть.

– И плохо. А если тебя убьют или будут пытать? Каково ей придется? У боевика не должно быть любимых. Наша любовь – это революция.

Гирш виновато понурился.

– Ну ладно, ладно, – улыбнулся товарищ Петр. – Представь, что ты идешь с девушкой под руку. И вдруг она кладет свою розовую ладошку на твою ладонь. А ты в ответ ее нежно-нежно сжимаешь.

Гирш на секунду представил Дашу и ее пальчики и чуть было не поплыл в сладкое марево грез, но товарищ Петр вернул его к действительности:

– Вот так нужно нажимать спусковой крючок браунинга. И не целься долго, рука устает и начинает дрожать. Быстро поднял руку, быстро свел мушку и предмет и нежно надавил. Понял?

– Понял!

– Тогда повтори.

Повторение продолжалось около получаса. Гирш раз пятьдесят спустил крючок браунинга, пока товарищ Петр не решил, что ученик усвоил урок.

– Уже лучше, но руки у тебя немного дрожат. Потренируйся еще с полчасика.

Он вытащил из кармана пальто две продолговатые коробочки и протянул Гиршу.

– С боеприпасом у нас туго. Вот тебе на обучение две обоймы, четырнадцать патронов. Как раз хватит все жестянки подстрелить. Когда перестанут дрожать руки и все станет получаться быстро, вставляй обойму и с Богом. Помни, правильный выстрел – милость для того, в кого ты метишь. Быстрая смерть – благодеяние.

Товарищ Петр ушел, оставив Гирша в пустом дворе. Все жители сидели за крепко запертыми дверями, боясь высунуть нос на улицу. Гирш честно потренировался с четверть часа и зарядил обойму.

Первого выстрела он испугался так, что чуть не уронил пистолет в снег. Пуля взрыла снег рядом с жестянкой и застряла в кирпичной стене, выбив сноп красных крошек.

Гирш отдышался и выстрелил снова. После первой обоймы он перестал пугаться шума и понял, как нужно держать пистолет. Шестая и седьмая пуля попали в жестянки, отбросив их к стене. Как жаль, что патроны закончились! Гиршу понравилось это занятие, и он бы с удовольствием продолжил упражняться.

Около десяти часов утра послышались выстрелы. Звуки неслись с двух сторон Тверской. Видимо, солдаты начали штурмовать баррикады. Товарищ Петр собрал защитников.

– Мы не знаем, откуда подойдут войска, – начал он. – Поэтому бомбисты должны засесть на крышах по обе стороны баррикады. Бросать бомбы только по моей команде. Пока я не крикну «огонь!», лежать пластом, чтобы остаться незамеченным. Если вас обнаружат, начнут палить напропалую, головы не сумеете поднять. Все понятно?

– Понятно.

– Кто готов идти на крышу?

Гирш сделал шаг вперед. Он был уверен, что вместе с ним его сделают все защитники, и подивился, что вышли всего четыре человека.

– Отлично, больше не нужно, – сказал товарищ Петр. – Сейчас я раздам бомбы. Пользоваться несложно – просто бросить вниз, как камень. От удара сработает взрыватель, и бомба разлетится на куски. Опасность только одна – случайно уронить бомбу. Это будет ваша последняя случайность в жизни. Итак, ты и ты, – он указал на двух вызвавшихся, – пройдете шагов пятьдесят за баррикаду, подниметесь на крышу дома и засядете за скатом крыши. А ты и ты – отойдите назад на пятьдесят шагов и поднимайтесь на крышу слева. Григорий, давай со мной.

Они подошли к дивану. Товарищ Петр наклонился и осторожно поднял сиденье. В открывшемся ящике лежали два гимназических ранца из телячьей кожи шерстью наружу.

– Бери один, только осторожно. В нем десять бомб.

Товарищ Петр взял второй. Выбрав из четырех бомбистов двух пощуплее, он тщательно отрегулировал длину лямок и приладил ранцы за спинами.

