Наши дни

У стены стояло ростовое зеркало. Неровный свет от канделябров скользил по золочёным вензелям на раме, и казалось, что они шевелятся, дышат. Дара помогала Елене облачиться в самый помпезный наряд, который только доводилось носить в жизни. И стоя перед зеркалом, Солнцева впервые не улыбалась, глядя в глаза отражения.

Через четверть часа она окажется в Лисовском зале приёмов. Они объявят о завершении суда на Котовыми. И о Ладином чревоблагии. Беременности.

Занавески были раздвинуты, и Елена краем глаза могла наблюдать приближение одномачтового шлюпа, крошечного, но богато украшенного резьбой и серебром частного судна. Солнцевы использовали его, лишь когда отправлялись на приёмы.

Елена отвернулась от зеркала и уставилась на торчащую за стеклом трубу пневпомочты. С тех пор как они вернулись с Девятого кольца, Котов не ответил ни на одно её послание. И ни одного не написал сам. Утренняя газета известила Крипту о том, что Котовы проиграли дело. А назначенный штраф был для них слишком велик, чтобы они могли расплатиться.

Солнцева переживала.

– Госпожа, – Дара позвала её одновременно с тем, как стукнула костяшками о дверной наличник. – Вам пора.

Елена бросила прощальный взгляд на отражение. Тяжёлый, расшитый камнями опашень – длинная глухая накидка с прорезями для рук – был таким пёстрым, что рябило в глазах. Солнечные лучи на высокой дуге кокошника отлиты из настоящего золота. Елене казалось, что под такой ношей у неё в концу вечера сломается шея. Но кому было до этого дело? Она подняла руку в нелепой детской попытке выправить чёлку или хотя бы несколько прядей из-под белого кисейного платка, ниспадающего на плечи. Но служанка, подлетевшая в ту же секунду, сжала её предплечье, остановив.

– Не нужно гневить его, госпожа, – мягко прошептала Дара.

Елена поджала губы. Светозар велел спрятать волосы – «эти уродливые обрезки на твоей голове». Светозар велел не позорить семью – «хотя бы в Торжество Чревоблагия».

Служка взяла её под руку и потянула в коридор.

Торжество Чревоблагия – древнее, как сама Крипта, празднество. Важнее, чем Наречение, чем свадьба. На приёме у Лисовых будет весь цвет общества. Придут даже старейшины.

Елена не смотрела по сторонам, когда летучий струг нёс её через город. Она таращилась перед собой на чёрное, увешенное вертикальными красно-медными стягами гигантское здание впереди. Дом Лисовых. Их цитадель, высотой и протяжённостью уступающая лишь «Веди». Лисовы были необычной семьёй. Общиной в общине. Они жили все вместе, в одном здании – несколько поколений одного рода. «Это то, что делает их сильнее всех», – однажды сказал ей Солнцев-младший. Что ж… Елена была, пожалуй, согласна.

«С ними бесполезно бороться, – закралась в голову горькая мысль, когда судно швартовалось у высоких ворот метрах в двадцати от земли. – Котовым не победить их. Мне не победить».

Стоило её семье войти в тяжёлые высокие двери палаты приёмов, как загремела музыка. Елена вздрогнула, и руки взметнулись в трусливой попытке зажать уши. Трубы, бубны и барабаны – слишком громко! – по мере того как Солнцевы ступали глубже в зал, к ним присоединялись цевницы, гусли и балалайки – оглушительно! Здесь было почти так же светло, как днём на Поверхности. Огромные многоярусные люстры сияли под сводами потолка, на стенах полыхали канделябры. Два длинных стола, укрытых ажурными самобранными скатертями, тянулись вдоль стен, пока не упирались в высокий широкий пьедестал – место старейшин и самых важных членов лисовской семьи. Елена медленно шла прямо к нему, следом за дедом и отцом, почти не ощущая собственных ног. Её словно прибивало к полу – то ли тяжестью кокошника, то ли массивностью, богатством и высотой самого зала. Он чувствовала себя здесь такой маленькой, такой ничтожной. Ничем. Но упрямо смотрела вперёд, задрав подбородок. Не отрывала глаз от сестрицы – с того момента, как впервые её увидала. Лада восседала в самом центре стола на пьедестале. И была неподвижна, как древняя статуя в саду «Веди». В огромной тяжёлой кичке на голове, чьи рога достигали добрых двух метров, укутанная до самого подбородка во столько слоёв парчи, тафты и бархата, что саму её почти невозможно было разглядеть. Открытым оставалось только лицо – такое бледное, что скатерти на его фоне казались желтоватыми.

