Спустя две недели Гирш сидел у окна московского экспресса и наблюдал, как сквозь глубокую синеву подступающего вечера отплывает в сторону и пропадает из виду Бирзула. Мечта сбывалась, причем именно так, как он себе представлял.

Но ни счастья, ни даже небольшой радости Гирш не испытывал. Бирзула уже не казалась ему постылой, скорее наоборот, он покидал уютные, вымеренные шагами улицы детства, оставляя спокойную, привычную работу и любящую его девушку. Туман поджидающей неизвестности пугал, поглощая все мысли.

Мечтая о бегстве в Москву, он не думал, что тревога станет главным сопровождающим его чувством. Всматриваясь в ночь за стеклом, он на разные лады представлял свой первый день в Москве, и чем больше он размышлял, куда пойти и с чего начать, тем больше нервничал.

Филактерии и молитвенник Гирш оставил в Бирзуле, а вместе с ними все формальности еврейской жизни. Все его имущество легко поместилось в солдатском парусиновом вещмешке, который Гирш давно приобрел у старьевщика.

«В Бога я верю, – думал Гирш. – Но не в запреты. Если будет кошерная еда – хорошо. Не будет – стану есть некошерную. Если получится отдыхать в субботу – буду отдыхать. Не получится – стану работать. В синагогу – ни шагу. Там сразу пристанут с расспросами. И откуда приехал еврей? А где твои родные? И чем ты собираешься заниматься в Москве? Нет уж, увольте.

К караимам еще опаснее соваться. Они меня в два счета выведут на чистую воду. Надо найти спокойное место, какую-нибудь работу и осмотреться. Через пару месяцев многие двери откроются, тогда и буду решать, как устраиваться дальше».

Из окна тянуло холодом, от гулявшего по вагону сквозняка дрожал и бился язычок свечи в фонаре, зажженном проводником. Было неуютно и страшно, но выбора не оставалось – жить в Бирзуле Гирш больше не мог.

* * *

Выйдя из Брянского вокзала и подивившись неказистости унылого одноэтажного здания, он оказался на площади, засыпанной снегом. День был безветренным, снег валил густыми хлопьями. В южной Бирзуле такой снегопад Гирш видел один или два раза за всю свою жизнь. Обойдя галдевших извозчиков, зазывавших богатых пассажиров и не обративших на него ни малейшего внимания, Гирш пошел по Большой Дорогомиловской улице.

Он много думал о том, с чего начать жизнь в Москве. Первый шаг был прост: снять номер в дешевой гостинице. Все его пожитки умещались в заплечном мешке, руки были свободны, и он шел, спотыкаясь на скрытых под снегом буграх, не отрывая глаз от прохожих и витрин, высматривая гостиничную вывеску.

Все вызывало его интерес и удивление: многоэтажные дома, сани с важными господами, извозчики в синих армяках, толстых овчинных полушубках и мохнатых шапках. Такого количества хорошо одетых людей Гиршу еще не доводилось видеть.

Витрины московских лавок потрясли его воображение. Сколько в них было затейливо разложенной всякой всячины, о предназначении доброй половины он не имел малейшего понятия. Зазевавшись, он поскользнулся и налетел на разносчика с тюком на плече.

– Рот закрой, деревня, – рявкнул разносчик. – Смотри по сторонам!

С перепугу Гирш свернул в первый проулок и спустя несколько минут оказался в другой Москве. Сплошная полоса заборов разделялась деревянными домишками и запертыми воротами. В узких окошках багровыми пятнами отсвечивали лампадки. Источавший зловоние снег был покрыт рыжими пятнами конской мочи. В этом проулке не было снегопада, и жизни, похоже, тоже не было.

Испугавшись, Гирш развернулся и что было сил бросился обратно. Лишь снова оказавшись на Большой Дорогомиловской, услышав шум толпы, скрежет железных полозьев саней по булыжникам, там и сям выступающим из-под снежного покрова, фырканье лошадей и окрики извозчиков, он успокоился.

Теперь Гирш шел осторожно, внимательно глядя на прохожих. Гостиницы, которые попадались, выглядели дорогими. Но он знал, что в Москве сотни постоялых дворов, надо только набраться терпения.

Перед особо привлекательными витринами он останавливался, почти прижимаясь к стеклу, чтобы занимать поменьше места на тротуаре и не мешать спешащим по делам москвичам. Двигались тут быстрее, чем в Бирзуле, видимо, всяк был занят каким-то делом и выходил на улицу не просто прогуляться, а с определенной целью. Это вполне укладывалось в представление Гирша о большом городе и вызывало уважение к его обитателям.

Пройдя еще немного, он наткнулся на трактир. Из поминутно отворяемой двери валил пар, несло смрадом плохой еды и махорочным дымом. Гирш ускорил шаги, но в мгновение, когда он проходил мимо, дверь снова распахнулась, едва не сбив его с ног. На улицу хлынул шум пьяных голосов, ругань, звон посуды. Через порог, прикрывая окровавленный нос, вывалился рыжий, разбойного вида здоровяк без шапки. Вслед за ним шагнул огромного роста вышибала, с кокетливыми усами колечком и кулачищами в добрый арбуз.

– П-пшел! – брезгливо бросил вышибала. – И чтоб я тебя больше не видел! А явишься – измордую.

– Да я все верну, – неожиданно тонким голосом плаксиво затянул здоровяк. – Крест на пузе, верну!

– Нет у тебя креста, – отрезал вышибала. – И его пропил.

Он сделал шаг назад и захлопнул дверь. Здоровяк всхлипнул, подхватил горсть снега и, всхлипывая, размазал по лицу. Тут его взгляд упал на Гирша, он переменился в лице и протянул руку.

– Эй, жидок, дай пару копеек!

Гирш рванулся в сторону, здоровяк двинулся следом, но поскользнулся на неверных ногах и плюхнулся на снег. Гирш что было сил пустился наутек, не обращая внимания на истошные крики за спиной.

Пробежав без остановки до ближайшего угла, он свернул в Проезжий переулок и только там остановился перевести дух. Затем медленно, словно ничего не произошло, пошел, разглядывая дома.

