Полтора года назад

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!

Солнцева сидела на кровати Лады, с ногами забравшись на перину. И сжимала дрожащими пальцами амулет удачи сквозь ворот сорочки.

– Суженый-ряженый, приди ко мне… О-о-о-о!

Комната взорвалась смехом и улюлюканьем, и Солнцева наконец смогла сфокусировать взгляд. Оторвавшись от балдахина – пёстрого, лоскутного, висевшего на раме и столбах, увитых живым плющом – она смогла наконец посмотреть на собравшихся девиц. Ладин женский круг. Скоро Солнцева и сама сможет вступить в такой.

Она стиснула заячью лапу, которую носила уже девять дней. Она всё ещё не могла в это поверить.

– Давай, Лада, теперь твоя очередь! – бойко сказала Малина Лисова.

С тех пор как сестра рассказала о своём женском круге, они часто собирались здесь, в её комнате. Занимались всякой ерундой, которая в любое другое показалась бы Солнцевой весёлой.

Но близился День П.

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный! – затараторила Лада, поставив свечу между двух настольных зеркал. – Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!

Портьеры на окнах были плотно зашторены. На всю комнату горела одна лишь ритуальная свеча. Неспокойная горошинка пламени оживляла жутковатые тени у Лады на лице, когда она склонилась над зеркалами.

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный, – ласково прошептала сестра.

Все молчали, нетерпеливо наблюдая за ней. Пока вдруг в отражении не появилось ещё одно лицо. Чужое. Но знакомое.

– О-о-о-о! – затянул хор голосов.

Солнцева – другая, их двоюродная сестра завизжала, как поросёнок:

– Это Николка! Николка! Малина, это твой брат!

– О, я не удивлена, – снисходительно откликнулась Лисова, откидывая за спину длинную медную косу.

Солнцева перевела взгляд на Ладу. У той горели глаза. Она улыбалась так широко, что губы побелели.

– Во славу Предкам! – сказала сестрица и задула свечу.

В тот же миг несколько других вспыхнули на настенных канделябрах. Лада прижала ладони к щекам. И довольно зажмурилась. Но лишь на пару секунд. Прежде, чем её глаза нашли младшую сестру.

– Иди сюда. – Лада подскочила с пола и схватила Солнцеву за рукав. – Теперь ты.

Та попыталась вывернуться. Ей не хотелось этого делать. Прошлым летом никто так и не пришёл в её зеркальный коридор. Они тогда гадали только вдвоём. И ей всё равно было стыдно. А теперь здесь была целая куча посторонних людей.

– Дава-ай! – Лада не сдавалась.

В конце концов, у неё получилось стащить Солнцеву на пол. Та приземлилась коленями на толстоворсный фиолетовый ковёр. Всё в комнате Лады было таким цветным…

«У меня тоже так будет, – поклялась себе Солнцева. – После Дня П.»

– Так… – Лада всучила ей свечу. – Поджигай.

– Я не хочу… – начала было Солнцева.

– Хватит!

Солнцева вздохнула и посмотрела на фитилёк. Ей вдруг захотелось заглянуть под кровать. В прошлом году младший брат – этот маленький монстр – прятался там, пока они с Ладой гадали на женихов. И когда у Солнцевой ничего не вышло, вылез из своего укрытия. Сперва ей хотелось его отлупить. Ей было так обидно! Но этот несносный ребёнок не стал над ней смеяться. Увернувшись от тяжёлой Ладиной руки, он обнял Солнцеву за плечи. И прошептал: «Не тревожь будущее».

Странные прошлогодние слова младшего брата эхом зазвенели в ушах, когда Солнцева зажмурилась и призвала волшбу. Свеча вспыхнула.

– Молодец! – ободряюще шепнула Лада и щелчком пальцев погасила остальной свет. – Всё будет в порядке.

Зеркала, образующие коридор отражений, замерцали, стоило свече оказаться между ними.

«Не тревожь будущее».

Когда она пересдала свой экзамен по артефакторике, она подарила Солнцеву-младшему Берегиню. Новую, ладную. Та вышла такой хорошенькой. И очень сильной. Она будет оберегать его очень долго. Хотя ему это и не было нужно. Младший брат был намного сильнее их с Ладой вместе взятых. Но он всё равно принял подарок.