– Держись, – одними губами прошептала Солнцева, глядя в остекленевшие глаза сестры. – Скоро всё кончится. Потерпи немного. Просто потерпи.

Когда музыканты стихли, а палаты погрузились в безмолвие, Светозар вышел вперёд, прижимая к груди ладонь. Елена машинально повторила этот жест – как и отец, и мать, и Дара, и Перелёт. А потом дед склонил голову, а за ним и все члены семьи.

– Во славу Предкам! – сказал Светозар, и слова его громким гулом покатился по проклятому огромному залу.

– Да хранит нас их сила! – хором ответили ему гости. Десятки, если не добрая сотня гостей.

От звука их слаженных, слившихся в один, голосов, пятикратно усиленных эхом, отскакивающим от пола и стен, у Елены слёзы выступили на глазах. Она судорожно вздохнула, ощущая призрачную боль в боку от клыков купалки. И посмотрела наверх, не давая слезам окропить щёки, украшенные идеально-ровными кругами румянца. Она рисовала их целый час!

Солнцева разглядывала высокий потолок, исписанный пёстрыми сюжетами криптских сказок, до тех пор, пока дедовская вычурная поздравительная речь не затихла. Отец с матерью положили перед старшей дочерью внушительный ларец, инкрустированный гелиолитом – солнечным камнем. Татимир Лисов, сидевший по левую руку от Лады, поднялся на ноги и с улыбкой махнул в сторону, приглашая за один из столов стол, стоявший ниже пьедестала. Солнцевы разместились за правым – так близко к Ладе, что Елена могла заметить капельки пота, стекающие по сестрицыному виску. А ведь в палатах было так же холодно, как в пещере купалок.

Пока Лада сидела, внимательно следя за неподвижной сестрицей, в зал заходили всё новые и новые гости. Лисовы приветствовали всех одинаково, выслушивали речи, принимали подарки и отправляли за один из столов.

– Братья и сёстры! – провозгласил Татимир, когда скамья скрипнула за последним прибывшими, Темниковыми. – Сегодня собрались мы на великое торжество – Чревоблагие Лады, жены моего племянника, крови рода нашего.

Ладе было так жарко под тяжёлыми помпезными тряпками, что белила на лице потекли. Она ни на кого не смотрела, только перед собой. А Елена не могла отвести от неё глаз, как заговор твердя про себя «Потерпи-потерпи-потерпи».

– Как же это красиво! – шепнула вдруг ей в ухо Алина.

Солнцева вздрогнула, скосив на родственницу глаза. Та была взволнована настолько, что её руки, сжимающие скатерть, дрожали.

– Я так ей завидую! – Глаза у Алины были на мокром месте. Она выглядела восхищённой. – Я так…

– Ей тяжело, – резко перебила Елена.

И снова бросила взгляд на Ладу. Казалось, той даже дышать было сложно.

– Конечно, тяжело, – донёсся недовольный голос Ратмиры Быковой, сидевшей напротив. – Но оно стоит того.

– Да-а! – прерывисто выдохнула Алины. – Я готова понести только ради всего этого!

Солнцева с трудом удержалась, чтобы не скривиться. Лисовы устроили всё это не для Лады. Нет, она выглядела совершенно потерянной, прибитая к своему трону тяжестью кички и богато-расшитых одежд. Она нервничала, ей было душно и, скорее всего, уже просто плохо. Нет, этот ненормально пышный приём затеяли вовсе не ради неё. Лисовы сделали это ради себя.

– …В чреве её зарождается жизнь новая, – тем временем продолжал вещать Татимир. – Росток древнего древа, что тянется от предков к потомкам. Как дуб стоит, опершись корнями в глубину земли, так и наш род крепнет, когда женщина носит дитя. Благодарим предков, что хранят нас; что дали семени упасть в добрую землю и пустить росток. Да пребудет в Ладе, дочери моей, крепость материнская, да будут её дни светлы, а ночи – спокойны.