– А с кем я? – спросил Гирш.

– У тебя самое главное дело, – прищурился товарищ Петр. – Полезай на крышу твоего дома, он выше всех остальных, и гляди в оба. Как завидишь солдат, ори что есть силы: «Идут!» Понял?

– Понял!

– Только оденься потеплее. На крыше ветер, а ждать придется часа полтора-два.

Солдаты появились перед баррикадой после полудня. К тому времени Гирш совсем окоченел. Не помогли ни толстая фуфайка, поддетая под тулуп, ни шубинки, ни надвинутая на лоб шапка ушанка. По обледенелой крыше трудно было ходить, а уж о том, чтобы помахать руками для согрева, нечего было и думать.

«Как они будут бросать бомбы? – пытался понять Гирш. – Один резкий взмах – и впору самому полететь вниз!»

Пошел снег, стало чуть теплее. Чистое покрывало накрыло баррикаду, выбелило тротуары и мостовую.

«Словно приготовления к празднику, – думал Гирш. – Только к какому?»

Солдаты появились внезапно. Их было много. Они заполнили всю улицу. Издалека увидев серые шинели, Гирш заорал, как ненормальный, рискуя сорвать голос на морозе. Товарищ Петр поднял голову и, глядя на Гирша, замахал рукой, приказывая замолчать. Тот смолк, переполз за скат, укрылся за трубой и стал наблюдать за происходящим на улице.

Солдаты повели себя в точности как предупреждал товарищ Петр. Часть их них выстроилась в две шеренги поперек улицы, первая шеренга присела на колено, выставив ружья, вторая подняла их к плечам, ожидая команды офицера с обнаженной шашкой.

С двух сторон улицы, прижимаясь к стенам домов, заструились серые шинели солдат, направлявшихся к баррикаде. Офицер поднял шашку, помедлил секунду и, сверкнув ею, резко опустил вниз.

– Пли!

Шеренга стоящих солдат спустила курки, прогремел оглушительный залп. Пока они перезаряжали, залп дала вторая шеренга. Улица наполнилась пороховым дымом и снежной пылью, сбитой пулями с баррикады.

Гирш от отчаяния закусил губу. Все происходило быстро и неотвратимо, сопротивляться браунингами залпам десятков ружей было бессмысленно. В этот момент раздался громовой голос товарища Петра:

– Огонь! Огонь! Огонь!

Серые струйки шинелей были в двадцати шагах от баррикады, когда на крыше появились бомбисты. Они привязали себя веревками к трубе и бесстрашно соскользнули по скату до самого края. Черные шарики полетели вниз, и началось невообразимое.

Один, второй, третий, пятый, десятый взрывы! Стекла в домах повылетали, от грохота заныли уши. Перепуганные галки с тревожными криками заметались над крышами. Дым и смрад наполнили Тверскую. И сквозь этот дым затрещали пистолетные выстрелы – защитники баррикады пустили в ход оружие.

Когда дым рассеялся, улица оказалась пустой: солдаты отступили, унося раненых и убитых. Снег перед баррикадой, усеянный сверкающими обломками оконных стекол, стал красным от крови. Защитники расхаживали, шатаясь, точно пьяные. Такого успеха никто не ожидал. Авторитет товарища Петра вырос безмерно. Его слушались с полуслова, с намека.

– Вот что, товарищи, – объявил он, снова собрав всех вокруг дивана. – Солдаты вернутся через пару часов. Нужно подготовиться к достойной встрече.

– Так мы это умеем! Встретим тем же образом! – вскричал один из бомбистов.

Кто-то угостил героев водкой, и они ходили, не чуя под собой ног.

– Тем же не получится, – возразил товарищ Петр. – Главный огонь теперь будет по крышам. Каждого, кто высунется, встретит шквал пуль. Поэтому мы подпустим их почти до самой баррикады и забросаем с тыла. Группы пройдут по подвалам и проходам, которые расчистили вчера. Вот только бомб маловато для такой работы.