«Откуда он узнал, что я еврей? – думал Гирш. – Одет я как все, специально ведь приготовил подходящие вещи. Ну чернявый, но ведь и татары чернявы, и кавказцы, и азиаты. Бороды у меня нет, усов тоже. Как же, как он понял?»

Он невольно провел пальцами по гладкой, еще не знавшей бритвы щеке и вздрогнул.

– О Боже! Пейсы! Я же не состриг пейсы!

Теперь его целью стала не гостиница, а парикмахерская. Долго искать не пришлось, буквально через несколько метров Гирш увидел вывеску.

«Цирюльня. Здесь ставят пиявки, отворяют кровь, стригут и бреют, изготавливают трансформатионы».

Решительно толкнув дверь с зеркальным стеклом, он вошел внутрь.

Его встретил полный брюнет с козлиной бородкой.

– Чего изволите? – спросил он.

Гирш огляделся. В большой, хорошо натопленной комнате перед зеркалами в затейливых рамах стояло несколько кресел. За полузадернутой занавеской виднелась кровать, застеленная белой простыней. Пиявки и отворение крови, видимо, делали там. Между зеркалами висело объявление: «Бритье и стрижка 10 копеек с одеколоном и вежеталем. На чай мастера не берут».

Кроме брюнета и вихрастого мальчика в сшитом на рост, но изрядно перепачканном грязном фартуке, в комнате никого не было.

– Да вот, постричься.

– Прошу! – Брюнет широким жестом указал на ближайшее кресло.

Гирш сбросил с плеч вещмешок, снял полушубок и сел в кресло.

– Шапку снять не желаете? – спросил брюнет.

– Ах да, конечно. – Гирш сорвал шапку и сунул ее в руки подбежавшему мальчику.

– Так-так-так, – негромким баском пропел брюнет, беря в руки длинную металлическую расческу. – Под какой фасон угодно?

– Ну, как всех, так и меня, – ответил Гирш понятия не имевший, как стригутся в Москве.

– А с этим что? – брюнет приподнял правый пейс концом расчески. – Оставим или убирать будем?

– Убирайте.

– Вот и славно! Мальчик, ножницы! Шевелись, дьявол!

Мальчишка подал брюнету ножницы, тот, как бы разогреваясь, пару раз щелкнул ими над головой Гирша, пропел:

– Стрижем, бреем, карманы греем! – И ретиво взялся за дело.

Спустя десять минут все было кончено, Гирш расплатился, напялил осевшую до самых ушей шапку и вернулся на улицу.

Погода испортилась: веселые, крепкие хлопья сменил тающий липкий снег. В Бирзуле люди бы разбежались по домам и улицы опустели бы, а в Москве на непогоду никто не обратил внимания. Подражая москвичам, Гирш тоже сделал вид, будто падающий на щеки мокрый снег его не касается. Лишь иногда, словно стесняясь, он быстрым движением оглаживал лицо.

Спустя четверть часа Гирш вышел на Тверскую. Завидев на противоположной стороне улицы вывеску «Лавка колониальных товаров», он поспешил перейти дорогу.

– Поберегись! – заорал кто-то над самым ухом.

Гирш повернул голову и увидел рядом с собой морду косматой лошаденки, а за ней большие сани. Кучер привстал с передка и, занеся над головой кнут, белыми от бешенства глазами смотрел на Гирша. Тот рванулся и пред самым носом лошаденки выскочил на тротуар. Сани пронеслись мимо, Гриш успел разглядеть важную даму в салопе с меховым воротником и сидевшего напротив нее, спиной к движению, чиновника в фуражке с кокардой.

«Уф, вот не хватало в первый же день угодить под лошадь!» – подумал Гирш, прижимаясь спиной к кирпичной стене дома. Он постоял пару минут, переводя дыхание, а потом отлепился от стены, прошел немного и остановился перед витриной лавки колониальных товаров.

За толстым стеклом на темно-синем сукне были затейливо расставлены желтые банки сардин, зеленые, с длинным горлышком бутылки с прованским маслом, пузатые штофы с ромом, керамические горшочки с пряностями, чай и кофе в деревянных ящичках. Часть этикеток Гирш без труда прочел и понял, а часть была выполнена на незнакомых ему языках.

Предметы на витрине будоражили воображение. Банки сардин напоминали о золотых слитках, которые испанские галеоны везли с американских приисков. Над ямайским ромом незримо реял веселый Роджер, густая зелень бутылок с прованским маслом уносила в джунгли Амазонки. Вся муть, осевшая в памяти от чтения бульварных приключенческих романов, всплыла перед его мысленным взором.

Дверь лавки отворилась, и на пороге возник мужчина хозяйского вида, невысокого роста, с маслянистым лицом, опушенным изрядно поседевшей бородкой. Он был в теплой суконной сибирке, но без шапки и в мятых сатиновых штанах.

– Свечку в церкви поставь, – мягко произнес он, глядя на Гирша. – Видел я, как ты из-под саней сиганул. Чудом вывернулся! А мог запросто калекой сделаться!

Гирш пожал плечами. Он не хотел объяснять, что в церкви ни разу не был и про свечки ничего не знает.

– На витрину любуешься? – спросил хозяин.

– Да, любуюсь, – подтвердил Гирш. – Красивая витрина. Только не все понятно.

– А что тебе непонятно? – с интересом спросил хозяин.

– Что на ящичках написано. Буквы английские, а слова разобрать невозможно.

– Да как их разобрать, – усмехнулся хозяин. – Слова-то китайские, хоть и английскими буквами писаны. Сорта чая: лун цзин, бай му дань, да хун пао, тигуанинь. А в треугольных коробочках золотые типсы Цейлона. Мы эти чаи через Лондон выписываем, потому все по-английски. А ты что, понимаешь этот язык?

– Немного понимаю.

– А ну, заходи в лавку, покажу тебе кой-чего.

Воздух внутри был густо настоян на пряностях, пропитан кофе и корицей. Гирш чихнул от неожиданности, а затем, отдышавшись, несколько раз с наслаждением вдохнул ароматный воздух.