– Ну, – поторопила Малина Лисова, когда Солнцева замерла в нерешительности. – Говори.

Та ссутулилась. Здесь было слишком много людей. Она не хотела видеть этих девиц.

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный, – пробормотала Солнцева. – Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный.

Остальные затихли. Она почти физически могла ощутить их взгляды, сверлящие затылок. Молчание было гнетущим. Или ей просто казалось?

– Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный!

Свеча закоптила. Солнцева всматривалась в зеркальный коридор. Но видела лишь острые концы железных лучей собственной маски. Из груди вырвался прерывистый вдох.

– АЛИК!

Солнцева отшатнулась.

– АЛИК!

– Что? – Она резко обернулась на голос – истеричный, громкий, женский.

И от этого стремительного движения свеча вдруг погасла. Комната погрузилась во мрак.

– Что? – тупо повторила Солнцева.

Она всё ещё озиралась, но не видела ничего, кроме сплошной темноты. И больше не слышала странного вопля.

– Ты задула свечу, – надменно протянула Малина. – Бестолочь!

– А ну заткнись, Лисова! – это была Лада. – Ты что-то видела, милая? Солнцева?

Она щёлкнула пальцами, и спальню залил тёплый свет канделябров. Лада взяла сестру за плечо и развернула к себе:

– Что-то видела? Слышала?

– Я… я… – пробормотала Солнцева. – Да, то есть нет. Ничего.

Брови Лады дёрнулись, чуть нахмурившись. Но она быстро вернула лицу прежнее жизнерадостное выражение. И мягко улыбнулась, погладив Солнцеву по руке.

– Говорю же – бестолочь, – фыркнула Лисова. – и жениха у неё нет, потому что она просто помрёт на…

Лада вскочила и залепила Малине такую пощёчину, что даже у Солнцевой зазвенело в ушах.

«…потому что она просто помрёт».

Солнцева поднялась на ноги и молча вышла из спальни.

* * *

Комната, залитая ярким серым сиянием, была крохотной. Широкая полоса света падала на стены и пол сквозь незашторенные окна. Тянулась по столу, под стеклянной подложкой которого лежал календарь и детские рисунки; скользила по комоду возле не разложенного, но застеленного дивана. Что-то в этой комнате было не так.

На диване спал кто-то. Темноволосая макушка торчала из кокона одеяла. Было тихо. Гармошка кружевного тюля, сдвинутого к самому краю оконного карниза, едва заметно покачивалась. Из-за неё по полу тянулся ковёр теней, узкий и узорчатый.

Солнцева с трудом оторвала от тюля взгляд и посмотрела в окно. Белое идеально круглое пятно, полное и яркое, висело между труб и крыш домов. Оно было похоже на рисунки в криптских учебниках. Только лучше, как настоящее. Это, конечно, должна была быть луна.

«Луна?»

В Крипте не бывает ни луны, ни солнца, только тёмная полусфера высокого купола…

С дивана донёсся шорох, кто-то заворочался под одеялом. И всё, что могла делать Солнцева, обездвиженная, будто окаменевшая, – наблюдать. Белый кокон раскрылся, кто-то сел на постели, спустил ноги с перины. Они не доставали до пола. Мальчик. На диване сидел мальчик. На его белой пижаме много раз повторялся один и тот же рисунок: мелкие цирковые медведи кружили на одноколёсных велосипедах вокруг маленькой обезьяны с крохотным барабаном. У малыша были тёмные всклокоченные волосы, а щека – разрисована полосами от наволочки. Его так хорошо можно было разглядеть в ярком лунном сиянии… Он медленно повернул голову к окну, затем – к двери. И, наконец, посмотрел прямо перед собой – на Солнцеву. Она всё ещё не могла пошевелиться. Не могла даже дышать, будто лёгкие склеились. Она смотрела на мальчика на диване, его лицо: осоловевшие заспанные глаза, приоткрывшийся рот. И чувствовала, как от иррационального ужаса сводит живот.

«У него есть лицо…»

Соскользнув с дивана, малыш медленно, крадучись, направился прямо к ней. Его глаза с каждым шагом становились всё шире и шире. Солнцева хотела попятиться, рвануть к двери. Но не могла пошевелить и пальцем, будто собственное тело больше ей не принадлежало. Она не могла дышать…

Мальчик приблизился почти вплотную. И, когда их взгляды наконец пересеклись, он открыл рот.