– Один ранец остался неиспользованным, – сказал Гирш. – Такие же десять штук, что бросали сверху.

– Снизу так не выйдет, – ответил товарищ Петр. – Часть не долетит, часть не успеют бросить, часть не сумеют донести. Нужно в два раза больше, чтобы у каждой группы было хотя бы по три-четыре бомбы.

Он задумался. Защитники баррикады с обожанием смотрели, как его рука в лайковой перчатке потирает лоб.

– Вот как поступим, – произнес товарищ Петр. – Сейчас я раздам по две бомбы на группу. Пока вы будете повторять быстрый проход в тыл и быстрое отступление, Григорий принесет еще один ранец.

Когда раздача завершилась и группы отправились выполнять задание, товарищ Петр, окинув внимательным взглядом щуплого Гирша, принялся регулировать лямки ранца. Решив, что размер подходит, протянул его Гиршу.

– Ну-ка, примерь.

Гимназический ранец из телячьей кожи шерстью наружу сел как влитой.

– А может, лучше взять обыкновенную корзину, чтоб не так бросалось в глаза? – спросил Гирш.

– Бери что дают, – жестко ответил товарищ Петр, застегнул ранец и с удовольствием хлопнул по его крышке. – Пойдешь на угол Воздвиженки и Моховой. Там квартирует знаменитый писатель и с ним его жена актриса, тоже знаменитая. У них сейчас база для дюжины вооруженных студентов и лаборатория по изготовлению бомб. Принеси, сколько можешь. Пароль: я покупаю старые вещи. Ответ: старые уже все проданы, может, заинтересуетесь новыми? Ответ: новые мне не по карману. На вопрос, зачем пришел, скажешь – нужны свежие яблоки.

По дороге Гирш миновал две разрушенные баррикады. Окна окрестных домов зияли провалами, мостовую и тротуары усыпал горелый мусор вперемежку с битым стеклом. То тут то там снег был испещрен красными пятами. В двух или трех местах тлели наличники и ставни – следы погашенных пожаров. Воздух наполняло тяжелое зловоние: крутой замес из пороховых газов, запахов паленой ткани и замшелой гнили, выбитой взрывными волнами из подвалов.

Людей почти не было, на перекрестках больших улиц стояли жандармы. Гирш обходил их стороной, поэтому дорога получилась длиннее, чем он предполагал.

Открыла дверь молодая женщина необычайной красоты. В первую минуту Гирш даже потерял дар речи и вместо пароля невнятно замычал.

– Что, что вы говорите? – с милой улыбкой произнесла женщина.

– Маша, кто пришел? – раздался низкий голос из приоткрытой двери в другую комнату.

– Это ко мне, милый, не волнуйся. Работай, работай.

– Волнуюсь, как шестнадцать арабов. Черт знает что лезет в голову. Времена-то крутые!

– Я покупаю старые вещи, – сумел выдавить из себя Гирш.

– Старые уже все проданы, может, заинтересуетесь новыми? – с улыбой произнесла чудесная златокудрая фея.

– Новые мне не по карману.

– Все равно заходите, – улыбнулась фея. – Может быть, что-нибудь подойдет.

Гриш преступил порог, притворил дверь и замер, не понимая, как вести себя дальше.

– Щеколду задвиньте, – подсказала красавица.

– Ах да, простите!

Он задвинул щеколду и, обернувшись, словно в ожидании указаний, впился глазами в женщину. Он еще никогда не видел столь совершенного существа. Только Всевышний мог создать такое гармоничное целое. Все в ней было наделено замечательной, настоящей красотой, воздушной, как сказочная греза. От нежного шарфика, похожего на крем-брюле, до чуть прищуренных глаз задумчивой мадонны и прелестных ямочек на щеках.

Фея ободряюще улыбнулась. Видимо, она привыкла к такой реакции мужчин и понимала, что творится в душе Гирша.

– Кто вас прислал? – спросила она совершенно обыденным тоном.