– Дыши-дыши, денег не стоит, – благодушно произнес хозяин, ставя на прилавок коробку, обтянутую серым сукном. На сукне черной краской были сделаны надписи.

– Можешь прочитать, что тут написано? Заказали бергамотовый чай, а пришло непонятно что.

– Попробую, – ответил Гирш и принялся рассматривать коробку.

Перевод оказался простейшим, надо было просто знать значения слов, и больше ничего. Как раз то, что умел Гирш.

Выждав для приличия с минуту, чтобы не показаться легковесным торопыгой, он произнес:

– Ломтики вяленых яблок, красный и черный перец, корица в палочках, сушеная мята, гвоздика, имбирь, цедра апельсина, мускат.

– Так это же совсем другая посылка! – вскричал хозяин. – Мы заказали ее в Гамбурге, а прислали через Портсмут. Теперь все понятно!

Он с уважением посмотрел на Гирша.

– О, ты мне подходишь. Хочешь поработать в моей лавке?

– Кем?

– Приказчиком. Предыдущий, Василий, царствие Божие дураку, напился и заснул в сугробе. Вчера похоронили. Он матросом служил и набрался иностранных словечек. Помогал мне разбираться с товарами. Я-то сам ни черта в языках не петрю. Жить будешь у меня, столоваться тоже. Жалованьем не обижу. Согласен?

– Согласен, – еле выговорил Гирш, не веря свалившейся на него удачи.

– Давай паспортную книжку.

Пока Гирш стаскивал с плеч мешок, чтобы достать надежно упрятанный паспорт, хозяин вдруг что-то сообразил и спросил совсем другим тоном:

– Слушай, мил друг, а ты не из евреев будешь? Тогда не сладим.

– Нет, я не еврей, – спокойно ответил Гирш, ожидавший этого вопроса. – Я караим.

– О-о-о! Караимы на Москве изве-е-е-стны, – протянул хозяин лавки. – Знатные купцы, удачливые фабриканты. Вон, табачная фабрика «Дукат» им принадлежит. Ты к ним в молельню ходишь?

– Нет, я только сегодня приехал в Москву. Мы трокские караимы, из Литвы, а те, видимо, из Крыма.

– А-а-а, тогда другое дело. Ну-ка, давай уже паспорт.

Гирш вложил в протянутую ладонь паспортную книжку. Хозяин быстро пролистал ее и удовлетворенно улыбнулся.

– Вот и славно! Как тебя кличут-то, парень?

– Григорий Херсонский.

– А почему в паспорте Гирш написано?

– Мои родители рано умерли. Поехали в Бирзулу на заработки, но отец под поезд угодил, а мать от горя сразу после него ушла. Я ничего этого не помню, маленький был. Меня подобрала семья еврея-сапожника. У них я и вырос, а исправник, когда паспорт выдавал, по ошибке записал Гиршем вместо Григория. А переписать не захотел, мол, бланков лишних нет.

– Да он хотел, чтоб в лапу ему дали, неужто не понял! – вскричал хозяин.

– У меня денег на взятку не было, – пожал плечами Гирш, много раз репетировавший эту речь. – А сапожник тоже нищий, с хлеба на хлеб перебивается с большой семьей. Так я и стал Гиршем.

– Гриша, значит, Гришка. Повезло, что исправник по ошибке евреем тебя не записал. С таким волчьим билетом вид на жительство получить невозможно и на работу никто не возьмет. Ладно. – Он протянул Гиршу руку: – Меня кличут Макарием Ефимовичем Сапроновым. Не Макаром, а Макарием, не путай!

– Не перепутаю, – заверил Гирш, осторожно прикасаясь пальцами к протянутой ладони.

– Да тушуйся, жми, как мужчина, вот так, – пробасил Макарий Ефимович, крепко сжимая пальцы.

Правая рука Гирша, приученная часами сжимать молоток, невольно ответила на пожатие. Хозяин чуть скривился.

– Ого, да ты молодец! Есть силушка, есть. Ладно, дуй за пожитками, вернешься, тебе покажу твою комнату.

– Нет у меня пожитков, Макарий Ефимович. Все при мне.

– Небогато, небогато, – покрутил головой хозяин. – Ну ладно, тогда пошли.

Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на третий этаж, и Макарий Ефимович распахнул дверь и пропустил Гирша в комнату. В ней царил холод, как на улице.

– Невелика, прохладна, зато есть печка, – пробасил хозяин. – Дрова и растопка внизу, возьми сколько надо и протопи как следует. Тут Василий жил, мы после него убрали, полы вымыли, а топить не стали, не для кого было. Царствие небесное рабу Божию! – Он размашисто перекрестился. – Покойный хорошим человеком был, добрым, отходчивым. Вот только заложить за воротник норовил. Говорил я ему: Васька, завязывай, погубит тебя водка. Так и вышло. – Он тяжело вздохнул, еще раз перекрестился и продолжил другим тоном: – Завтракаем мы в полвосьмого, обедаем в два пополудни, ужинаем в семь. По-свойски, по-домашнему. Как часы пробьют, спускайся, бой по всему дому слышно. Работать начнешь завтра с утра, а пока устраивайся и живи, Григорий!

Гирш закрыл за хозяином дверь и осмотрелся. Небольшая комната, со скошенным потолком, платяным шкафом, кроватью с никелированными шариками на спинке, чугунной печкой, столом и стулом показалась ему царскими хоромами по сравнению с сарайчиком, в котором он прожил годы у реб Залмена.

Окно закрывала до половины белая занавеска. Узкая форточка была плотно притворена.

– Сказка, – прошептал Гирш. – Я, наверное, заснул в поезде и вижу сон о благополучном устройстве в Москве. Но больно подробный и явственный сон!

Он машинально поискал правой рукой пейс, который всегда крутил во время замешательства или размышлений. Пальцы прикоснулись к коротко остриженному месту, и тогда он понял, что это не сон.

