Лето перевалило за середину, вечера стали наливаться сырой прохладой. Под тополем снова выросла лужа, исчезнувшая еще в мае.

Бестужевские курсы закрылись на каникулы, и Даша проводила в лавке куда больше времени, чем обычно. Исподтишка, вполглаза Гирш успел ее хорошенько рассмотреть и сравнить с Настей.

Сравнение было явно не пользу кухарки. Если от жаркого тела Насти исходила волна почти физически ощутимой чувственности, Даша была практически бестелесна, воздушна и неуловима. Она походила на дуновение ветерка, на сладкий шепот листьев, на перистые облака высоко в голубом небе. Гирш пытался представить ее обнаженной, сидящей на кровати с полотенцем в руках, и не мог.

– Но ведь она такая же, как и все другие, – говорил он себе. – Придет время, и ей придется отирать пот с разгоряченного любовью тела. Или не придется? Возможно, утонченные интеллигентные женщины делают это по-другому?

Он отворачивался, живая Даша мешала ему представить ее на краю кровати. Но, даже отвернувшись, он не мог ничего поделать с собственным воображением. Оно категорически отказывалось соединить Дашу даже с малейшим намеком на чувственность.

В середине августа, передавая Гиршу очередной роман, Даша спросила:

– Григорий, вы говорили, что хотите услышать английскую речь. Не передумали?

– Нет, что вы! Но только англичане в нашу лавку не заходят и на улицах тоже не попадаются.

– У вас есть удивительная возможность прослушать курс английского языка в университете.

– У меня? – Гирш чуть не раскрыл рот от удивления. Хотя, судя по смешинкам, мелькнувшим в глазах Даши, он все-таки его немного открыл.

– Да-да, у вас! – Даша отложила в сторону учетную книгу, в которой проверяла записи, сделанные отцом, и подошла к Гиршу. От нее едва уловимо пахло полевыми цветами.

– У вас, у кого же еще!

– Но как?

– Один из моих товарищей, Паша Хвалынский, студент Московского университета, уехал на каникулы к родителям в имение под Костромой. Недавно мы получили от него весточку. Отец тяжело болеет, дела в имении расстроены. Он вынужден пропустить осенний семестр, чтобы привести в порядок хозяйство и поухаживать за родителями. За курс он уже заплатил и предлагает, чтобы кто-нибудь воспользовался его правом на учебу.

– Я, в университет… – Гирш с трудом подбирал слова. – Но кто меня туда пустит? И я же не знаю там ничего.

– Это как раз не сложно, – улыбнулась Даша. – Паша Хвалынский живет вместе с Колей Каратаевым. Паша, как чувствовал, не стал брать с собой студенческий билет. И форменную тужурку оставил. Пойдете с Колей в тужурке Паши с его билетом. Коля все объяснит студентам, вряд ли кто донесет начальству. Только вот, – Даша окинула Гирш оценивающим взглядом, – вряд ли его одежда вам подойдет. Паша высокий, плечистый, в его тужурку двое таких, как вы, уместится.

– Так что же делать? – разочарованно произнес Гирш.

– А хочется посидеть на лекциях?

– Очень!

– Придумаем что-нибудь. Время еще есть.

На том разговор и закончился. Словно сказка прошлась по лавке колониальных товаров, диковинная заморская птица взмахнула синим крылом, ослепила и тут же исчезла.

В следующие два дня Даша, будто нарочно, не произнесла ни слова об университете, а Гирш не решался завести разговор.

«Может, она пошутила, – думал он, – или, увидев, какой я мямля и пентюх, передумала».

Чем больше он думал о лекциях, тем больше ему хотелось на них попасть. Даша была права, говоря про удивительную возможность. Каким еще образом полунищий приказчик мог оказаться в университете?

Чтобы как-то успокоить снедавшее его нетерпение, Гирш взялся за учебник по английской грамматике, полученный от той же Даши. После прочитанных романов он легко понимал буквальный смысл большинства фраз, а словарный запас стал таким, что незнакомых выражений практически не осталось. Но общее значение грамматических правил от него ускользало, требовались объяснения.

На третий день с утра в лавку зашел покупатель, молодой человек с продолговатым лицом, на котором выделялись ярко-красные губы. Глаза у него были живые, быстрые, но держался он спокойно, даже равнодушно. Обежав глазами полки с товарами, он собрался что-то спросить, но тут к нему подошел Коська.

– Можем предложить отличное вино, португальское мадера, – услужливо произнес он, начав, как водится, со спиртного. – Или вот позавчера поступило шотландское виски.

– Мадера, милейший, португальская, – слегка поморщившись, поправил Коську покупатель. – А вот виски – шотландский.

– Но ведь и виски, и вино – среднего рода, – возразил Гирш, в голове которого крутилась метель английской грамматики.

– Это верно, – ответил покупатель более уважительным тоном. – Но прилагательное идет вслед за маркой вина, а она на русском языке женского рода. Поэтому правильно – португальская мадера. Виски на его родном языке среднего рода, тут вы правы. – Он щедро улыбнулся Гиршу, – но на русском принято, что виски – мужского. Почему – не спрашивайте, так исторически сложилось. Просто говорите в дальнейшем – шотландский виски.

– Спасибо, – сказал Гирш.

Покупатель говорил с такой уверенностью, что у него даже не возникло сомнений в правоте его слов.

– Может быть, пряностями интересуетесь? – продолжил Коська. – Или кофе? Есть совсем свежее.

– Кофе свежий, – снова поморщился незнакомец. – Что же касается пряностей, подскажите, любезный, как я могу увидеть Дарью Сапронову?

– Вы ошиблись дверью, – нашелся Коська. – Вход в квартиру Сапроновых – это первая дверь слева, а здесь их лавка.

– Благодарю. – Незнакомец едва заметно склонил голову в поклоне и вышел.

– Как я сразу не сообразил! – вскричал Коська. – Это же студент из Дашиных друзей.

– С чего ты взял? – удивился Гирш.

– Фуражку его видел?

– Видел, и что? Хорошая фуражка, справная.

– Не туда смотришь! Голубой околыш без кокарды, такие студенты носят.

– Откуда мне знать, – пожал плечами Гирш. – У нас в Бирзуле таких сроду не водилось.

– Я и говорю – деревня, – засмеялся Коська.

Студент и Даша вошли в лавку через четверть часа.

– Давайте я вас познакомлю, – сказала она Гиршу и студенту. – Это Николай Каратаев, мой товарищ, я о нем вам рассказывала. А это Григорий Херсонский, который хочет изучать английский язык.

– А мы уже познакомились, – студент протянул руку Гиршу. – Очень рад вас видеть. Павел Хвалынский. Пойдемте-ка домой, проверим ваш гардероб.

Гирш улыбнулся и протянул в ответ руку.

Даша оказалась права, в одежду Павла могли уместиться два с половиной Гирша. На следующий день он вместе с Коськой отправился на Хитровку покупать форменную тужурку, фуражку и шинель.

Они шли по улице, уставленной облупившимися каменными домами. Улица убегала вниз, и Гиршу казалось, будто он с каждым шагом приближается ко дну нищеты и несчастья. Таких лохмотьев, таких несчастных глаз у чумазых детей и растрепанных женщин ему еще не доводилось встречать. Вдоль улицы сидели торговки, предлагавшие дурно пахнущую снедь. В железных ящиках над жаровнями булькала, источая зловоние, протухшая колбаса.

– Смотри в оба, – предупредил Коська, – тут полно жуликов. Один тебя толкает, словно невзначай, а другой, пока ты в себя приходишь, очищает карманы.

Улица приблизилась к Яузе и, резко оборвавшись, вдруг закончилась большой площадью, окруженной обшарпанными домами. Несмотря на простор, в воздухе висел смрад немытых человеческих тел, прелых портянок, махорочного дыма.

– Никому не отвечай и ни с кем не заговаривай, – предупредил Коська. – Тут полно хитрованцев, скажешь им слово, потом не отвяжешься.

– Зачем мы сюда пришли, коли так опасно?