– Товарищ Петр. Ему нужны свежие яблоки.

– Понятно. Пойдемте.

Она плотно притворила дверь в комнату, из которой доносился мужской голос, и пошла по коридору. Гирш последовал за ней.

Нет, фея не шла, она плыла над полом, сонно-томными движениями передвигая ноги и чуть покачивая изумительно пропорциональным станом. Остановившись у высокой филенчатой двери, украшенной замысловатым багетом, она опустила точеные пальцы и на золоченую ручку и, повернувшись к Гиршу, спросила:

– Возьмете полный ранец?

– Да! – воскликнул Гирш. – Нам нужно много!

Фея распахнула дверь, ведущую в большую комнату, где на диванах, креслах и просто на полу сидели молодые люди кавказской внешности.

– Ираклий, – подозвала она одного из них, – отвесь посланцу товарища Петра свежих яблок.

Ираклий, плечистый, плохо выбритый парень, вскочил с пола и жестом указал Гиршу на стол в полукруглом эркере. Гирш оглянулся на фею, но той уже не было.

На столе стоял деревянный ящик, прикрытый фанерной крышкой. Ираклий отодвинул крышку и спросил:

– В ранец складывать?

– Конечно! Куда же еще.

Ираклий укладывал бомбы почти четверть часа. Делал он это с большой тщательностью и весьма осторожно. Лямки сильно натянулись, отдавливая Гиршу плечи. Защелкнув замок ранца, Ираклий предупредил:

– У вас за спиной два десятка бомб. Учите, они взрываются от удара. Смотрите под ноги и избегайте скользких мест. Упаси вас Бог упасть. Это будет последнее падение в вашей жизни.

Гирш рассчитывал увидеть фею, чтобы попрощаться. Увы, эти надежды не оправдались. Ираклий вежливо проводил до дверей и, крепко стиснув на прощание руку, пожелал удачи.

Ранец был так тяжел, что Гирш еле его тащил. Ему показалось, будто лямки могут оторваться, и он вцепился в них руками. В таком положении удерживать равновесие во время быстрой ходьбы по обледенелым тротуарам было непросто. Ход пришлось сбавить. Но сердце билось, словно во время бега.

До баррикады он добрался без приключений. Не доходя полквартала, свернул во двор, спустился в подвал и по расчищенным проходам через пять минут был уже возле дивана, на котором восседал товарищ Петр.

– Принес? – спросил тот напряженным голосом.

– Да!

– Сколько?

– Два десятка.

– Отлично! – вскричал товарищ Петр. – Начинаем раздачу.

Бомбы разошлись за пять минут. Гирш тоже протянул было руку, но товарищ Петр отрывисто приказал.

– Иди в дом, напейся чаю, приди в себя. Ты свое сделал.

В лавке кипел самовар, а возле него хлопотала Даша. Она не шла ни в какое сравнение с феей, предводительницей бомбистов, но ее милая, домашняя красота грела сердце и радовала взгляд, в то время как небесными чертами феи можно было только любоваться издали, как восхищаются произведениями искусства. Теперь он уже не понимал, чем пленила его фея, Даша вновь заполнила его сердце до краев, до упругого натяжения стенок.

– Хочешь чаю? – спросила она, вскинув на Гирша лучащиеся от радости глаза.

Он раскрыл рот, чтобы ответить, сказать несколько слов не о любви, а попросить стакан или один из бисквитов, красиво уложенных на блюде рядом с самоваром. Но не смог, горло перехватило. Счастьем было слышать ее голос, стоять рядом, вдыхать запах.

– Не говори, Гришенька, не говори ничего, – прошептала Даша. – Твои глаза уже все сказали. Ты тоже мне мил. Очень мил. Но не сейчас. Вот победит революция, тогда и поговорим о нас. Подождешь?

Изумленный Гирш молча закивал. Он не смел даже надеяться на такой поворот дела.