Сбежав по лестнице, Гирш притащил охапку дров и растопил печку. Дверцу сперва оставил открытой, наслаждаясь теплом и смолистым запахом дыма. Когда огонь разошелся не на шутку и полешки начали трескаться, он прикрыл дверцу, присел на корточки и долго смотрел, как багровые искры сыпятся в поддувало.

Печка быстро нагрелась, и комнату наполнило тепло. Гирш повесил пальто в шкаф, подошел к окну и осторожно отодвинул занавеску. Снаружи окно закрывала узорная решетка, продольные прутья соединялись поперечинами, выгнутыми дугой. Нижние концы поперечин были изящно закруглены, и с них свисали длинные прозрачные сосульки.

Окно выходило во двор. Сумеречное небо низко висело над заснеженными крышами домов, сараев и пристроек. С высоты третьего этажа хорошо просматривались красные кирпичные стены, серые печные трубы, черные полоски следов на свежем снегу. Озябший тополь под окном застыл, побелев от примерзшего инея. И никого, ни одной живой души.

Гирш стоял у окна, не в силах оторваться. Москва – вот она, как на ладони. Неоштукатуренная, бедняцкая – Москва простого люда и голодных ворон, та, в которой ему предстоит жить.

Он прилег на кровать немного отдохнуть и незаметно для себя заснул. Разбудили его тяжелые удары колокола. Раз, два – что это? Пожар, тревога? Гирш вскочил с кровати и тут вспомнил про часы. Вот что имел в виду хозяин: бой по всему дому слышно.

Стол в гостиной был накрыт на пятерых.

– Познакомься, дорогуша, – добродушно произнес Макарий Ефимович, обращаясь к сидящей справа от него плотной женщине, обложенной массивной грудью.

Та подняла голову, дрогнув двойным подбородком, и внимательно оглядела Гирша. Взгляд у нее был не злой, но и не добрый.

– Это наш новый приказчик, Григорий. Караим из… э-э-э, – он вопросительно посмотрел на Гирша.

– Бирзулы, – подсказал Гирш.

– Да-да, из Тмутаракани. А это моя дражайшая супруга Прасковья Потаповна.

– Ты уверен, что он не жид? – не стесняясь, спросила дражайшая супруга.

– Караим, дорогуша, караим, в паспорте написано.

– Хорошо, если так. А тебе, милый мой, – притворно ласковым голосом произнесла Прасковья Потаповна, обращаясь к Гиршу, – я вот что скажу. Взяли мы тебя на неделю срока. Если подойдешь, останешься дальше. Если нет – скатертью дорога. Все зависит от твоего прилежания и услужливости.

– Ты уж постарайся угодить Прасковье Потаповне, – улыбнулся Макарий Ефимович. – Не пужайся, она только с виду такая строгая, а внутри – мед сладкий, пряники печатные.

– Да ну тебя, – поджала губы дражайшая супруга.

– А вот и Даша, дочка наша! – воскликнул Макарий Ефимович.

В гостиную быстро вошла девушка, словно увенчанная высоко уложенными волосами орехового цвета. Длинное платье из золотистой плотной ткани ладно облегало плавные формы ее фигуры, подчеркивая небольшую, по-девичьи круглую грудь. Прозрачные серо-голубые глаза смотрели весело, прямой, чуть-чуть вздернутый носик над вишневыми губками был прелестен. Маленькая милая ямочка на белоснежном подбородке и алые, видимо с мороза, щечки делали ее совершено очаровательной.

– Иди ко мне, моя красавица! – поднялся навстречу Макарий Ефимович. – Дай щечки поцелую.

Девушка проворно подошла к отцу, чуть присела, подставляя щечки. Тот со вкусом и чмоканьем трижды приложился к обеим.

– Ой вкусно, ой сладко! – повторял Макарий Ефимович между поцелуями.

– Да ладно тебе, приказчика постыдись, – одернула его дражайшая супруга.

– А чего стыдиться-то? – возразил Макарий Ефимович, заботливо отирая щеки дочери желтым носовым платком. – Красоты не стыдятся, а любуются и завидуют!

Гирш во все глаза глядел на Дашу. Она действительно была само очарование, и он вдруг поймал себя на мысли, что, подобно Макарию Ефимовичу, тоже бы с удовольствием приложился к этим щечкам.

«Вот же ерунда, – одернул он себя. – Только это не хватало, завести шашни с дочкой хозяина. Прасковья Потаповна вышибет тебя отсюда в два счета. А остаться в этом доме очень хочется».

Пришел еще один приказчик, парень с длинной шеей, пустыми глазами слегка навыкате, тщательно, явно не без помощи масла, приглаженными волосами.

– Касьян, – неожиданно тепло произнес он, протягивая Гиршу руку. – Можно просто Коська. Вместе работать будем.

Улыбка у него была добрая, и Гирш сразу расположился к приказчику. Настолько, что даже глаза показались не пустыми, а устремленными вовнутрь. Коська уселся рядом с ним за стол, Макарий Ефимович благословил еду, и кухарка внесла супницу с дымящимися щами.

Блюда разительно отличались от тех, которые Гиршу довелось пробовать. Он не мог решить, нравятся они ему или нет, вкус пищи был непривычным.

Гирш привык к куда более постной еде, бедность была тому причиной или законы кашрута, поди разбери. Ему все казалось слишком жирным и чересчур соленым. В наваристых щах плавали куски мяса с белыми полосками жира, на второе – каша, обильно политая маслом, и почти четверть курицы.

Ели молча, дочиста опорожняя тарелки. Коська налегал на хлеб, беря кусок за куском, а Гирш, с трудом доев свою порцию, ждал завершения обеда. Но не тут-то было! Собрав грязную посуду, кухарка подала десерт: чай, вишневое варенье в стеклянных розетках и пышный пирог с кремом.

– Ты новенький, позволь за тобой поухаживать, – сказала она, отрезая для Гирша большой кусок пирога.

Кладя его на тарелку, она чуть прикоснулась обнаженным локтем к плечу Гирша, и от этого прикосновения по его телу прокатилась волна дрожи. Не понимая, что с ним происходит, он оглядел кухарку с головы до ног.