И истошно закричал…

…Солнцева вздрогнула и распахнула глаза. Сердце заг- нанно трепетало в груди, а дыхание было судорожным. Тело горело, ткань сорочки неприятно льнула к спине и груди. А перед глазами всё ещё стоял образ мальчишки в белой пижаме, его искажённое ужасом лицо. Солнцева, ощущая каплю пота, бегущую по виску, заворочалась под одеялом. Затем сбросила его. И села на кровати.

«Какой странный сон», – подумала она, складывая руки на коленях.

По ним скользнула дорожка яркого серого света.

Что-то было не так.

Солнцева спустила ноги с кровати, но ступни так и не коснулись пола. Она повернула голову на свет. Над письменным столом было не её окно. Огромное и пустое, за ним высились тёмные силуэты труб и покатых крыш. А между ними висела луна.

«Луна…»

Солнцева обернулась на дверь, она тоже оказалась чужой. Всё здесь было чужим: падающая от окна кружевная дорожка теней, письменный стол и комод. Солнцева отстранённо провела ладонью по ногам. Они были обтянуты тканью белых пижамных штанов с нелепым, бесконечно повторяющимся рисунком.

Солнцева соскользнула на пол, почувствовала под ступнями липкий холод. Покрытие на полу было непривычным, странным.

У стены напротив стоял шкаф с ростовым зеркалом. И ноги сами понесли её к нему.

От лунного света кололо глаза. Узорчатый ковёр из теней на полу качался из стороны в сторону, вторя движениям тюля. Он коснулся босых ног Солнцевой, когда та приблизилась к шкафу почти вплотную.

В голове было пусто.

Она с мгновение изучала простое деревянное обрамление зеркала, краем глаза замечая собственный силуэт, застывший в отражении, но не спеша заглянуть в его лицо. Солнцева пыталась вслушиваться в тишину комнаты, желая обнаружить раздражающее тиканье часов. В нём, обычно нервирующем, сейчас она искала успокоение. Но стрёкота не было, как бы она ни пыталась его уловить.

Солнцева заставила себя посмотреть в зеркало. Встретилась взглядом с чёрными, как сама бездна, глазами, влажно блестящими в лунном свете. Они смотрели в ответ из глубоких впадин глазниц.

У неё перехватило горло.

У двойника в зеркале не было лица. Не было носа – только два тёмных грушевидных провала, не было рта – только безгубая прорезь, тянувшаяся от щеки к щеке. Кожа, серая и местами бугристая, тонкая, как тетрадный лист, белела ярким пятном в полумраке.

Резко скрутило живот. Боль такая внезапная, но такая острая – будто кто-то полоснул по нему ножом.

Два глаза, чёрных и блестящих, как панцири жуков, таращились из темени тоннелей глазниц в отражении.

Рот сам собою раскрылся, и, прежде чем Солнцева успела о чём-то подумать, отражение повторило её движение. Белая тонкая кожа двойника потрескалась, растягиваясь вокруг тёмного провала, раздвигающего прорези рта.

Из горла Солнцевой вырвался истошный вопль. Такой силы, что вспорол глотку, что от него заложило уши. Она не могла слышать ничего, кроме него – собственного надсадного воя.

Зеркало вторило ей. Но беззвучно.

Солнцев кричала и кричала, не в силах отвести глаз от твари в зеркале. Кричала, пока дыхание не закончалось.

– Алик? – раздалось вдруг где-то вдалеке.

Голос… мужской или женский – понять было сложно. Солнцева не могла и пошевелиться, не могла отвести глаз от зеркальной поверхности, слишком напуганная собственным отражением. Пот катился по спине, щекоча кожу. А она таращилась в зеркало, и зеркало таращилось в ответ.

– Алик!

Ручка двери скрипнула где-то за спиной. И в следующий миг, а может через целую вечность, дверь распахнулась.

Из груди вырвался новый вопль, такой же истошный и такой же болезненный.

– Солнцева!

Чьи-то пальцы вцепились в плечи. Ногти вошли в кожу так глубоко, что заставили Солнцеву распахнуть глаза. Она вскрикнула.