– Я молилась о тебе все это время, – прошептала Даша, мелко крестясь. – Чтобы не поскользнулся, чтобы жандармы не встретились, чтобы вернулся живой и невредимый. И Бог меня услышал!

Она выбежала из-за прилавка, обняла Гирша, прижалась всем телом и жадно впилась в его рот своими губами. Это был взрослый, умелый поцелуй. Гирш уже знал, как ведут себя опытные женщины, и обомлел от удивления. Значит, она такая же, как Настя?! Почему он не предположил этого раньше?! Сколько времени упущено!

Даша резко отпрянула и вернулась за прилавок.

– А теперь выпей чаю и поешь. Скоро у нас станет совсем жарко. Только сперва руки вымой, грязнуля!

Но не успел Гирш сделать несколько глотков, как с улицы послышались истошные вопли:

– Идут, идут, идут!

Он нахлобучил шапку и выскочил из лавки. За баррикадой было пусто, только один мужчина в перепачканном пальто с каракулевым воротником, в усыпанной известкой бараньей шапке оглядывался по сторонам. В руке он держал бомбу. Его простое курносое лицо выражало недоумение. При виде Гирша он заметно обрадовался.

– Куда все подевались?! – вскричал он. – Я до ветру во двор забежал, возвращаюсь – а тут никого!

У курносого был вид человека, внезапно оторванного от какого-то важного дела. Гирш не успел ответить, как грохнул ружейный залп, и пули застучали по баррикаде.

«Если угодят в бомбу, – подумал он, – всем конец!»

– Туда, – закричал Гирш, указывая на вход во двор через улицу. – Скорее туда!

Из двора можно было попасть в парадное, а оттуда спуститься в подвал, через который час назад Гирш вернулся с ранцем.

– Знаешь, куда они пошли? – спросил курносый.

Его отчаянные глаза жарко блестели, мокрый от волнения чуб выбился из-под шапки и прилип ко лбу.

– Да, знаю. Через подвал можно зайти в тыл солдатам.

– Так пошли! – вскричал курносый. – Вот. – Он поднял руку с бомбой. – Она уложит на месте с десяток. Только бросать надо умеючи – кинул и сразу на землю лицом вниз, а руками голову прикрывай. Осколки поверху пройдут.

В подвал вела лестница с выщербленными каменными ступенями. Гирш хорошо их помнил: поднимаясь по ним с ранцем за спиной, он держался обеими руками за стены и сильно перепачкался. Сейчас он нарочно пошел перед курносым, чтобы поддержать его, если тот поскользнется на выщерблинах.

До конца лестницы оставалось пара ступеней, когда сверху сильно грохнуло. Раз, другой, третий.

– Ребята уже воюют, а мы тут застряли, – заверещал курносый. – Давай быстрее, давай, давай!

Они ускорили шаг и почти бегом пронеслись через подвалы. В них остро воняло свежей мочой. Приглушенные разрывы бомб и треск ружейных залпов звучали не переставая. Выбравшись во двор, Гирш побежал к воротам и осторожно выглянул наружу.

Слева улица была усеяна телами погибших. Видимо, бой начался там. Между серыми шинелями виделись полушубки и ватники боевиков. Все было покрыто кровью и пеплом, усеяно обломками стекол. Справа, ближе к баррикаде, улицу перегораживала шеренга солдат, ведущих огонь. Вблизи стрельба напоминала звук, с которым палку тянут вдоль частого забора.

– Отойди, отойди, – зашептал в спину курносый. – Дай кинуть.

Гирш отошел, достал из кармана браунинг и снял с предохранителя. Вдвоем они выскочили на улицу. Гирш поднял пистолет, чтобы стрелять в спину солдатам, ведущим огонь по баррикаде, но не смог. Не смог просто так стрелять в живых людей.