Небольшого роста, она походила на составленные друг на друга шары разных размеров: голова, груди, оттопыренный зад. Длинная черная челка до половины скрывала матовый лоб, карие глаза жадно блестели, черные кудряшки выбивались из-под белой накрахмаленной до синевы косынки. Сочные пунцовые губы улыбались, но Гиршу в этой улыбке почудилось что-то хищное.

– Зовут меня Анастасия Иллиодоровна, – воскликнула кухарка в ответ на его пристальный взгляд. – Можно просто Настя, не обижусь.

Она озорно махнула головой, болтнув огромными серьгами в ушах. Лицо у Насти было простоватым, но необыкновенно живым.

Гирш смутился, перевел взгляд на тарелку и принялся сосредоточенно уплетать пирог. Допив чай и разделавшись с пирогом, он спросил хозяина:

– Макарий Ефимович, можно приступить к работе прямо сейчас?

– А погулять по Москве не хочешь? – удивился хозяин. – Есть на что посмотреть!

– Это я всегда успею, а после такого обеда горы можно своротить.

– Похвально, похвально, – поощрительно улыбнулся Макарий Ефимович. – Тогда ступай с Коськой в зал, он начнет тебе показывать работу.

Закрывая за собой дверь, Гирш услышал, как Макарий Ефимович пробасил дражайшей супруге:

– Ну какой он еврей? Еврей не стал бы с нами за стол садиться и щи со свининой хлебать.

Идя вслед за Коськой в зал, Гирш пробовал отыскать в себе отвращение или дрожь брезгливости. Ничего. Сегодня он первый раз в жизни ел свинину, и этот категорически запрещенный еврейским законом поступок не оказал на него ни малейшего влияния.

* * *

Дом на Тверской принадлежал купцу Даниле Марковичу. Он занимал одну его половину, а вторую рачительно сдавал под лавку. Витрина с колониальными товарами и вывеска гордо красовались посередине фасада. Слева была дверь в половину, где жили Сапроновы, справа вход в парадную, ведущую на половину Марковича.

Первые несколько дней Гирш не выходил из дома: Коська терпеливо и подробно вводил его в курс дела. Честно говоря, работа выглядела совсем незамысловато: кроме нескольких видов кофе и десятка сортов чая, лавка торговала пряностями.

Корицу москвичи брали для булочек и печенья, гвоздику – для маринадов, шафран – для куличей и риса, душистый перец – для мяса, лавровый лист – для супов, соусов и засолки капусты, кориандр – для жареной свинины, овощного рагу, гуляша. Неплохо шли ром и мадера, прованское масло тоже не застаивалось.

Лавка была семейной. Два приказчика распаковывали ящики, сортировали и расставляли товар по местам, а потом отвешивали его покупателям и продавали. Макарий Ефимович занимался заказами и вел кассу, Даша посещала словесно-историческое отделение Бестужевских курсов и после занятий приходила помогать отцу.

Сначала она весело болтала, рассказывая, что учили в тот день. Макарий Ефимович слушал с великим почтением, хоть понимал куда меньше половины. То, что его дочка учится в столь престижном заведении, не только струилось маслом по сердцу, но и наполняло до краев лампаду самолюбия. Как известно, масло выгорает, поэтому на следующий день он снова начинал расспрашивать Дашу о профессуре, лекциях, семинарских занятиях и прочих реалиях университетского быта, о смысле которых не имел малейшего представления.

Зато Гирш слушал во все уши рассказы о логике, психологии, древней и новой философии, истории литературы, про лекции по французскому и немецкому.

Поболтав, Даша начинала переводить надписи на этикетках и сопроводительные письма. Случалось, что вместо заказанного товара присылали другой, сходного вида, и такая замена обязательно сопровождалась письмом. Английский Даша не знала совсем, а большинство писем были как раз на этом языке. Знания Гирша хорошо дополняли ее французский и немецкий, поэтому она часто прибегала к его помощи.

Раз в день в лавку захаживала Прасковья Потаповна. Приказчики боялись ее как огня. Заслышав тяжелые шаги, Коська делал Гиршу жест – смерть наша идет, – и оба с необычайно усердным видом начинали что-нибудь перебирать или чистить.

Прасковья Потаповна, поджимая губы, делала круг по лавке, недовольно разглядывая полки с товарами, и обязательно находила к чему придраться. Ее интересовал только внешний вид, представления о красоте она черпала в симметрии и сходстве цветов. Главной бедой дражайшей супруги была забывчивость. Сегодня она могла повелеть то, что сама же категорически осуждала позавчера.

– Что ж ты, ирод, красную банку рядом с черной поставил?! – грозно вопрошала она Коську.

Гирша Прасковья Потаповна почти не замечала.

– Так это же два сорта кофе, – робко начинал оправдываться приказчик, но его лепет немедленно прерывало указание:

– А ну не ленись, живо переставь красное к красному, а черное к черному.

– Но Прасковья Потаповна, вы же сами второго дня велели кофе поставить рядом с кофе, а чай рядом с чаем.

– Ты мне голову не дури! – возмущалась дражайшая супруга. – Не могла я такого сказать. Ты, остолоп, плохо меня понял. А ну, давай, не ленись.

Коська и Гирш бросались выполнять приказание хозяйки, прекрасно зная, что через пару дней она снова все перетасует.

На продажи эти перемещения влияния не оказывали. Случайные люди в лавку почти не заходили, а постоянные покупатели точно знали, что им надо. Через неделю Гирш полностью освоился, и замечания Коськи стали уже не помогать, а скорее мешать.

Коська оказался довольно туповатым парнем. Любое его действие Гирш мог бы выполнить куда быстрее. Но он намеренно продолжал уважительно выслушивать Коськины замечания и работать вместе с ним в его темпе. Гирш очень старался никоим образом не унизить напарника в глазах хозяина.

Коську Всевышний наделил добрым характером. Этот парень совершенно не умел сердиться, не таил зла, мгновенно прощал обиды и всегда был готов прийти на помощь. Гирш, проводя вместе с Коськой по десять часов в день, очень быстро понял ангельскую природу напарника и проникся к нему самыми дружескими чувствами.