Лада прикрыла глаза, и у Елены сердце заныло от того, каким болезненным на миг стало выражение её лица. «Держись-держись-держись», – казалось, Солнцева уже повторяла это вслух.

– Славим жизнь, что грядёт, славим мать, что несёт её в себе. Слава Предкам! Слава жизни! Слава Ладе, чревоблагой!

– Слава Предкам! – откликнулся хор голосов. – Слава жизни!

– Слава Ладе, – прошептала Елена, не в силах больше смотреть на сестру.

Аплодисменты, заполнившие зал, заставили слёзы снова навернуться на глаза. И Елена быстро сморгнула их, так и не подняв головы. Татимир сказал что-то ещё, и в следующий миг скатерть сморщилась между покоящихся на столе ладоней Елены. А потом вытолкнула из себя чернёное блюдо. В нос ударил терпкий и сладкий запах печёностей, укропа и топлёного масла. Перед Еленой лежал карась в сметане, невозможно красиво бликуя в люстровом свете. И желудок предательски заурчал.

Спустя несколько часов – или все десять, если верить внутренним ощущениям – с основными угощениями и разговорами за столами было покончено. Елена невидяще смотрела перед собой, пытаясь сфокусировать взгляд хоть на чём-то. Но перед глазами всё расплывалось – благодаря хлебному вину, которое отец щедро плеснул в её стопку. Выпить за здоровье молодых и их дитя было обязательным действом. У Солнцевой до сих пор горело горло и язык. За свои девятнадцать лет она никогда прежде не пробовала хлебного вина, даже на Ладиной свадьбе – из-за траура. В голову ударило сразу же.

Вокруг столов сновали скоморохи – смеялись, шутили, играли на балалайках и цевницах. Мельтешили перед глазами в своих пёстрых, лоскутных косоворотках. И у Елены от них только сильнее кружилась голова.

«Лада, – упрямо думала она. – Мне нужно к Ладе».

И лишь эти мысли не позволили ей окончательно потерять ощущение реальности.

Когда первые гости, вероятно, заметив жест Татимира, поднялись из-за стола, Елена тоже поспешила вскочить со своего места. Её повело, и она рухнула обратно на скамью. Пол качался под ногами, будто она была не в лисовских палатах, а на борту «Руслы».

– Госпожа, – на предплечье сомкнулись чужие пальцы.

Елена встретилась с обеспокоенными глазами Дары.

– Мне… мне на-надо к Ладе, – прошептала она служанке.

И снова попыталась подняться, чтобы пойти к помосту. Но Дара удержала её на месте. Ударил оркестр. Он заставил Елену снова вздрогнуть и заозираться по сторонам. Гул голосов, давно наполнивший палаты, в тот миг был окончательно похоронен под звуками духовых и барабанов. Солнцева подняла руки и зажала уши.

– Где ваш платок, госпожа? – Она не была уверена, что услышала этот вопрос служанки. Скорее прочла по губам.

– Ч-что?! – спросила Елена, силясь перекричать трубы.

– Ваш платок! – Вопль Дары был таким исступлённым, что Солнцева почувствовала брызги слюны у себя на щеках.

Музыка не была похожа на музыку, скорее ужасная какофония. Такая громкая из-за акустики зала приёмов, что к концу вечера отсюда все должны будут выйти глухими.

– Мой платок? – в недоумении переспросила Солнцева.

«Какой ещё платок?» – раздражённо подумала было она, а потом поняла…

– Нет! – закричала Елена. – Я не буду!

И обернулась, тщетно пытаясь отыскать поддержку – обычно Лада спасала её от этих нелепых… «Где Лада?» – голова шла кругом, и Солнцева едва соображала, что происходит. За столом не было старшей сестры, только дед и отец, сверлившие её одинаковыми предостерегающими взглядами. И мама. Мама на Елену не смотрела вовсе.

– Где ваш платок? – очередной вопрос Дары вернул Солнцеву в происходящее. – Госпожа?

– Я его не-е взяла! – рявкнула Елена. – Я не-не буду плясать!