Боевик поднял руку с бомбой, замахнулся, но тут из парадной соседнего дома выскочил офицер с двумя солдатами. Гирш не успел опомниться, как вокруг засвистели пули. Он начал стрелять в ответ. Все было игрушечное, ненастоящее, кроме белых от злобы глаз офицера. Курносый пошатнулся и начал падать. Бомба выпала из его рук, Гирш успел подхватить ее, перебросил в сторону офицера и упал, прикрыв руками голову.

Раздался оглушительный взрыв. В ушах зазвенело, дыхание сбилось, кровь, прилившая к лицу, застучала в висках. Гирш вскочил, держа перед собою пистолет. Он еле удерживал равновесие, улица плыла перед глазами. Стекла окон вылетели, на месте двери парадного зияла дыра. Офицера и солдат как ветром сдуло. Вместо них на снегу валялись рваные ошметки, обильно политые чем-то красным. Сильно воняло блевотиной.

Гирша чуть не стошнило. Шатаясь, он побежал обратно во двор.

На ступеньках в подвал правую ногу обдало жаром, словно к икре приложили горячую грелку. Боль пришла только перед дверью в лавку. Опустив глаза, Гирш увидел, что оставляет на снегу красные следы.

В лавке сидел на полу раненый боевик. Даша хлопотала, перевязывая ему голову. Увидев Гирша, она изменилась в лице.

– Гришенька, ты ранен!

– С чего ты взяла?

– У тебя же вся штанина от крови мокрая. Садись, перебинтую.

Морщась от боли, Гирш сел на табуретку. Даша ловко разрезала штанину, сменила горячую воду в тазике и омыла рану. Щипало невероятно, Гирш поначалу лишь щурился, но в конце концов не сдержал стона.

– Не мычи, не мычи, ничего у тебя нет! – воскликнула Даша. – Легкая царапина. Свадьбы ждать не нужно, заживет за несколько дней.

Промокнув рану чистым полотенцем, Даша стала накладывать повязку. Гирш млел от ее близости, от орехового запаха волос, от прикосновения пальчиков. Боль отступила, кипучее блаженство наполнило его тело, как шампанское наполняет фужер. Он готов был сидеть так целую вечность, но Даша вдруг распрямилась.

– Сейчас-сейчас, миленький, вот только бинт закончился. Потерпи минутку, я сбегаю домой, принесу.

– И патроны принеси, – крикнул ей в след раненый боевик, – тоже закончились.

Даша выбежала, и почти сразу за окном прогремел тяжелый удар, стекла посыпались на пол.

– Пушку подвезли, – зло бросил боевик. – Громят баррикаду. Патроны у тебя есть?

Гирш вытащил из кармана несколько обойм.

– Ты все равно не ходячий, отдай мне. Все, все отдавай. Даша еще принесет.

Он сунул обоймы в карман и выбежал из лавки. Через минуту грохнуло снова. С полок повалились бутылки, одна из них больно ударила Гирша по спине.

«Надо спрятаться, – подумал он. – Глупо покалечиться, а то и погибнуть от бакалейных товаров. Пока идет обстрел, Даша не выйдет на улицу, а когда она вернется, я мигом вылезу».

У стены стоял большой сундук, в котором хранили жестянки с чаем. Сейчас он был пуст, полные жестянки расставили по полкам, а пустые пошли на мишени для стрельбы.

Морщась от боли в ноги, Гирш залез в сундук и опустил крышку. Сквозь большую прорезь для скобы, на которой когда-то висел замок, проникали свет и воздух. Скобу вытащили и за бесполезностью выкинули, а замок, которым никто не пользовался, давным-давно потеряли.

Грохнуло в третий раз, по крышке забарабанили коробки, жестянки и бутылки.

«Хорошо, что я внутри», – подумал Гирш.

Ружейные выстрелы загремели совсем рядом, раздались грубые голоса, затопали сапоги. Сквозь прорезь Гирш увидел, как в лавку вошли солдаты, а затем полицейские в черных шинелях.

– А вот и я. И патроны тоже принесла, – раздался голос Даши. – А где… – Даша осеклась и смолкла, а Гирш от отчаяния чуть не взвыл и до крови прикусил губу.