– То, что в приличном месте стоит рубль, на Хитровом рынке можно взять за пятиалтынный.

– А почему так дешево?

– Тут скупают все что попало. Ворованное, пропитое, взятое с убитых. Пьяницы снимают с себя одежду и продают барышникам, меняют сапоги на лапти, костюм на обноски.

– Да разве можно такое покупать? – вскричал Гирш.

– Мир не переделать, – ответил Коска. – Не купишь ты, купит кто-нибудь другой. Сколько раз гоняла полиция Хитровку, да без толку. Как была, так и стоит. И дальше будет стоять, с нами или без нас. Не глупи, Гришка, давай искать то, что тебе нужно.

– Неужели в этой вони отыщется приличная студенческая форма, да еще по плечу мне?

– На Хитровке можно отыскать черта в ступе, не то что форму. Все зависит от твоего счастья, дружок. Сейчас мы его и попытаем.

Дорогу им заступила уличная торговка – рябая баба с проваленным носом.

– Лапшицы, кавалеры! А горячая, а жирная! Во рту тает!

От ее грязной одежды пахнуло прогорклым салом. Гирш отшатнулся, а Коська презрительно бросил:

– На кой ляд нам твоя лапшица? Сама жри эти объедки.

Он ускорил шаг и обогнул торговку, Гирш поспешил за ним.

– А нелюбезные какие! – крикнула им вслед торговка. – Аппетит нагуляете, вертайтесь, накормлю.

Коська брезгливо передернул плечами.

– Тут есть нельзя, – пояснил он. – Все прогорклое, непромытое, зловонное. Понос или рвота обеспечены.

– Как же они это едят? – удивился Гирш, показывая на оборванца, которому другая торговка выкладывала кусок щековины прямо на грязную ладонь.

– Едят и мрут. Тут каждое утро покойников собирают на телегу и прямиком на Филевское кладбище. Ладно, не обращай внимания, давай проверим твою удачу.

Гирш оказался счастливым. Спустя три четвери часа они возвращались по той же улице с перекинутыми через руки обновками. Правда, их надо было хорошенько постирать, заштопать и выгладить, но это, как заметил Коська, уже мелочи.

– Настюха тебе все устроит за копейки и в лучшем виде.

– Да-да, так и сделаю, – ответил Гирш.

Меньше всего на свете ему хотелось обращаться к Насте, создавать новые связывающие их ниточки. Он боялся, чтобы уже создавшиеся не превратились в веревки, обрезать которые он не сможет.

Но выхода не было. И вышло именно то, чего он опасался. Денег за стирку, штопку и глажку Настя не взяла, а плату потребовала вечером.

– Люб ты мне, Гришенька, ох как люб, – прошептала она после расчета. – Уж и не знаю, что с собой делать.

Гирш затаился. Настя поняла его молчание и рассмеялась.

– Испугался, да? Не бойся, глупенький, кого люблю, того не обижу!

Слово было произнесено. Гирш сделал вид, будто не расслышал, но встревожился еще больше. Увы, он не знал, как дружески распрощаться с Настей. Ему не хотелось ее обижать: она была добра к нему, многому научила и принесла немало удовольствия. Наверное, существовали способы разрыва любовной связи без слез и обид, но он о таком никогда не слышал и нигде не читал, а посоветоваться было не с кем. И Гирш постарался отодвинуть в сторону беспокойные мысли, втайне надеясь, что все устроится само собой.

Через два дня ранним утром за ним зашел Каратаев.

– Хорош! – воскликнул он, разглядывая Гирша, облаченного в студенческую тужурку и форменную фуражку. – А поворотись-ка, сынку!

Гирш послушно повернулся.

– Ни дать ни взять настоящий студиозус! Вот, бери студенческий билет. Больше ты не Гриша Херсонский, а студент Московского университета Павел Хвалынский. Для друзей просто Паша. Понял?

– Понял! – воскликнул Гирш.

– А меня зовут Никки, тоже, разумеется, для друзей. Усвоил?

– Усвоил, Никки!

– Тогда в путь, Паша. До Моховой идти полчаса, по дороге я тебе кое-что расскажу. Кстати, носовой платок у тебя есть?

– Носовой платок? – удивился Гирш. – Для чего? Сморкаться?

Вопрос застал его врасплох. В Бирзуле платки сроду не водились, да и в Москве все его знакомые пользовались для нужной цели двумя пальцами.

– Платок – это как пароль, – улыбнулся Никки. – Промокнуть пот, отереть губы, если приспичит, то и высморкаться. Но главное – показать, что он у тебя есть. На, возьми пока один из моих.

Гирш взял платок, сунул в карман и тут же забыл о нем.

По дороге говорилось плохо, на улице стоял несмолкаемый шум. Дребезжали извозчичьи пролетки, грохотали по булыжнику мостовой ломовые телеги, каждый ехал как хотел, не признавая ни левой, ни правой стороны. Экипажи ударялись один о другой, сцеплялись, возчики орали друг на друга, лошади мочились на мостовую, и по желобку вдоль тротуара текли желтые зловонные ручейки.

Но Каратаева все это не смущало, он говорил громко, воодушевленно, подтверждая свои слова резкими взмахами рук.

– Наш университет не просто место получения знаний, это… это… это, брат, кузница новой России, колыбель свободы и равенства, основанных на любви к Отечеству. Да знаешь ли ты, что такое любовь?! – вскричал Каратаев, хватая Гирша за рукав.

– Нет, – признался тот. – Я много думаю об этом, но не могу сообразить.

Гирш обрадовался, предположив, что Никки поможет разобраться в его отношениях с Настей. Но студента понесло совсем в другую сторону.

– Все мы знаем слова Евангелия: «Любите друг друга как самих себя». Об этой любви идет речь? Но где ты видел людских особей, выполняющих сие повеление?

Гирш пожал плечами.

– А может, любовь – это семейное понятие? Привычка и обязанности. Страж, лежащий у порога, охраняющий семейный очаг? Нет, скучно!

Никки остановился и картинно воздел руки к небу.

– Любовь к Богу? Это чувство можно уверенно поделить на две составляющие: страх перед адом и желание попасть в рай. Нет, любовью сей конгломерат может назвать только глухой слепец!

Что же остается? Любовь к науке, искусству? Она зиждется на желании прослыть ученым, стать живописцем или музыкантом. Хорошо зарабатывать, наслаждаться женским вниманием и уважением мужчин. Сколько здесь личного, мелкого, замешанного на затхлой похоти и честолюбии низкого пошиба! Где же оно, великое очищающее чувство, где аристотелевский катарсис? В чем же заключаются основные идеи жизни?

Гирш не понимал половины слов, но слушать Никки и наблюдать за его ужимками было интересно.

– Спросим прямо – что есть любовь к отечеству? – вскричал Никки. – Приязнь к грунтовым породам, образующим его основу? Или к зеленым насаждениям, произрастающим на этой основе? Нет, опираясь на законы логики, приходится признать, что любовь к отечеству есть любовь к проживающим в нем людям и стремление к совершенствованию этих людей!

Гиршу рассуждения Каратаева казались запутанными и малодоказательными, но студент был так увлечен, так тепло смотрел на Гирша и столь артистически жестикулировал, что устоять перед магией его обаяния было невозможно.

– Такая любовь, – продолжал между тем Никки, – выше всякого разума, она сама источник разума, она основа реальности и единственный творец жизни и времени. Надеюсь, ты понимаешь, Паша, что этим самым я формулирую учение о бытии, о жизни и блаженстве?!

Гирш растерянно улыбнулся. Никки улыбнулся в ответ.

– Заговорил тебя, бедолагу. Ну ничего, ничего, это с непривычки, через семестр все встанет на свои места. А сегодня ты увидишь удивительного доцента. Красницкий читает английскую грамматику как курс философии жизни. Уверен, тебе понравится.

Внезапно дома разбежались по сторонам, улица резко расширилась, словно вдохнув воздуха. Разночинные дома превратились в роскошные особняки. Солнце играло в дочиста отмытых стеклах огромных окон. Откуда-то сладко несло ароматом утренних булочек. Во время своих хождений по Москве Гирш иногда забредал в эту часть города, но чувствовал себя неуютно и сразу сбегал в привычную сутолоку переулков.