– Солнцева!

Её всю трясло. И не в состоянии сориентироваться в пространстве, она с несколько мгновений не могла понять, почему перед ней нет никакого зеркала, почему саднит плечо и локоть. И где она вообще находится.

Чьи-то руки трясли её. И Солнцевой потребовалось время, чтобы признать в белом и взволнованном лице перед собой – Ладино.

– Проснулась?

Она моргнула один раз, второй. И, наконец, села, медленно оглядываясь.

– Ч-что… Почему ты здесь? – спросила Солнцева, только теперь осознав, что сидит на полу, а подушка и скомканное одеяло валяются поодаль.

– Ты кричала. – Лада всё ещё крепко держала её за плечи. – Очень громко. Солнцев-младший был у двери, но я его не пустила. Моли предков, чтобы сюда не пришли дед с отцом.

У Лады был всклокоченный вид.

– Всё в порядке, – сказала сестра с таким неуверенным лицом, что оставалось загадкой, кого она пытается убедить в этом больше: сестру или себя. – Просто сон.

Но это был не просто сон.

Солнцева аккуратно высвободилась из чужих пальцев и поднесла руку к вороту, коснулась пальцами талисмана, хорошо прощупывающегося сквозь ткань сорочки. Заячья лапа, теперь вечный спутник и сама удача. Она уже успела принести ошеломительный успех на академической диагностике.

– Да, – пробормотала Солнцева. – Просто сон,

Вот только её видение было слишком уж реалистичным, подробным – она помнила каждую чёрточку мальчишкиного лица. И ещё луну… Луну, которую она не видела никогда прежде.

Лада призвала с пола подушку и одеяло. Она всё не сводила глаз с младшей сестры, которая ссутулилась под чужим взглядом. Окончательно проснувшись, Солнцева почувствовала себя рядом с Ладой совсем неуютно. Они так ни разу и не поговорили о ритуале жертвоприношения. Заячья лапа работала, экзамены, сданные на редкость удачно, остались позади. А Солнцева… почему-то больше не могла находиться рядом со старшей сестрой. Да Лада и сама с каждым днём отдалялась всё больше. Они почти не оставались наедине. Даже гадали вчера вместе с её женским кругом. Чем ближе был День П., тем меньше они разговаривали, хотя Неделя тишины ещё официально не началась.

Лада вдруг быстро и натянуто улыбнулась и перекинула косу за спину.

– Ну… – неловко сказала она. – Ладно, уже поздно.

– Да. – Солнцева опустилась на кровать. – Спасибо, что…

– Да не за что. – Лада спешно развернулась и направилась к двери, прежде чем смешливо добавить: – Кричи потише в следующий раз.

Кончики её кос подпрыгивал на каждом шагу. Это казалось смешным и пугающим одновременно. Лада в широкой и длинной ночной сорочке и с разболтанной причёской была будто другим человеком. Обманчиво неопасным.

Солнцева смотрела ей вслед, теребя шнурок заячьей лапы. Она должна была испытывать к сестре благодарность, но всё больше ощущала разрастающуюся пустоту.

– Лёгкой ночи, – бросила Лада, так и не обернувшись.

– Лёгкой ночи, – едва слышно отозвалась Солнцева, когда дверь за сестрой затворилась.

Она откинулась на подушки и прикрыла глаза. Но прежде чем успела сосчитать до ста – как делала всегда, чтобы уснуть, – в голову снова прокралась мысль о вчерашнем вечере и женском круге. Они гадали вчера.

Они гадали вчера.

Солнцева распахнула глаза. «Алик!» – женский крик, который она слышала вечером, был похож на тот, что раздался во сне.

«Просто я впечатлительная, это совпадение».

И всё же вчера вечером они гадали на суженого. И хотя к Солнцевой так снова никто и не пришёл, она точно знала, что слышала. И что видела во сне.

«В этом нет никакого смысла», – растерянно думала она.

Наверняка сон был просто сном, пусть детальный, пусть странный – это всего лишь разыгравшееся воображение. Это ничего не значит – по крайней мере она пыталась себя в этом убедить.

Но тревожные мысли так и не дали ей уснуть до самого утра.