Коська жил сравнительно недалеко, в Шведском тупике, но ужинать предпочитал вместе с семьей Макария Ефимовича, а ночевать в комнатке рядом с кухней. Гирш ужинал вместе с семьей хозяина, возвращался в свою каморку и читал книги на английском, которыми снабжала его Даша. Книги были толстые, про благородных рыцарей и прекрасных дам.

Из дому Гирш начал выходить только через две недели. Небольшими отскоками, словно ныряя, он погружался в Москву и, пока хватало дыхания, блуждал по ее улицам, возвращаясь обратно, чтобы отдышаться пряным воздухом лавки. Потихоньку прогулки удлинялись, он добрался до Кремля, побывал на Красной площади, прошелся по Охотному ряду, Кузнецкому мосту.

В один из дней, когда Гирш и Коська чистили тротуар перед лавкой ото льда и снега, рядом с домом остановились роскошные сани. Извозчик, из дорогих, соскочил с облучка и самолично откинул медвежью полость, прикрывавшую ноги седоков.

Их было двое. Немолодой коренастый господин в шубе с шалевым воротником и в элегантном котелке. Котелок плохо вязался и с купеческой шубой, и с окладистой бородой, и с тяжелым взглядом из-под припухших век. В руке господин держал трость с массивным серебряным набалдашником, которая зимой была совершено лишней.

Сидевшая рядом миловидная девушка в капоре из норки и в беличьей шубке, румяная от мороза, с живыми выразительными глазками, легко выскочила из саней и протянула руку господину. Тот без стеснения оперся на ее руку и с трудом выбрался из саней. Затем вытащил из кармана шубы серебряную монету и сунул извозчику.

– Премного благодарим-с, – поклонился тот и принялся застегивать полость.

Господин и девушка подошли к парадному справа от витрины, отперли своим ключом дверь и вошли в дом.

– Это кто? – спросил Гирш.

– Данила Маркович с дочкой Татьяной, – ответил Коська. – Хозяин дома. Знатный купец, пару лет назад почти разорился, но сейчас опять вошел в силу. Его уже в миллионе считают.

– А нам что с этого?

– Ровным счетом ничего. Данила нелюдим, всех сторонится. Скажешь ему «здравствуйте» при встрече, еле кивнет в ответ. А не скажешь, пройдет мимо, не заметив.

Спустя месяц Макарий Ефимович торжественно выдал ему жалованье.

– Не бог весть какое, голубчик, – пробасил он, ссыпая монеты в ладонь Гирша. – Но ты ведь у нас на всем готовом. Эти деньги тебе для баловства. Вот про одежку забыл сказать – как поизносится одежка, новую тебе справим. Ладно ты работаешь, Гриша, даже Прасковья Потаповна довольна!

Из всех обитателей квартиры в лавке не появлялась только кухарка Настя. В доме ее было видно лишь за обедом и ужином, все свое время она проводила в кухне на первом этаже или в примыкавшей к ней комнате, в которой жила. Зато по каким-то своим делам Настя частенько сбегала на улицу. Гиршу она всегда ласково улыбалась, а за обедом норовила положить кусок побольше.

Вечером после выплаты жалованья, когда Гирш, пересчитав монетки, понял, что «не бог весть какое» Макария Ефимовича очень щадящее определение, в дверь постучали. Первый раз за все время его пребывания в этом доме.

Он распахнул дверь. На пороге стола Настя, закутанная до пояса в черную шаль.

– Гостинчик тебе принесла, – сказала она, щедро улыбаясь. – Впустишь?

– Конечно. – Гирш отступил назад и сделал приглашающий жест.

Настя вошла, притворила спиной дверь и замерла, глядя на Гирша. Пламя свечи, горевшей на полке, дрожало и билось в ее широко раскрытых глазах.

– Так какой гостинчик? – спросил Гирш. – И от кого?

– От меня, хлопчик!

Настя ловко сбросила шаль и осталась полностью обнаженной до пояса. Гирш испуганно отшатнулся и прикрыл глаза рукой.

– Ты что, бабы никогда не видел? – почему-то шепотом спросила Настя.

– Не видел, – еле выдавил Гирш, не открывая глаз.

– Ах ты, миленький, – нежно прошептала Настя. – Сейчас я тебе все объясню. Иди ко мне.

Гирш не тронулся с места. Тогда она, сделав шаг, ласково отвела его руки от лица и прильнула горячим ртом к губам.

Спустя час Настя сидела на постели и, поглаживая Гирша по плечу, смеялась добрым смехом.

– Ах ты, тихоня, скромник. Кто бы мог подумать!

Что она имела в виду, Гирш не понимал. Ошеломленный свалившимся на него знанием, он раз за разом возвращался мыслями к только что пережитому. Оно было ошеломительным, невообразимым и вместе с тем очень приземленным.

«Так вот это и есть та самая тайна? То самое таинство создания новой жизни, соединения двух в одно? Простые грубые движения, внутренний жар другого тела, сладость трения и белая вспышка последних секунд – это все?»

– Ну, мне пора. – Настя опустила ноги на пол и, встав, бесстыдно голая, стала собирать разбросанную по полу одежду.

Гирш смотрел на ее белые полушария с голубыми жилками, на плотно сбитый живот, крепкие груди и чувствовал, как только что заполнявший его стыд, перемешанный с легким отвращением, уходит в сторону под давлением совсем иного чувства.

– Погоди, – попросил он Настю. – Посиди еще.

– Ах ты, озорник, – снова по-доброму рассмеялась Настя. – А вдруг хозяева хватятся? Мне еще надо незаметно пробраться мимо их этажа. Если заметят, чем я объясню, что пробыла у тебя столько времени?

Вместо ответа Гирш протянул к ней руку, но Настя увернулась и принялась быстро натягивать одежду.

– Не торопись так, хлопчик! Завтра тоже будет вечер, и послезавтра и через неделю. Все, я пошла. И пожалуйста, за обедом не пялься на меня, смотри, как всегда, в свою тарелку. Иначе эта ведьма Прасковья Потаповна сразу что-то заподозрит.