– Россия ждет нас, – негромко произнес Никки. – Родина призывает тех, кто сердцем слышит ее призыв.

Он взял Гирша за руку.

– Помнишь, что сказал поэт?

Гриша, ты готов идти с нами?

У Гирша защипало в носу. И от неожиданной дружеской близости, и от того, что Николай назвал его Гришей, и от того, что наконец он кому-то нужен, и нужен не просто так, а для большого, важного дела. И он будет делать его вместе с Каратаевым, вместе с Дашей!

Вместо ответа Гирш крепко сжал руку Каратаева.

– Ну вот и отлично! – воскликнул тот. – По вечерам мы собираемся дружеской компанией в Палашевском переулке, в доме рядом с банями, говорим, спорим, смеемся. Приходи обязательно! В новой свободной России будет место для всех!

При входе в университет никто не спросил у Гирша, кто он такой, никто не проверил документы. Никки проводил его до аудитории.

– Первой парой сегодня грамматика Красницкого. Потом пара по общему языкознанию и пара по латыни. Все, кроме Красницкого, тоска смертная. Советую конспектировать его лекцию, а дома повторять. Тогда будет толк.

– Спасибо Никки. Вот только…

– Что? Спрашивай, не стесняйся.

– Что такое пара?

Каратаев расхохотался. Смеялся он сочно, громко, заразительно. Несколько студентов, стоявших неподалеку, обернулись на его смех и невольно заулыбались. Отсмеявшись, Никки взялся за объяснение:

– Ожидал любого вопроса, кроме этого. Хотя, если подумать, он самый напрашивающийся. А ответ прост: пара – это две лекции по сорок пять минут с десятиминутным перерывом. Ладно, иди подыщи себе место в аудитории. Как правило, где садятся в первый раз, там и продолжают сидеть. Нижние ряды заняты, даже не пытайся там найти место. Сразу иди на галерку, повыше. Честно говоря, оттуда и видно лучше, и куда спокойнее. Можно при желании заниматься своими делами.

Гирш крепко пожал протянутую руку и по совету Каратаева сразу забрался на верхотуру. Уселся поудобнее, пристроил тетрадь и несколько до остра очиненных карандашей. Никаких своих дел у него не намечалось, самым что ни на есть своим была лекция, которую он пришел слушать.

Несколько раз он ловил удивленные и даже настороженные взгляды. Видимо, не все студенты разделяли прекраснодушие Каратаева, неприязнь к новичку – обычное, хорошо знакомое Гиршу отношение – не миновала и университетскую аудиторию.

Красницкий внешне ему не показался. Среднего роста, сутуловатый, с крупными, но выразительными чертами лица, большими задумчивыми глазами. Одет он был скромно, держался просто и спокойно, но Гиршу почему-то казалось, что под оболочкой внешнего спокойствия клокочет неукротимая натура, жадно рвущаяся наружу и сдерживаемая лишь воспитанием и силой воли.

Но вот он поднялся на кафедру, заговорил и первой же фразой покорил Гирша.

– Грамматика похожа на мудрость жизни, – произнес Красницкий низким, чуть хрипловатым голосом. – И та и другая основаны на логике, и той и другой человеку свойственно пренебрегать.

Красницкий говорил медленно, и Гирш записывал все подряд. Он и представить себе не мог, что о скучных правилах грамматики можно говорить как о самом интересном в мире деле. К середине лекции Гирш полностью поверил Красницкому, а к ее завершению стал его горячим поклонником.

Прозвенел звонок. Лектор вышел из аудитории, студенты потянулись вслед за ним, а Гирш остался перечитывать записи.

«До сих пор я брел через английский язык, ориентируясь на ощупь, будто слепой через лес, – думал он. – А теперь словно глаза открылись. До чего же все красиво, ясно и четко».

– Эй, а на каком языке ты пишешь? – раздался над ухом голос.

Гирш поднял глаза и увидел рядом с собой студента с лицом, выражавшим крайнее удивление. Высокий, топорной работы парень, с приоткрытым большим ртом и большим лицом, недоуменно уставился на тетрадь, в которой Гирш записал на идиш лекции по английской грамматике.

– Это язык, который я сам придумал, – не моргнув глазом, соврал он. – И до сих пор никто на свете не смог прочитать, что я пишу.

Тут он был полностью прав, разобрать его каракули не смог бы даже прекрасно знающий идиш человек.

– А мне кажется, я уже видел где-то похожие буквы.

– Если кажется – перекрестись, – ответил Гирш любимым Коськиным выражением и захлопнул тетрадь.

После завершения второй лекции Гирш вышел из аудитории полупьяным. Голова была переполнена сладчайшим воздухом английской грамматики, а грудь высоко вздымалась от пережитого волнения.

В аудиторию он уже не вернулся. Пошел бродить вдоль Москвы-реки, вдыхая пахнущий рыбой ветерок и вспоминая ту или иную фразу Красницкого. Иногда он доставал тетрадь, пробегал глазами страницу-другую и снова бережно прятал на груди.

Раскрывшиеся глаза по-новому глядели не только на страницы английских книг, но и на все вокруг. Палило косматое от жара солнце, блестели купола церквей, город цветным, комковатым, вздыбленным скопищем домов стлался насколько хватало глаз, и это было так прекрасно, так удивительно и неповторимо, что Гирш то и дело утирал слезы умиления.

Вечером он отправился в Палашевский переулок. Окна в обшарпанном двухэтажном доме без палисадника были открыты настежь, из них несся шум возбужденных голосов. Дверь оказалась незапертой, Гирш вошел в большую комнату и остановился на пороге. Вокруг длинного стола, покрытого простой скатертью, в вольных позах расположились на дешевых стульях человек пятнадцать студентов. Кто в форменной тужурке нараспашку, кто в рубашке с расстегнутым воротом.

Угощение выглядело более чем скромным: большой самовар пыхтел посреди стола, а на тарелках лежали горки сухарей. Ни розеток с вареньем, ни нарезанных ломтиками лимонов; на скатерти были беспорядочно расставлены только стаканы с чаем, две дешевые фаянсовые сахарницы с кусками крупно наколотого рафинада и поднос с ложечками.

– А вот и наш новый товарищ! – Никки вскочил с подоконника и, подойдя, дружески протянул руку. – Знакомьтесь, Григорий Херсонский, почитатель английского языка и литературы.

Все приветственно зашумели. Спустя несколько минут Гирш сидел у стола, прихлебывал горячий чай, смотрел во все глаза и слушал во все уши.

Спорящие делились на две группы. От имени первой говорил студент в длинной, похожей на кафтан тужурке. Его редкие, льняного цвета волосы были взъерошены, серые глаза горели, лицо шло красными пятнами.

– Истинная цель жизни, – говорил он, размахивая в такт узкой ладонью, – и предмет подлинной любви – это Бог. Любовью я именую не пошлое физиологическое вожделение к самке, а пылающую, точно угли, страсть к совершенству, именуемому Богом.

Долгополый откашлялся, отер тыльной стороной ладони губы и продолжил:

– Это вовсе не тот Бог, которому молятся в наших храмах, и не тот, который требует, чтобы перед ним унижались, падая на колени. Это вовсе не грозный судия, в горних высях судящий живых и мертвых. Нет, это святой дух, живущий в каждом из нас, дух, который возвышается с возвышением человека; дух, возвестивший устами пророков мудрые слова священных книг, дух, вдохновляющий поэтов! «Певцы и музыканты – все мои источники в Тебе», – сказал царь Давид. Вот в такого Бога мы верим, такому кланяемся без унижения, такого призываем открыться миру!

Ему отвечал высокий, стройный парень с бледным лицом, одетый в щеголеватую рубашку, с искрящимися бриллиантовыми запонками. Он стоял, опираясь на спинку стула, и говорил, отчетливо произнося каждое слово:

– Отвлеченный идеализм, отвлеченная любовь и проза бытия – совершенно несовместные понятия. Идеальный дух не знает ни жизни, ни самого себя. И смысл жизни, и тайну любви, и смысл действия можно понять только через саму жизнь, через опыт любви и через испытание действием. Только совершенно отказавшись от трансцендентных рассуждений, душой и телом погрузившись в практическую толщу бытия, можно что-то понять в себе и в мире.