А через два дня наступила Неделя Тишины. «Самые страшные дни», «затишье перед бурей» – такие слухи про неё ходили среди критских детишек. Солнцева помнила, как Лада проходила через всё это несколько лет назад. Она не высовывала носа из комнаты, словно княжна, запертая в змеиной пещере. Никто не подходил к ней и не заговаривал, и тогда всё это виделось Солнцевой чем-то кошмарным. Жутким. Но на самом деле всё было не так уж плохо. Поначалу. Солнцевой даже нравилось. Никаких учителей, самостоятельной работы, уроков – небывалая роскошь после десятилетия непрерывных занятий. Никаких походов в чайные салоны или купель с матерью, приёмов и часов молчаливого вышивания вместе с дочерями других членов материнского женского круга. Дни лишились привычного распорядка, появилось много свободных часов, никто лишний раз не тревожил, не разговаривал, не тащил на семейный ужин в столовой. И это было прекрасно. Сперва.

На пятый день Солнцевой хотелось лезть на стену.

Она слонялась по анфиладе нижнего этажа уже с четверть часа. Ходила на цыпочках туда-сюда по коридорам, глядя под ноги и пытаясь не наступать на стыки между половицами. Сегодня дома не было вообще никого, кроме младшего брата и служанки. А Солнцевой было скучно настолько, что она была готова отправиться на кухню и просить у Дары хоть какой-то работы.

Но это было запрещено. Ей нельзя было ничего делать. Нельзя было ни с кем разговаривать. Неделя Тишины – неделя наедине с собой. Монотонное и бесконечное ожидание Дня П.

Она оказалась пыткой.

Всё ещё глядя под ноги и избегая тёмных линий между досками пола, Солнцева вошла в картинную галерею – зал между музыкальным кабинетом, где их с Ладой годами мучили игрой на гуслях, и залом приёмов. Вдоль одной стены здесь тянулись высокие и стрельчатые окна в человеческий рост, вдоль второй – пейзажи с морями, горами и небом или сказочные криптские сюжеты. Особенно эта комната нравилась Ладе, мать рассказывала, что та могла часами в детстве сидеть на полу и рассматривать полотна, вышедшие из-под кистей самых именитых творцов подземного города. Солнцева тоже любила эту галерею, особенно те картины, что изображали Крипту, до того, как люди с Поверхности её прокляли: бескрайнее море или высокие горы и узкий тракт между ними. Пылающий в небе жёлтый шар солнца или сияющий свет звёзд и луны.

На ходу меняя правила игры, она решила перепрыгивать по две половицы. Наступать на швы между ними было также нельзя, и задача усложнилась, даря ещё несколько минут досуга. Впрочем, скоро ей надоест и это.

– В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были старик со старухою, – донёсся до неё голос младшего брата.

Солнцева замерла, уставившись перед собой – в глубь залов, бесконечно переходящих один в другой. Рука сама собой потянулась к спрятанному под сарафаном и сорочкой талисману. Стоило пальцам сомкнуться на заячьей лапе, обхватить её пусть и сквозь ткань, и ладонь прошили мягкие импульсы, будто в кожу вошли тонкие иглы – нежно и неглубоко. Жар понёсся по венам, а сердце затрепетало, как в самые счастливые моменты в жизни. От исходящей от него волшбы даже голова немного кружилась. Приятно, как если быстро спускаться по винтовой лестнице.

– …и было у них три сына, первые два – умники, а младший – дурак-дураком. Иваном его величали. – Голос Солнцева-младшего стелился по анфиладе гостевого этажа.

Она позабыла о дурацкой игре, и вообще обо всём на свете, рванув в глубь анфилады на сказку младшего брата – будто медная моль на пламя факела. Они не виделись четыре дня, пусть и жили в соседних комнатах.

«Неофитов надобно оставить наедине с собой, окружить тишиной и бездельем, чтобы все мысли их были лишь о Дне П.», – так звучал наказ предков, передающийся из уст в уста. Его ежегодно за неделю до Дня П. печатали все криптские газеты и журналы. Солнцева знала его почти наизусть. «Наступает Неделя тишины… И да помогут Предки будущим нашим братьям и сёстрам, пусть обучатся они уживаться с самими собой, прежде чем отыскать имя своё и своё Отражение. Путь сами отыщут они ответы на все вопросы. Оставьте их, так завещали Великие предки. Оставьте их».