Она наклонилась над кроватью, чмокнула Гирша в кончик носа и на цыпочках вышла из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь. Он слышал, как заскрипели ступеньки под ее массивным телом, потом все смолкло, и он остался в тишине и полумраке наедине с воспоминаниями.

В следующий раз Настя пришла только через неделю. Всю эту неделю он жил воспоминаниями о случившемся. Ни заговорить, ни даже посмотреть на Настю он не решался, помня о ее просьбе. А она вела себя так, словно ничего не произошло, словно не опалил их огонь близости.

Работа в лавке уже почти не занимала его ум, он выполнял ее быстро и машинально, поэтому все силы памяти и воображения вертелись, словно попав в водоворот, вокруг недолгих событий той ночи. Больше всего его беспокоил мясной вкус алых Настиных губ. Им бы пахнуть земляникой или вишней, а не вареной бараниной.

«Наверное, она что-то стряпала и попробовала, перед тем как прийти, – думал Гирш. – А как вообще пахнут губы женщин? Может, это их нормальный вкус, может, так и должно быть?»

Он не хотел думать о запретах, о том, что по правилам веры близость разрешена только с женой и то лишь в определенные периоды. Веру он оставил в Бирзуле, сбросив ее запреты, как змея сбрасывает старую кожу. И хоть в глубине его сердца еще теплился крохотный огонек вины и угрызений совести, Гирш без труда гасил его, представляя белые полушария с голубыми жилками.

Гирш ждал Настю каждый вечер, ждал допоздна, прислушиваясь к малейшему звуку. Когда наконец заскрипели ступеньки, он поначалу не поверил – дом был старым и в нем постоянно жили какие-то звуки. Но вот послышался шорох шагов, дверь тихонько отворилась, и на пороге возникла улыбающаяся Настя.

Он бросился к ней, она крепко обняла его и, прижавшись всем телом, принялась жадно целовать.

– Почему так долго? – спросил он, с трудом оторвавшись от ее губ, на сей раз пахнувших шоколадом. – Почему?

– Тише, – она закрыла ладонью его рот. – Весь дом перебудишь! Разве ты не знаешь, что иногда женщина не может быть с мужчиной?

– А сейчас ты можешь?

– Могу!

Спустя полчаса, когда она сидела на постели, приглаживая растрепанные волосы, он спросил:

– Почему ты не даешь погасить свечку?

– Разве тебе неприятно меня видеть, хлопчик? – лукаво улыбнулась Настя.

– Нет-нет, что ты. Но как-то…

– Послушай, Гриша, – уже серьезно сказала она. – Прятать нужно дурные дела. А мы с тобой занимаемся самым что ни на есть хорошим и богоугодным делом на свете.

– Богоугодным? – удивился Гирш.

– Ну да! Он создал тебя мужчиной, а меня женщиной. И вложил в нас желание друг к другу. Вот этим мы и занимаемся.

– Но… но… Он ведь это сделал для продолжения рода человеческого, а мы…

– Ты хочешь, чтобы я родила тебе ребенка?

– Нет, – вскричал Гирш, – нет!

– Тсс. – Настя прижала пальцем к его губам. – Успокойся, я тоже этого не хочу!

Лукаво улыбнувшись, она бесстыдно потянулась. Ее полные груди поднялись, а затем опустились прямо перед лицом Гирша. Вынести такое мог только каменный истукан! Гирш сел и прижался к ним лицом.

– Значит, – продолжила Настя, нежно ероша шевелюру Гирша, – о продолжении рода в нашем случае речь не идет. Остается только удовольствие. И если сам Господь Бог, – Настя указала пальцем в потолок, – повелел его нам получать, почему мы должны стыдиться и прятаться?

Еще через полчаса она начала собираться.

– Завтра придешь? – спросил Гирш.

– За-а-а-втра? – удивленно протянула Настя. – А ты знаешь, что галантные кавалеры дарят дамам подарки?

– Да-да, конечно! – Гирш вскочил с кровати. – Вот только у меня ничего нет. Извини, может, ты сама купишь себе, что понравится?

Он вытащил рубль из кармана штанов, висевших на стуле.

– Ты что, даешь мне деньги? – ахнула Настя. – Разве я продажная девка, чтобы брать плату с мужчины?

– Ох, извини! – Гирш покраснел до корней волос. – Не хотел тебя обидеть, прости ради Бога!

– Знаю, хлопчик, знаю, – Настя улыбнулась. – Но рубль?! Даже будь я девкой, разве пошла бы за рубль?!

– А какой подарок тебе по душе? Чего бы ты хотела?

– М-м-м, надо подумать! – Настя наморщила лоб.

Подумав несколько секунд, она выпалила:

– В магазине Ралле на Кузнецком мосту есть духи «Царский вереск». Хочу такие!

– Хорошо! – согласился Гирш.

– Хорошо? – лукаво переспросила Настя.

Гирш понял, что тут кроется какой-то подвох, но все-таки повторил:

– Хорошо.

На следующий день с утра он отпросился на часик у Макария Ефимовича и побежал на Кузнецкий мост. Подвох заключался в цене: духи «Царский вереск» в затейливом флаконе, увенчанном пробкой в виде короны и упакованном в деревянный футляр, обтянутый фиолетовым бархатом, стоили целых четыре рубля. За месяц работы Гирш получил пять, но деваться было некуда: он заплатил и терпеливо подождал, пока футляр красиво упакуют и перевяжут цветной лентой.

Только по дороге обратно Гирш сообразил, что не может безнаказанно появиться на глаза хозяина и Коськи с такой красочной коробкой. Это вызовет расспросы, и, как бы он ни врал, когда прояснится, кому она досталась, его отношения с Настей станут всем понятными.

Но куда деть коробку? За пазуху она не помещалась. Тогда, не долго думая, Гирш сорвал шапку и сунул подарок внутрь. Стало холодно, макушку подмораживало, он ускорил шаги и почти бегом добрался до Тверской.