– Я против слепого поклонения действительности! – возражал долгополый. – Но человечество – это Бог, заключенный в материи. Его жизнь – стремление к свободе, к соединению с целым. Выражения его жизни – любовь, основной элемент вечного!

– Понять и полюбить действительность – вот назначение человека, – толковал щеголь. – Все, что разумно, то благо и прекрасно, а разумна лишь существующая действительность.

Гирш чувствовал себя круглым дураком. Он не понимал, о чем идет спор и почему ответы на возражения каждый раз уклоняются в сторону. Спустя пять минут ему стало скучно, и он принялся рассматривать студентов. Его внимание привлек смуглый, как цыган, человек, сидевший на подоконнике.

Он курил, жадно затягиваясь, пепельница рядом с ним была переполнена окурками. Его узкое худое лицо напоминало иллюстрации к английским романам о средневековых рыцарях. Рыцарей изображали томными, с сумрачными, суровыми глазами. Судя по чуть презрительной улыбке, кривившей тонкие, бескровные губы, цыгану тоже не нравились эти речи. Но он молчал, то и дело поправляя валящийся на лоб черный чуб.

Справа от него на подоконнике поблескивал тонкий стакан в серебряном подстаканнике. Между жадными затяжками цыган отхлебывал из стакана, делая это нарочито по-мужицки, но хлюпая куда больше, чем следовало бы.

– Счастье не в мираже, не в отвлеченном сне, а в живой действительности, – продолжал щеголь. – Бунтовать против реальности, топча в себе источник жизни, – преступление. Примирение с действительностью во всех отношениях и во всех сферах есть великая задача нашего времени!

– Любовь к Богу в ее всеобъемлющем смысле – вот и основа жизни, и ее главная задача, – отвечал ему длиннополый. – Главная тайна жизни – это любовь. Жизнь и есть любовь. Вечные законы ее и вечное их исполнение – разум и воля!

Гирш почувствовал, что теряет самообладание. Речи студентов казались ему потоком плохо связанных между собою слов. Его ум, воспитанный на логике Талмуда и острых, словно бритва, доводах комментаторов, отказывался воспринимать водный плеск этих странных рассуждений.

Он чувствовал себя обманутым. Гирш так много ждал от встречи со студентами, столько успел нафантазировать о благородных сердцах, высоких помыслах и чистом стремлении к знанию, что эта бессмысленная, как ему казалось, дискуссия вызывала лишь раздражение и досаду.

Он встал и перешел в угол комнаты, стараясь спрятаться в тени и опасаясь, как бы лицо не выдало переполнявшие его чувства. Увы, он сразу же поймал на себе оценивающий взгляд темных и ясных глаз. Гирш чуть встревожился, но вдруг глаза цыгана вспыхнули, словно две маленькие молнии, а на губах заиграла легкая, таинственная улыбка. Он заговорщицки подмигнул Гиршу и отвернулся.

– В человеке жизнь осознала себя отдельно, – витийствовал между тем щеголь. – Человек – центр жизни в миниатюре. Разум, воля, чувство – три направления человеческого бытия, которые он переносит в жизнь всеобщую.

– Брось, брось, – почему-то засмеялся длиннополый. – Сейчас я извлеку из своего запаса трансцендентальностей и логических кунштюков такие доказательства, которые потрясут даже твою страшную действительность с ее железными зубами.

Только оказавшись на улице, Гирш понял, как сильно накурили в комнате. Ему было откровенно скучно.

«Наверное, я не все понимаю, – сказал он себе. – Возможно, в этом споре кроются глубокие, но пока неведомые мне истины. Надо походить, послушать…»

И он медленно пошел вдоль переулка, вороша ногами опавшие листья и возвращаясь мыслями к словам студентов. Но чем больше он размышлял, тем меньше находил хоть какой-либо толк.

Переулок внезапно закончился, и Гирш оказался перед мерцающей водной гладью.

«Это Патриаршие пруды», – сообразил он. Коська рассказывал ему о них, но Гиршу еще не выпадало оказаться рядом.

Над черной водой, покрытой желтыми пятнами листьев, плавал редкий туман. Окна домов оранжево светились, белый месяц холодно висел на темнеющем небе. Гирш глубоко вдохнул свежий запах воды, улыбнулся и пошел домой, предвкушая свидание с тщательно записанной лекцией Красницкого.

Утром он чуть не вприпрыжку отправился в университет. Его очень интересовало, что расскажет лектор на втором занятии. И Красницкий не подвел. Каждое его слово было Гиршу понятно, каждая фраза логична, каждая мысль сформулирована и закончена. Контраст со вчерашней студенческой беседой был разительным.

«Послушай, – сказал сам себе Гирш. – Но это же правильно и понятно! Красницкий профессор, а ребята, которых я вчера слушал, – начинающие студенты. То, что они уже на втором или третьем курсе, роли не играет, далеко продвинуться им не удалось. И пока студенты просто оттачивают друг на друге мысли и нащупывают взгляды, подобно тому, как борцы перед поединком упражняются с помощниками».

Слушая Красницкого, Гирш осторожно оглядывался по сторонам, опасаясь натолкнуться, как вчера, на неприязненные взгляды. Но на него никто не смотрел. Вообще никак и ни разу. У Гирша возникло ощущение, что это делалось намеренно, словно его просто не хотели замечать.

«Вот и хорошо, – подумал он. – Мне же спокойнее».

Но какое-то нервное напряжение все-таки витало в аудитории. В перерыве Гирш искал Каратаева, единственного близкого ему человека в этой чужой среде, но не нашел. Поэтому сразу после завершения лекции он сбежал вниз по ступенькам амфитеатра аудитории и первым оказался за дверью.

«Всего за две пары Красницкий вывел меня на дорогу, – думал Гирш, спеша в лавку. – Теперь я знаю, куда и как идти. А ведь это только начало курса! Что же будет дальше?»

Он не удержался и потер от предвкушения руки. Гирш хотел поработать до обеда, потом полистать сегодняшние записи, а вечером крепко посидеть над учебником английской грамматики, который принесла Даша. Жизнь становилась интересной, а будущее – заманчивым.

Коська удивился, когда Гирш вошел в лавку.

– Чего явился? Даша сказала, что тебя неделю не будет.

– Как не будет? А работа?

– Так хозяин отпуск тебе дал. По ее просьбе.

Коська подмигнул Гиршу и улыбнулся.

– Ну, кто слаще, Настя или Даша?

– Да что ты такое несешь! – возмутился Гирш. – При чем тут Даша?

– При том же, что и Настя. Ну не красней, не красней, ишь как вспыхнул! Признайся, ты ее уже целовал?

– Кого целовал? – задохнулся Гирш.

– Кого-кого! Дашу разумеется. Про Настю можешь не рассказывать, когда она по ночам от тебя уходит, лестница так скрипит, что мертвый проснется.

Гирш замер, не зная, что сказать.

– Везет же тебе, тихоня, – продолжил Коська. – С виду скромный, молчун застенчивый, а бабы на тебя так и вешаются. Почему ко мне никто так не льнет? Признавайся, чем у тебя причинное место намазано?

Гирш возмущенно замахал руками и под Коськин хохот выбежал на улицу. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем он смог взять себя в руки и вернуться в лавку.

– Послушай, Коська, – сказал он, стараясь держаться как можно спокойнее. – Раз у меня отпуск, я пойду к себе заниматься. Надо конспект разобрать и грамматикой заняться.

– Иди-иди, – добродушно ответил Коська. – И не сердись, я же тебя по зависти подкусываю. Не поверишь, сколько лет о хорошей бабе мечтаю, а кроме продажных девок ни одна к себе не подпустила. А ты вона как… эх!