Солнцева едва не бежала на мягкий шелест братцевых слов, прямо в матушкину оранжерею, и не могла поверить собственной удаче. От перевозбуждения у неё стучали зубы.

– …И обещал тогда царь, что выдаст за того дочку свою, Елену Прекрасную, кто подарит ему корабль. – Голос брата был всё ближе, всё громче. – Да такой, что и по морю плавать сможет, и по земле ходить, и по воздуху летать…

Солнцева бесшумно вошла в оранжерею – зал, который встретил привычными сыростью и теплом. Она с жадностью слушала сказку Солнцева-младшего, лавируя между кадок с деревцами, столами для выращивания растений – длинными, с глубокими желобами, доверху наполненными землёй. Глаза быстро привыкали к лиловому сиянию рунической росписи, бегущей по стенам, потолку и вообще всему убранству комнаты. А солнечная маска брата, темнеющая между широких листов лопуха, казалась совсем чужеродной в сиреневом и влажном полумраке этого места.

Она была рада видеть его. Слышать его.

– …И прилетел тогда Иван-дурак на корабле летучем во дворец, а царь и знать не знал, что же ему делать с ним. Зачем царю простолюдин в зятьях? – Солнцев-младший склонился над кафедрой, где мать обыкновенно вела дневники наблюдений.

Перед ним лежала раскрытая книга и стояла пузатая банка, примерно на две трети заполненная янтарной жидкостью. Увидев её, Солнцева не смогла удержаться и фыркнула, тут же выдав своё присутствие. Брат тут же оторвался от чтения и одарил её быстрым взглядом.

– Не мешай, – только и сказал он, а затем снова вернулся к книге, погладив пальцем стеклянный бок банки.

В ней был Гриша, и Солнцева снова фыркнула, позабавленная нелепым нежным жестом младшего брата. Он читал старые криптские сказки, читал вслух. Грише.

Солнцева скрестила на груди руки, прислонившись плечом к одному из стеллажей, доверху заполненных горшками с зеленью. Чего здесь только не было…

Брат продолжил чтение, вычерчивая пальцем невидимые рисунке на стекле банки. А Солнцева молча разглядывала его солнечный лик, впервые задумавшись о том, каково это будет – остаться последним безликим в семье?

Пальцы машинально нашли на сорочке выпуклость талисмана удачи. Дисциплинарные испытания, начавшиеся из ряда вон плохо, обернулись для неё головокружительным успехом. За него даже от деда удалось получить скупую похвалу. Господин Надея, приняв Солнцеву в лаборатории во второй раз, был в восторге от плавности её речи и глубины познаний в предмете. У Солнцевой получилась чудесная Берегиня – аккуратная и сильная. А ещё получилось произвести впечатление на учителя, оказавшегося падким на чужое влияние. Николкин дядя, посетивший господина Надею, превратил экзамен Солнцевой в детскую забаву.

– …И тогда, получив от Елены Прекрасной волшебных детей, Иван-дурак, который вовсе дураком не был, зарыл жену свою заживо в землю. И всё племя её царское, колдовское тоже зарыть приказал, – говорил брат, снова выводя ногтем невидимые завитки на банке. – А чтобы дети Ивана-дурака, и внуки, и правнуки никогда не узнали, откуда у них силы невиданные, да откуда лица прекрасные, Иван-дурак так крепко жену свою и родичей её проклял, что лица их стёрлись. Долго-долго стали потом дети Ивана-дурака, его внуки и правнуки на Поверхности царствовать. Ведь сильней они были всех остальных в государстве, потому что кровь хоть чуть-чуть, да волшебная. А всех прочих колдунов всё проклинали и проклинали, да под землю их изгоняли…

– Грибы не такие умные, чтобы понимать тебя, Солнцев-младший, – не выдержав наконец, поддразнила его Солнцева.

– И что с того? – Брат резко повернулся к ней, но руку от банки так и не убрал.

Солнцева отстранилась от стеллажа. На полках, потревоженных её движением, зашелестели цветы и травы. Она сделала шаг в сторону младшего брата, и тот обеими руками вцепился в свою драгоценную банку.