Гирш сразу постучал в квартиру Сапроновых. Даша была на курсах, хозяин в лавке, а Прасковья Потаповна считала ниже своего достоинства открывать на стук. Гирш не ошибся, к двери подошла Настя.

– Вот. – Он протянул ей коробку.

– Что это? – удивилась Настя.

– То, что ты хотела.

– «Царский вереск»? – Она почему-то задохнулась и с трудом выдавила из себя эти два слова.

– Да.

– Миленький! – Ее лицо пошло красными пятнами, глаза заблестели. – Я же шутила, дразнила тебя, а ты… – Она прижала коробку к щеке. – Мне еще никто в жизни не дарил духи. Особенно такие дорогие!

– Настя, кто там пришел? – донеся из глубины квартиры голос Прасковьи Потаповны.

– Приказчик на минуту! – крикнула в ответ Настя и добавила шепотом: – Уходи, уходи, вечером свидимся.

Она пришла, благоухая дивным ароматом новых духов, и, не дав Гиршу сказать ни слова, погасила свечу. Он думал, что уже знает все или почти все о таинстве соединения мужчины и женщины, но в эту ночь с изумлением понял, что только вышел на дорогу. Настя погрузила его в такие глубины блаженства, о существовании которых он даже не мог предположить.

Когда она, одетая, стояла у двери, подставляя распухшие губы для прощального поцелуя, он начал сбивчиво ее благодарить.

– Пустяки, хлопчик. – Настя нашла его ухо, куснула за мочку и прошептала: – Ты сделал то, о чем я уже перестала мечтать.

– Что? – в изумлении спросил он.

Настя нежно провела шершавой ладонью по его щеке и сказала:

– Ты сделал меня женщиной.

* * *

Настя появилась в лавке на следующий день перед полуднем. В руке она держала тарелку с песочным печеньем, щедро посыпанным сахарной пудрой.

– Погрызите сладенького, хлопчики, – сказала Настя, ставя тарелку на прилавок перед Коськой и Гиршем. – До обеда еще далеко, а тут горяченькое, только из печки.

Когда она вышла, Коська недоуменно посмотрел на печенье, а потом перевел взгляд на Гирша.

Тот ответил ему таким же нарочито недоуменным взглядом.

– Что ж такое деется? – удивился Коська. – Пятый год тут работаю, сроду стряпуху в лавке не видел. А уж с печеньем так вообще…

– Видел, не видел, какая разница! – воскликнул Гирш. – Давай погрызем!

Они дружно набросились на печенье и быстро очистили тарелку.

– Неспроста это, совсем неспроста, – сказал Коська, отправляя в рот последний кусочек. – Улучила момент, когда хозяин вышел, и к нам подкатилась. От меня ей ждать нечего. Значит, Гришка, под тебя Настя клинья бьет!

– Что значит под меня?! – удивился Гирш.

– А то, что Васька покойный ее ухажером был. Вот она решила тебя на его место взять. Не может баба без хахаля. Я к ее прелестям равнодушен, она это давно знает. А ты?

Вместо ответа Гирш пожал плечами и пошел расфасовывать чай. Зачем продолжать разговор, принявший рискованный оборот?

Наступила весна. Ветерок, уже не морозный, но еще с острым холодком, приносил талую свежесть и запах пахучего весеннего снега. С Москвы-реки сошел лед, быстрая живая вода струилась между берегов, в ней, крутясь, проплывали остатки ледяных гор. Промерзший до самых корней тополь за окном комнаты Гирша ожил. На черных ветках набухли почки, мокрые от капель воробьи деловито перепархивали с одной ветки на другую.

Время летело незаметно. Жизнь Гирша устоялась, новое русло, по которому она потекла, стало казаться ему обычным. Настя приходила два раза в неделю, но ее визиты уже не приносили ни ошеломляющего наслаждения, ни надолго остающейся радости. Он привык к ее мягким губам и податливому телу, они почти перестали разговаривать, быстро дарили другу удовольствие и прощались. После Настиного ухода Гирш мгновенно засыпал, без снов, без тревог.

Лишь один раз, уже летом, когда в открытую форточку дышало теплом, а в набравшей густоту шевелюре тополя сухо трещали кузнечики, Настя заговорила о том, чего Гирш давно ожидал.

С бесстыдством близких людей она, сидя на краю кровати, вытирала полотенцем свое потное тело.

– Люб ты мне, Гришка, – вдруг сказала она, опустив руки. – Всем ты хорош: и добрый, и щедрый, и ласковый. – Она улыбнулась, и Гиршу показалось, будто от ее улыбки исходит золотистый, жаркий свет. – И женилка твоя мне по нутру, – продолжила Настя, – вот только… – Губы ее поджались, глаза сузились, веки почти прикрыли глаза, длинные при свете свечи тени ресниц вытянулись до подглазий. Настя словно пыталась разглядеть нечто, стоящее перед ее мысленным взором. – Если бы ты был постарше, взяла бы тебя обеими руками и ни за что бы не отпустила. Но ты еще мальчик, совсем мальчик…

Гирш молчал, не зная, что ответить.

– И вот еще, Гришенька, – продолжила уже обычным голосом Настя, открыв глаза и продолжив обтираться. – Неправда вокруг тебя ходит. Не знаю зачем и не знаю о чем, но врешь ты нам, миленький.

Она посмотрела на вытянувшееся лицо Гирша и тихонько расхохоталась. Затем отбросив полотенце, прижалась к нему и принялась осыпать поцелуями.

– Не куксись, я тебя таким люблю, милого завирашку.

Слово было произнесено и перепугало Гирша. Особенно устрашало обещание взять обеими руками и ни за что не отпускать. Сегодня Настя думает, что он для нее молодой, но в голове у женщины ветер, и завтра она может решить, что возраст не помеха.

Пока не поздно, надо было прекращать свидания, но Гирш понятия не имел, как такое можно сделать. Это была его первая связь с женщиной, он боялся Настиных слез, не хотел обидеть и вообще плохо представлял, что говорят в подобных случаях.