Поднявшись в комнату, Гирш прилег на несколько минут отдохнуть пред учебой. Когда он открыл глаза, комнату уже наполняли фиолетовые тени вечера. Ополоснув лицо под рукомойником, он уселся за конспект, проглотил лекцию за полчаса и перешел к учебнику. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Гирш разбирал, как построения Красницкого подтверждаются примерами из учебника, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение.

О пропущенной встрече в Палашевском переулке он вспомнил глубокой ночью. Вначале пожалел, что не пошел, но, вспомнив сладость пережитых минут, махнул рукой.

«Пойду завтра», – решил Гирш.

Утром, переполненный предвкушением, он, точно влюбленный на свидание, спешил на встречу с Красницким. Ленивое осеннее солнце заливало улицы розовым угасающим теплом.

Никки встретил его за три квартала до университета. Протянул руку в знак приветствия, крепко сжал и не отпустил. Гирш поневоле остановился.

– Ты уж извини, – глухо пробормотал Каратаев, – но в университет тебе нельзя.

– Почему? – оторопел Гирш.

– Какая-то сволочь донесла! Вчера нагрянули с проверкой, да ты, к счастью, рано ушел. А сегодня они с утра ждут.

Вид его был мрачен. Глаза горели, а лоб, несмотря на прохладное утро, покрывала испарина.

Гирш стоял, не в силах вымолвить ни слова. Картинка счастливого мира, которую он нарисовал в воображении, померкла за одно мгновение. Его снова ждали прилавок, привередливые покупатели и разговоры с Коськой.

Никки понял, что творится в его душе.

– Не держи зла на всех из-за одного негодяя. Я попрошу, тебе будут передавать конспекты. А вечером обязательно приходи в Палашевский. Цыган тебя вчера спрашивал, а я не знал, что ответить.

Гирш кивнул, повернулся и побрел обратно в лавку.

День прошел ни шатко ни валко. Накатанный ход знакомых дел позволял прятать тревожные мысли в прогретый теплом привычки темный полог рутины. Думать о случившемся было больно. Печаль то и дело мягко прикасалась к сердцу и сжимала горло.

К обеду Гирш пришел в себя. Сославшись на расстройство желудка, он не пошел на трапезу к Макарию Ефимовичу и, оставшись в пустой лавке, принялся рассуждать.

«Почему ты горюешь? – спросил он себя. – Ведь ничего не случилось. Тебе казалось, будто университет – это светлый храм знаний, а студенты – его жрецы. На самом деле они обыкновенные люди, такие же ничтожные, как пришлые в Бирзуле. И вести себя с ними нужно точно так же. Носить с собой нож и бить безо всякой жалости».

Он тяжело вздохнул и принялся мерить шагами лавку.

«Так интересно было слушать Красницкого! Разве можно сравнить чужой конспект с живой лекцией?! Эх! И мечты жаль. Впрочем… – Он замер от пришедшей ему в голову мысли. – А ты ведь вор. Хотел присвоить чужое, не полагающееся тебе по праву. Украсть то есть. А украсть не вышло, поймали за руку. Вот и вся история, дружок. Твоя печаль – попросту огорчение карманника, которому не дали сбежать с украденным кошельком!»

Под вечер он переоделся и, уже совершенно успокоившись, отправился в Палашевский переулок. Синие сумерки наполняли улицы Москвы таинством добрых предзнаменований. Вечерние тени будили воображение, мир снова казался добрым, а будущее заманчивым.

Окна в обшарпанном двухэтажном доме без палисадника, как и в прошлый раз, были распахнуты, из них несся шум возбужденных голосов. Только спорили теперь другие студенты. Оглядевшись, Гирш заметил цыгана, сидевшего в углу с таким же презрительно-скучающим выражением лица. Цыган кивнул ему, точно старому знакомому, и приветливо улыбнулся. Гирш улыбнулся в ответ

– И если нам суждено погибнуть, сама погибель наша послужит общему делу, – запальчиво говорил студент с юношеской тонкой шеей, торчащей над воротником тужурки, и скудной молодой бородкой. – Впрочем, кто знает? Возможно, геройский подвиг наш и противность всем расчетам холодного рассудка неожиданно увенчаются успехом?

– Жертвовать своей жизнью волен каждый, – возражал ему кряжистый юноша с длинными волосами, судя по интонациям и манере держаться, хорошо воспитанный. – Но можно ли призывать к тому же других или обрекать их на подобные жертвы?

– Надежды на успех, на настоящий успех, признаюсь, во мне немного, – отвечал тонкошеий. – И знаете, о чем я молю? Чтобы в случае неудачи как можно более революционеров погибло в борьбе за правое дело, чтоб братство наше с народом освятилось кровью и послужило примером для грядущих поколений. Я лично рад бы умереть в борьбе вместе с товарищами!

– Путь спасения человечества не в насильственном разрушении существующего общественного строя и уничтожении всех социальных институтов, – степенно говорил кряжистый. – В области социальных знаний истина передается и усваивается точно так же, как и в области математики и других наук, постепенно и последовательно. Народ созрел для революции, но не созрел для самоуправления. Вот в этом и кроется подлинная трагедия личности, понимающей, что происходит вокруг!

– Что же до меня касается, какая бы судьба нас ни ожидала, успех или гибель, я надеюсь, что мне будет дано разделить общую революционную участь! – жертвенно вздымал руки тонкошеий.

Гиршу эти речи казались придуманными, фальшивыми насквозь. В голове сами собой возникли слова, которые много лет назад меламед заставил выучить наизусть:

– Подлинная трагедия человека состоит в том, что душа не дает ему стать животным, а тело мешает превратиться в ангела.

Это представлялось ему более правдоподобным и касающимся каждого человека, вне зависимости от его отношения к революции.

«Возможно, один из таких болтунов донес на меня», – с горечью подумал Гирш.

Цыган поднялся с места, подошел к нему.

– Накурено тут, – негромко произнес он хрипловатым басом. – Давай проветримся.

Табачный дым Гиршу не мешал, но отказаться от предложения было невозможно. Они пересекли палисадник и вышли на улицу. Цыган решительно направился в сторону соседнего дома и остановился только после того, как затих шум голосов из открытых окон.

– Владимир, – протянул руку цыган. – Кличка Цыган.

– Я так и подумал, – улыбнулся Гирш.

– Ну, ничего удивительного в этом нет, – сказал Цыган. – Все так думают. А ты Гирш, Григорий Херсонский из колониальной лавки Сапронова на Тверской. Верно?

– Верно! Но откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю, – улыбнулся Цыган. – Но не все рассказываю. И не всем. Давай сразу договоримся: наши с тобой беседы останутся полной тайной.

– Тайной! – удивился Гирш. – Почему?

– Потому, что ты не такой, как все.

– Что не как все?

– Не пустомеля, как эти. – Цыган указал подбородком в сторону дома, из которого они ушли. – Болтают, чай, не на живот, а на смерть, умничают от нечего делать, братец ты мой! Эх, народец!

Он презрительно махнул рукой на дом, словно сметая его в помойное ведро, и добавил:

– Ты – другой коленкор. Поэтому зову тебя к нам.

– Куда это к вам?

– В боевую дружину. Большие дела делать, а не языком чесать.

– Боевую дружину?! – еле выговорил огорошенный Гирш.

– Да, ты не ослышался. – Цыган доверительно опустил ладонь на плечо Гирша. – Над Россией встает солнце революции, поднимается заря новой жизни. Мрачное прошлое навсегда остается за спиной. И мы, боевая организация эсеров, – защита народа от гнета самодержавия. Солнце и защита! Хочешь быть с нами?

– Хочу! – без промедления воскликнул Гирш. – Только вот стрелять я не умею!

– Этому несложно научиться, – улыбнулся Цыган. – Но пока я планирую поручить тебе другое дело.

– Бросать бомбы?

Цыган убрал руку с плеча Гирша и рассмеялся.

– Мне нравится такая решительность. Рад, что не ошибся в тебе.

Цыган достал из кармана коробку удлиненных «Асмоловских», раскрыл, вытащил папиросу с золотым ободком и протянул Гиршу.