– Главное не сказка, – буркнул мальчик. – А то, что я рядом. Грише нравится, когда ему читают.

– Ну, конечно, – насмешливо отозвалась сестра, старательно копируя интонации Лады.

Гриб – круглая и плотная коричневая субстанция – плавающий в банке, вдруг сжался, словно вторя напряжению своего хозяина.

– Никому не нравится одиночество, Солнцева, – серьёзно проговорил младший брат. Из уст одиннадцатилетнего мальчишки, обнимающего банку с грибом, это прозвучало совершенно нелепо.

Солнцева хмыкнула в ответ. А затем резко подалась вперёд и сдёрнула с кафедры старую книгу криптских сказок, которую братец читал.

– Эй! – воскликнул он. Но прежде чем успел что-либо предпринять, Солнцева отправила книгу парить высоко под арочный потолок. Раскрывшаяся в воздухе, та принялась выписывать ленивые спирали, хлопая страницами, будто птица – крыльями.

– Ну и зачем?

Солнцева тихо рассмеялась, всё ещё наблюдая за вольным полётом бесценной семейной реликвии. Было в этом зрелище что-то одновременно ужасное и прекрасное.

– Прекрати это! – Мальчик поднял руки к потолку, но криптские сказки его жесту не подчинились, продолжая порхать под арочным сводом. – Зачем ты это делаешь?

– Затем, что кто-то больно много умничает, – весело отозвалась Солнцева.

– Хватит! – не выдержал братец, отталкивая от себя кафедру. Банка с Гришей опасно задрожала на ней. – Иди в свою комнату!

– Уже побежала, – фыркнула она, а затем, окинув банку нарочито долгим взглядом, лукаво спросила: – Твой гриб там засиделся, не думаешь? Может, ему тоже полетать?

Она не успела даже сделать вид, что собирается ворожить, как брат налетел на неё, отталкивая подальше от кафедры.

– Не трогай его! – крикнул мальчишка. – Великие предки, Солнцева! – С каждым словом он толкал её всё сильнее и сильнее. – Отстань! От! Меня!

Она перехватила его руки. Братцевы удары стали под конец слишком ощутимы, настолько, что после них неприятно тянуло под нижними рёбрами.

– Ну всё, всё, остынь, – сказала Солнцева, всё ещё сжимая его запястья. – Я же просто играю с тобой.

– Ты достала меня! – крикнул брат и вывернулся из её хватки. – Ты должна сидеть в своей комнате. И готовиться. Я расскажу отцу! Ты нарушаешь Неделю Тишины!

Солнцева выпрямилась, а затем по-птичьи склонила голову к плечу, точь-в-точь, как делал Лисов, прежде чем совершить какую-то гадость:

– Правда?

– Да, – откликнулся мальчик, задрав голову к потолку. – Ты нарушаешь наказ предков. Ты умрёшь.

Солнцева закатила глаза, едва подавив в себе желание снова дотронуться до талисмана. Нет-нет, она не умрёт. Братец ошибается. Вернее… просто не знает её новых возможностей. Новых обстоятельств.

– Ты даже близко не представляешь себе, что такое настоящее одиночество, – заявила она, сама не понимая зачем. – Неделя тишины… это кошмарно.

– Крипте не нужны слабаки. Имя и лицо достанется лишь лучшим.

– Пытаешься оскорбить меня? – Солнцева хотела было отвесить ему лёгкий подзатыльник, но брат увернулся и ухитрился больно ударить её по руке.

– На правду не обижаются, – заявил он. – Уйди, Солнцева, серьёзно. Не знаю, что у тебя на уме, но что бы ни было, ты не права. Вернись в комнату! И соблюдай наказ!

– Или расскажешь отцу? – поддразнила она.

– Или ты умрёшь.

Солнцева хмыкнула.

– Волнуешься за меня?

Младший брат не ответил, не сводя с криптских сказок гипнотизирующего взгляда. И Солнцева с минуту молча разглядывала его, гордо задравшего солнечный лик к потолку, заложившего руки за спину, сцепившего пальцы в замок. А затем, едва слышно фыркнув, заставила книгу опуститься обратно на кафедру.

Солнцев-младший переживал за неё. Эта мысль грела сердце, когда она нехотя возвращалась на спальный этаж, избегая наступать на стыки между половиц.