– Кому вы, голубушка, несли патроны? Признавайтесь, – спросил кто-то сиплым басом.

– Не скажу.

– Что же вы, барышня, молодая, благородного вида, а бунтовщикам помогаете? Патроны носите. Это же преступление, государственная измена! Говорите, кто тут был.

– Не скажу!

– А нам и не надо. Сами разберемся. А вот тебя сейчас проучим, как следует.

Раздался истошный крик Даши, а затем стук упавшего на пол тела. Гирша затрясло, ох как он жалел, что отдал все патроны боевику. Без браунинга, раненый, как он мог помочь Даше? Сжав что было силы зубы, он прильнул к прорези и увидел прямо перед собой лежащую на полу Дашу.

Кровь застучала в висках, Гирш подогнул ноги, чтобы выскочить и зубами вцепиться в горло обидчикам, как крышка сундука скрипнула и прогнулась. Потом еще раз. Сверху уселись двое, сквозь прорезь он различал слева и справа голенища сапог и полы черных шинелей. Даша по-прежнему лежала на полу, но теперь Гирш увидел полицейского, наступившего сапогом ей на волосы.

– Бесплатное представление, – сказал один из сидящих на сундуке.

– Не подкачай, Трофимыч, – с усмешкой добавил второй.

Полицейский задрал полы черной шинели, уселся задом прямо на лицо Даши. Та захрипела, забилась, тело выгнулось дугой, руки дергали и рвали черную шинель, но голова, плотно прижатая к полу полицейской задницей, не могла освободиться. Полицейский шумно выпустил газы, раз, другой, третий. Комната наполнилась раскатами грубого смеха. Даша сначала хрипела, а потом начала жалобно пищать, как попавший в беду суслик.

– Ладно, отпусти девку, – сказал кто-то с сундука. – Думаю, надолго запомнит, чем пахнет свобода.

– Не свобода, а бунт, – поправил полицейский, поднимаясь с лица Даши.

– Пошли, хватит забавляться, – приказал второй голос. – Работы полно.

Заскрипела крышка сундука, загрохотали шаги, хлопнула входная дверь. Гирш осторожно приподнял крышку. В лавке было пусто, только Даша содрогалась на полу в беззвучных рыданиях, Гриш выпрыгнул из сундука и стал поднимать ее на ноги.

– Пойдем, Дашенька, я отведу тебя домой. Пойдем, милая.

Даша бессильно повисла у него на плече. Правая половина ее личика опухла и покраснела, то ли от удара, то ли от грубого сукна, обтягивавшего задницу полицейского.

Улицу усеивали обломки баррикады. Снаряды буквально разнесли ее на куски. Солдат не было видно, они ушли дальше по Тверской. Полицейские тоже исчезли. На мостовой валялись тела боевиков.

Возле двери в квартиру Сапроновых сидела на тротуаре мертвая Настя. Спиной она прислонилась к стене дома, а голова свесилась на грудь. Обеими руками она сжимала разорванный живот, из которого торчало что-то белое и коричневое, похожее на колбасу. Ветерок шевелил Настины волосы, снег вокруг был алым.

Даша затряслась словно в припадке падучей.

– М-м-м, – замычала она, указывая рукой на разорванный живот Насти.

Гирш обхватил ее за талию и потащил в квартиру. Дверь открыли не сразу, пришлось крепко постучать. Увидев Дашу, Макарий Ефимович остолбенел:

– Доченька, что с тобой, что случилось?

– Заберите меня из хлева! – вскричала Даша, бросаясь к отцу. – Зачем вы заперли меня вместе со свиньями? Они смердят, они постоянно гадят. Я не могу больше выносить этот запах!

Где-то неподалеку грохнул пушечный выстрел. За ним еще один.

– Заходи, заходи скорее! – закричал Гиршу Макарий Ефимович.

Гирш переступил порог и плотно затворил за собой дверь.