– Угощайся.

– Спасибо, я не курю.

– Зря. Приятно и полезно.

– А в чем польза?

– Нервы успокаивает.

Цыган чиркнул спичкой, закурил и, выпустив клуб ароматного дыма, заговорил. Говорил он медленно, четко выговаривая каждое слово.

– Без постепенной эволюции народного мышления революция, предоставляющая людям вместо мира бесправия царство полной свободы, обречена на поражение. Улавливаешь мысль?

Гирш кивнул.

– Наше поколение должно выйти из призрачного умствования, оставить пустую и бессмысленную болтовню и заняться делами. И главные из них, во-первых, воспитание народа, а второе – подготовка особых людей к особым действиям.

– Особые действия – это… – начал было Гирш, но Цыган остановил его, приложив палец к губам.

– Сокровенные замыслы подобны глубоководным рыбам. Когда их извлекают на поверхность, они лопаются. Понятно?

– Понятно.

– Надеюсь. Вообще про особые действия и особых людей речь зайдет после того, как ты поступками докажешь свою преданность революции. А для этого я хочу вовлечь тебя в очень важное дело – воспитание народа.

– Но я не умею воспитывать, да и не знаю чему! – вскричал Гирш.

– Этим есть кому заниматься, – успокоил его Цыган. – Твоя задача проще и опаснее. Для пробуждения народного сознания нужны прокламации. Они уже отпечатаны на конспиративных квартирах и ждут доставки в рабочие районы. К сожалению, там полно филеров, а наши люди все засвечены. Нужны новые лица, незнакомые охранке. Понимаешь?

– Понимаю.

– Память у тебя хорошая, Григорий?

– Вроде да.

– Сейчас я назову тебе адрес и пароль. Никаких записей, ты должен все держать в голове. Послезавтра к шести вечера придешь в дом Малюшина возле Самотеки, третья квартира, возьмешь, что дадут, и отнесешь, куда скажут. Звучит просто, но опасность немалая. Ты готов?

– Готов!

– Запомни пароль: солнце. Отзыв – защита.

– Солнце и защита! – прошептал Гирш. – Солнце и защита.

Он брел домой по опустевшим ночным улицам. Фонари горели через один, и влажная темень, наполнявшая подворотни, сочилась опасностью. Но Гирш ничего не замечал, в его ушах все еще дрожал голос Цыгана, сулившего светлое будущее угнетенному народу.

Будущее народа мало интересовало Гирша. Вообще, он плохо себе представлял, о ком идет речь, кого Цыган обозначал этим словом. Пришлые в Бирзуле были одним народом, пристав – совсем иным, Настя, Коська, Макарий, Сапронов – третьим, Даша и ее друзья студенты – четвертым. Все они жили по-разному, хотели разного, мечтали о разном.

Про евреев речь вообще не шла; Тирца, реб Залмен с его семейством, меламед из хейдера принадлежали к иному народу, о светлом будущем которого должен был хлопотать кто-то другой.

Во всем этом сложном, непонятном расположении людей Гирш искал место для себя. Ему очень хотелось стать частью чего-то большого и значительного, найти свой уголок рядом с другими. Из еврейской общины, где такое место было у него с детства, он ушел и возвращаться не испытывал ни малейшего желания. Точно так же ему не хотелось стать частью торгового люда. К студентам он примкнул бы с большой радостью, но его не пустили, вытолкнув грубо и бесцеремонно. И вот нашлись люди, которые звали к себе, звали для какого-то пусть не совсем понятного, но явно важного и нужного дела.

Опасность Гирша не пугала. Ему не за кого было бояться, а самому себе по молодости он казался неуязвимым и вечным. С ним ничего не могло произойти! Он шел, погруженный в свои мысли, путая улицы, сворачивая не в те переулки. Счастливое будущее витало над ним невидимым облаком, и его сладкий аромат перешибал вонь московских мостовых.

Ждать следующего вечера он начал с самого утра. Но покупателей, как назло, было мало, и день тянулся бесконечно. После полудня в лавку забежала Даша. Словно солнце заглянуло, осветив своим сиянием полки с товарами и прилавок, принеся с собой аромат полевых цветов. Коська куда-то вышел, посетителей не было, и все солнце и весь аромат достались только Гиршу.

– Ну, как учеба, студент? – спросила Даша.

– Да никак, – ответил Гирш и пересказал ей события вчерашнего утра.

– Ой-ой-ой! – Даша скривилась так, будто укусила лимон. – Бедный ты бедный, какое невезение! И какие же гадкие люди есть на свете!

Гирш еле удержался от счастливой улыбки: Даша сказала ему «ты». От неожиданной близости он ляпнул то, чего не должен был говорить:

– Зато меня позвали в боевую дружину.

– Кто позвал? – понизив голос, спросила Даша.

– Цыган.

– Володька! Сам Володька тебя позвал! – задохнулась Даша.

– Ну да, вчера и позвал.

– Гришенька, ты хоть знаешь, кто это такой?!

– Понятия не имею, – пожал плечами Гирш, вдруг сообразив, что, кроме короткого упоминания Каратаевым, ему ничего не известно о Цыгане. – Вот ты и расскажи!

Он обратился к ней на «ты» и зарделся от собственной наглости. Но Даша, не обратив внимания на румянец, вспыхнувший на щеках Гирша, продолжила взволнованным шепотом:

– Это же Владимир Шензинов! Самый главный в Москве у боевиков эсеровской партии. Специально ходит на собрания студентов, высматривает достойных. Ты первый, кому он прямо предложил вступить в дружину.

– А откуда ты все это знаешь, Даша?! – Повторять ее имя было для Гирша самым сладким, самым лакомым местом этого странного разговора.

– Да потому… – Она повернулась и, обежав глазами лавку, еле слышно добавила: – Потому что я тоже член этой дружины.

– Ты?! – вытаращил глаза Гирш. – А-а-а как это…

Даша улыбнулась и приложила пальчик к его губам. Гирша словно молнией ударило, он остолбенел, с трудом разбирая ее слова.

– Об этом лучше молчать. Когда-нибудь ты обязательно узнаешь. Но не сейчас…

Она вложила свои пальчики в ладонь Гирша и тихонько сжала:

– Я ужасно горжусь тобой, Гришенька!

Гирш пропал. Да, пропал навсегда и навечно. Запах полевых цветов превратился в поток фимиама, уносящий его душу. Плохо понимая, что делает, он поднял руку и прижался губами к Дашиным пальчикам. Та помедлила несколько секунд, а затем осторожно высвободила руку.

Вернувшись вечером в свою комнату, Гирш смазал дверной шпингалет, которым еще ни разу не воспользовался, и решительно задвинул его до конца. Настя должна была прийти сегодня или завтра, но он больше не хотел ее видеть. Дашины пальчики наполнили его сердце теплом, вспоминая их нежное пожатие, он вздрагивал от мурашек, осыпавших плечи и спину.

Заснуть никак не получалось, он долго лежал в темноте, мысленно возвращаясь к коротким минутам близости с Дашей.

«Почему я потратил столько времени на отношения с Настей, когда Даша была рядом? – спрашивал себя Гирш. – И что будет дальше? Чем заслужить любовь этой удивительной девушки?»

Он был готов ко всему и согласен на что угодно, лишь бы… При мыслях о дальнейшем дыхание его учащалось. Даша представлялась ему совершенным существом, которым надо любоваться издали, наслаждаясь красотой, ароматами, нежными переливами голоса. Прикосновение ее пальчиков было финалом близости, чертой наивысшего блаженства. Поступать с ней так, как он поступал с Настей, казалось кощунством, звериной грубостью. Но чем больше он запрещал себе думать об этом, тем сильнее хотел прикоснуться губами к ее щечкам, провести языком по верхней губке и…

Тут Гирш решительно обрывал полет фантазии, и мысли возвращались к тому же кругу. Постепенно окно перед глазами стало казаться то непомерно большим, то несообразно маленьким. Он опустил веки, чтобы отдохнуть от этого мельтешения, и поплыл в мягкую темноту сна.

– Гриша, Гришенька, открой. – Голос Насти вырвал его из дремоты.

В дверь тихонько стучали. Он бесшумно поднялся с кровати и на цыпочках подкрался к двери.

– Гришенька, это я, Настя! Открой, милый, – едва слышно доносилось откуда-то снизу. Видимо, Настя приложила губы к замочной скважине.

Он стоял, разрываемый на части светлой любовью к Даше и сочувствием к Насте. Ни по каким законам на свете не полагалось ей унижение, которому она сейчас подвергалась. Но, несмотря на переполнявшую его жалость, Гирш понимал с пронзительной ясностью, что, оказавшись в комнате, Настя бросится к нему на шею, щедро прижмется своим благодатным, волнующим телом, и все снова покатится по прежней колее.

– Гриша, ты же не спишь, ты стоишь тут, за дверью, – шептала Настя. – Открой, глупенький, давай поговорим!

Сердце запрыгало. Шепотом Настя называла его глупеньким после самых сокровенных ласк, когда блаженство, даримое ею, достигало небес. Разве можно быть столь неблагодарным, разве не учили его воздавать добром за добро?

Он протянул руку, чтобы отодвинуть шпингалет, и вдруг увидел лицо Даши. Увидел так ясно, словно та стояла рядом.

Он отошел к окну, заткнул пальцами уши и уставился на двор. Ночной ветерок бродил по комнате, листья, оставшиеся на тополе, усыпляюще шумели. Желтые и оранжевые прямоугольники освещенных окон в домах двора излучали уют. Покой, царивший вокруг, резко отличался от сумятицы в душе Гирша. Гулкие удары колотившегося сердца напоминали ему барабанную дробь.

Тусклый свет рыжей луны оставлял комнату во мраке. Его хватало лишь скудно осветить подоконник. За спиной Гирша шевелилась чернильная мгла. Мохнатые демоны неблагодарности презрительно улюлюкали из углов, скаля различимые даже в темноте сахарно-белые зубы.

Он опустил руки и решительно направился к двери. Как бы дальше ни получилось, Настя не заслуживала такого отношения. Гирш отодвинул шпингалет и распахнул дверь. Темнота и тишина. Не дождавшись ответа, Настя ушла.

Утром он почти позабыл о ночном происшествии. В конце концов, ничего страшного не произошло. Он просто заснул и не слышал ни голоса, ни стука.

Все его мысли устремились к шести часам. В рабочем районе надо было выглядеть своим, поэтому Гирш попросил у Коськи косоворотку и кепку с поломанным лаковым козырьком.

– Да на что это тебе? – удивился Коська. – В таком виде в трактир ходят, не в университет!

Так он шутил. Гирш уже рассказал ему о бесславном завершении своей учебы, и Коська, завидовавший товарищу, не уставал подтрунивать.

– У меня свидание с девушкой, – объяснил Гирш.

Врать надо было и для конспирации, и для того, чтобы, в свою очередь, подкусить Коську.

– А что за девушка? – заинтересованно спросил тот.

– Из фабричных.

– Красивая?

– Очень!

– Расскажи какая?

– Ну-у-у, высокая, стройная, длинная льняная коса, глаза голубые.

– Эх, люблю васильковые глазки! – вздохнул Коська. – А грудь какая?

– Еще не знаю, – смутился Гирш, – мы только познакомились.

– Вот дурень! – засмеялся Коська. – Большая или маленькая?

– Да я особо не рассматривал, обыкновенная грудь, как у всех.

– Как у всех? – передразнил его Коська. – Вот у Насти большая грудь, а у Даши маленькая. На это в первую очередь смотреть надо!

Гирш пожал плечами.

– Честно говоря, в девушке меня интересуют совсем другие вещи.

– Тебе просто с ними слишком везет! Понять не могу, что они в тебе находят?

– Только не большую грудь!

Они расхохотались.

Привезли товар, началась расфасовка, укладка, расстановка на полках. День дернулся, поплыл, набирая ход под мерный перестук настенных ходиков. Около двенадцати в лавку вошла Настя.

– Ну-ка, парнишка, выйди прогуляться, – без обиняков приказала она Коське.

– С какой стати, у нас работы полно, – попытался возразить тот, но, уловив бешеный Настин взгляд, тут же стушевался и пошел к выходу.

– Эй, Гриня, – бросил он через плечо, – так я пока сгоняю за тем, что ты просил.

Как только захлопнулась дверь, Настя подошла к прилавку, за которым стоял Гирш, привалилась к нему грудью и спросила:

– Значит, бросил ты меня, Гришенька?

– С чего ты взяла? – делано удивился Гирш.

– Бросил-бросил, – горько усмехнулась Настя. – Женское сердце не обманешь.

Гирш молчал. Он не хотел возражать. Пусть Настя сама проговорит то, что он не смог бы произнести.

– Конечно, куда легче прыгнуть с крыши во двор, чем со двора на крышу, – сказала Настя после долгой паузы. – Я знала, что когда-нибудь это произойдет. Просто надеялась, что не так быстро.

Ее груди, приподнятые прилавком, туго обтянутые передником, бугрились прямо перед лицом Гирша. Хорошо знакомые, столько раз целованные, пышные, похожие на дыни. Вдруг он понял, что Настя намеренно так встала, чтобы напомнить, соблазнить, заморочить, и резко отвернулся.

– Все правильно, – грустно произнесла Настя. – Молодым мальчикам нужны молодые девочки, а не старые бабы. С бабами можно забавляться, а любить – молоденьких.

Она тяжело вздохнула и выпрямилась.

– Желаю тебе счастья, миленький. Мне хорошо было с тобой. Очень хорошо.

Она пошла к выходу и, уже взявшись за дверную ручку, обернулась.

– Только с ней у тебя ничего не выйдет. Не твоего полета птичка. Ты, конечно, меня не послушаешь, я знаю. Но запомни мои слова.

Дверь захлопнулась. Гирш смотрел на подрагивающую возвратную пружину, а перед глазами стояло запрокинутое, так же подрагивающее лицо Насти в минуты близости.

– Надо бы как-то ее поблагодарить, – шептал он. – Но как? Может, подарить еще духи? Нет, она не возьмет. Или возьмет и подумает, что я таким способом прощу прощения и хочу вернуться. Эх, с кем бы посоветоваться?!

Прошло четверть часа, Гирш успокоился и понял, что делать ничего не нужно. Все уже сделано, разрыв произошел. Надо просто оставить Настю в покое и дать ране затянуться.

Коська вернулся через полчаса и протянул Гиршу сверток.

– Давай облачайся. Мысль правильная, чужих в фабричной слободе бьют нещадно. Я тебе объясню, как ходить и что отвечать, если спросят. А ты мне про девушку свою расскажешь. Только с подробностями. Договорились?

– Договорились!

Зайдя в подсобку, Гирш переоделся и вышел в лавку. При его виде Коська прыснул со смеху.

– Тебе эта косоворотка как корове седло. Кто ж так носит? И кто так ходит?

– А что не то? – удивился Гирш.

– Во-первых, без подпояски косоворотку не надевают. Во-вторых, это картуз, а не фуражка городового, сдвинь его набок и заломи малость. В-третьих, фабричный на отдыхе идет по слободе как по своей вотчине, а ты тут изобразил студента в актовом зале университета. В рабочей слободе тебя первый же встречный ухватит за грудки.

– Так что же делать?! – в отчаянии вскричал Гирш.

– Один урок по старому знакомству получишь бесплатно, а за второй придется платить.

– Мы ведь уже договорились. Давай, учи!

* * *

Дом Малюшина оказался особняком на углу двух улиц. Фасадный этаж занимал магазин писчебумажных принадлежностей. За концом витрины, в которой дрожали и плавились отсветы заходящего солнца, темнела коричневая дверь, а на ней блестела полированная медная табличка с черными буквами «Квартира 3».

Гирш постучал. Дверь открыла горничная в сером шерстяном платье и белом накрахмаленном переднике. Лицо у нее было пожухлое, губы жеманно поджаты, а глаза сверкали стальным блеском.

– Мы мастеровых не приглашали, – сказала она, обнажив желтые, по-лошадиному большие зубы.

– Я вообще-то… – замялся Гирш.

– Что вообще-то? – сурово произнесла горничная, берясь за ручку двери. – Вообще-то шел бы ты отсюда.

Гирш ухватился за закрываемую створку.

– Меня передать кое-что просили.

– Так передавай, не тяни.

– Солнце.

– Что – солнце? – переспросила горничная ледяным тоном.

– Вот это и велели передать.

– Ну и что, по-твоему, я должна тебе ответить?

– Защита.

Горничная отпустила ручку двери, поправила белую наколку на голове и, еще раз смерив Гирша взглядом с головы до ног, смилостивилась:

– Ну, заходи.

Ступени деревянной лестницы на второй этаж немилосердно скрипели. Свет с трудом проникал через узкое окошко, к тому же прикрытое ажурной занавеской. Осторожно поднимаясь вслед за горничной по полутемной лестнице, Гирш вспоминал Настю.

Его привели в комнату, оклеенную желтыми обоями. В правом углу под образом дрожал оранжевый огонек серебряной лампады. Мебель в комнате была солидной, цвета молочного шоколада, на каких-то немыслимо изогнутых ножках. Краешек малинового солнца отражался в большом зеркале, которое держали на своих хвостах золоченые нимфы. В комнате сильно пахло краской и еще чем-то кислым и едким.

«Подпольная типография», – подумал Гирш.

– Садись и жди, – велела горничная, указывая на стул с вишневой бархатной обивкой, стоящий под развесистым старым фикусом.

Гирш сел, а горничная вышла через внутреннюю дверь, почти полностью закрытую пышными плюшевыми портьерами того же цвета, что обивка стула. В комнате было тихо, двойные рамы, уже заделанные на зиму, перекрывали звуки, идущие с улицы. Гирш приготовился к долгому ожиданию, как вдруг дверь распахнулась и, отбросив рукой портьеру, в комнату быстрым шагом ворвался невысокий человечек с рыжей, скошенной набок бородкой и красным, встревоженным лицом.

– Кто тебе дал этот адрес? – сходу спросил он, сверля Гирша узкими темно-оливковыми глазами.

– Цыган, – ответил Гирш, подымаясь со стула.

– Цыган, говоришь, – буркнул человек. – А зовут его как? Имя, фамилия?

– Понятия не имею, – пожал плечами Гирш, понимая, что его проверяют.

– Откуда ты его знаешь?

– Познакомился на сходке студентов в Палашевском переулке.

– Так ты студент?

– Бывший, – ответил Гриш, не желая пускаться в разъяснения.

– Ну-ка, поворотись-ка, сынку, – велел человечек.

Гирш послушно повернулся, помня о том, что для мастерового эта квартира тоже его вотчина.

Человечек хлопнул руками по коленям и разразился дребезжащим смехом.

– Натуральный фабричный. Даже Глафира Петровна поверила. А уж ее провести ох как не просто. Что тебе Цыган велел сделать?

– Взять, что дадут, и отнести, куда скажут.

– Очень правильная постановка вопроса, – потер руками человечек. – Значит, так и поступим.

Он стремительно выбежал из комнаты и вернулся спустя минуту, неся в руках два прямоугольных пакета.

– Один пристрой спереди за пояс, второй сзади. Парень ты тощий, заметно не будет. Косоворотку все ж распусти посвободнее.

Гирш быстро приладил пакеты. Человечек обежал вокруг и довольно хрюкнул.

– Отлично! Итак, отправляйся на Сухаревку, первый переулок за Шереметьевской больницей, найдешь трактир Бакастова, справа от него вход во двор. В глубине кирпичный флигель. Постучишь три раза. Спросят: опять воду принесли? Ответишь – нет, квас с изюмом. Понял?

– Понял, – кивнул Гирш. – Только Цыган говорил про фабричную слободу, я и нарядился таким образом, а тут Сухаревка…

– Тебе что велели? – сощурился человечек. – Отнести, куда скажут, или рядиться, куда нести?

– Простите, – понурился Гирш.

– Давай, соколик, с Богом, – хлопнул его по плечу человечек.

* * *

Гирш долго блуждал по переулкам за Шереметьевской больницей. Стемнело, отчужденно светила луна, редкие прохожие спешили мимо, согнувшись, словно от мороза.

Трактир он отыскал благодаря драке. На улице двое пьяных били друг друга смертным боем. Так им казалось. На самом деле, с трудом ворочая руками, они нелепо лупили кулаками пустоту, издавая звериные крики.

Рядом с трактиром Гирш увидел вход во двор, прикрытый изогнутыми дугой створками старых ворот. Двор был завален всяческим хламом: поломанной мебелью, смятыми ивовыми корзинами, рваными рогожами, ящиками с битыми бутылками. Осколки холодно и ясно блестели при свете луны.

В глубине двора действительно находился флигель – слабо освещенные окна показывали, что внутри кто-то есть. Гирш осторожно постучал костяшками пальцев по двери. Из-за нее тотчас, словно его ожидали, раздался недовольный голос.

– Кого тут носит?! Неужто опять воду принесли?

– Нет, квас с изюмом, – ответил Гирш.

Дверь распахнулась. На пороге стоял широкоплечий малый, с курчавой бородой и застывшей на губах то ли улыбкой, то ли усмешкой.

– Иди за мной, – велел он. – Голову береги, потолок низкий.

Они пересекли прихожую и стали спускаться по каменной лестнице с истертыми, выщербленными ступенями. Закопченный потолок нависал над головой.

«Забавно, – подумал Гирш, – чтобы взять прокламации, я поднимался вверх, а чтобы отдать – спускаюсь вниз».

Лестница вела в подвал с неожиданно высоким сводом. Спертый воздух был пропитан вонью немытых человеческих тел и грязной одежды. За грубо сколоченным столом сидели двое: толстяк с пышными черными усами, но совершенно лысый, и молодая женщина с гладким, алебастровым лицом и в платочке, надвинутом до бровей. На обшарпанном грязно-вишневого цвета комоде стояла керосиновая лампа, заливая подвал желтым светом.

– Солнце, – сказал толстяк, глядя прямо на Гирша.

– Защита, – отозвался тот.

– Принес?

Гирш достал пакеты и положил на стол. Женщина пододвинула один из них к себе и жадно развернула.

– Спасибо, товарищ, – сказала она, не отрывая глаз от листка бумаги.

Несмотря на полумрак и расстояние, Гирш успел заметить, что листок абсолютно пуст.

– Можешь идти, – добавил толстяк. – Домой сразу не возвращайся, покрутись по Сухаревке, погляди, нет ли за тобой хвоста.

– Если есть, что тогда? – спросил Гирш.

– Тогда постарайся оторваться. Иначе ночевать будешь в участке. Про нас скажешь, что забрел нужду справить. Дуй поскорее, чтоб на правду походило, если за домом наблюдают.

«Странные люди, – думал Гирш, блуждая по Сухаревке. – Если за домом наблюдают, только дурак поверит такому объяснению. Кто пускает незнакомца справить нужду? Да и зачем проситься в дом, когда двор самое подходящее место?

Пустой лист, возможно, лежал сверху пачки, прокламации были дальше. Но почему тогда женщина в платочке рассматривала его с таким жадным любопытством?»

Объяснения он не нашел. Улицы были пусты, филера он бы заметил сразу. Тем не менее Гирш ходил не останавливаясь, пока воздух не задрожал от звона колоколов, благовестящих ко всенощной.

Через два дня Цыган через Дашу попросил навестить старых знакомых. Гирш пришел к шести в дом Малюшина, снова получил две пачки, но адрес, куда их надо было доставить, оказался совсем другим, хотя тоже в центре Москвы. В фабричную слободу он попал только на четвертый раз – видимо, его проверяли, для начала посылая с пачками пустой бумаги по безопасным адресам.

Гирш оказался весьма успешным посыльным. С сентября по декабрь 1905 года он сделал больше двадцати ходок по Москве, разнося прокламации по конспиративным квартирам.