Застывший ужас на лице Дары едва не заставил Солнцеву засмеяться. Но она удержалась, переведя взгляд на пьедестал. Лада, всё ещё сидевшая за хозяйским столом, похороненная за ворохом одеяний, выглядела почти неживой. И всё веселье как рукой сняло. Елене нужно было к ней. Увести её отсюда.

– Конечно, будете, госпожа. – Служанка ступила ближе и заговорила ей прямо в ухо: – Вы должны. Вы её сестра!

Тёплое дыхание Дары всколыхнуло платок, скрывающий обрезанные Еленины волосы, и, коснувшись шеи, оставило на коже россыпь мурашек. Елена повернулась к ней, собираясь ответить что-то резкое, но осеклась, увидев, как отец поднимается из-за стола. Она быстро перешагнула скамью и опасливо отступила прочь. Но отец смотрел вовсе не на неё. Проследив за его взглядом, Солнцева едва слышно застонала. С пьедестала спускался Ирия Лисов.

«Проклятье!»

Лада – её сестра. Но теперь и часть его семьи тоже. Елена затравленно огляделась по сторонам. Все смотрели на них. Конечно, все ждали их пляски.

«Проклятье!»

– Прошу, не делайте глупостей, госпожа, – пробормотала Дара ей на ухо.

И Солнцева дёрнула плечом, отгоняя служанку, будто назойливую муху. Но та не подчинилась. Вместо этого всунула ей в руку золотой шёлковый платок. Елена тупо смотрела на него с пару мгновений, прежде чем вздохнула и обречённо подняла его перед собой. Спешно приблизившись, Ирия Лисов, скорее оскалившись, чем улыбнувшись, мёртвой хваткой вцепился в другой его край – в каком-то сантиметре от её собственных пальцев. Слава Предкам, им нельзя было касаться друг друга. Жаль, что за пределами этих палат Лисова это никогда не остановило.

«Однажды я убью тебя!» – в бессильной ярости подумала Елена, уставившись в точку у него между глаз.

И вздрогнула, когда он вдруг произнёс:

– Осторожнее, – он не говорил, практически мурлыкал, потянув её прочь от Дары и семьи. – А то кто-то подслушает ваши громкие мысли, Елена.

Музыка вдруг стихла. И в любой другой миг Солнцева была бы счастлива окончанию этой пытки. Но сейчас внезапно повисшая тишина лишь усилила звучание последних лисовских слов, растёкшихся по всему залу вместе с последним стоном ценивцы. Она так сильно запаниковала, что споткнулась о собственную ногу. И взмахнула рукой, пытаясь удержать равновесие.

«Всё в порядке, – успокоила она себя, заметив кольцо на большом пальце. – Он не может читать мои мысли. Просто догадался».

Артефакт – подарок Лады. Елена не расставалась с ним никогда. Не после того, как решила время от времени прогуливаться по Поверхности.

Ковровая дорожка, пересекающая огромное пространство в центре между столов – тяжёлая и тёмная, – дрогнула и, будто живая змея, свернулась в рулон.

Елена неуверенно огляделась. Старшие гости остались сидеть за столами. Насытившись трапезой, они, в основном, пили. Сдержанно улыбаясь или переговариваясь вполголоса. Все взгляды – одобрительные, испытующие, местами хищные или оценивающие – были прикованы к центру зала, куда спешно стекались юноши и девицы. Все ждали от них беспрекословного исполнения древнего обычая. Плясок.

Елена чувствовала, как крепко и неотвратимо рука Лисова ведёт её вперёд. К остальным. Девицы образовывали внутренний круг, юноши вставали напротив – кольцом наружным. Они застывали лицом к лицу, недостаточно близко, чтобы касаться друг друга, но и недостаточно далеко.

Ирия подтолкнул её к свободному пространству между Ратмирой Быковой и Алиной Солнцевой. И, выпустив платок, замер напротив. Их взгляды пересеклись на мгновение, и казалось, сам воздух потяжелел. Елена вздохнула, отводя глаза. Ладно. Она сможет это пережить – ничего сложного. Уж точно не труднее, чем «тьмушки» с купалками.

Музыка ещё не зазвучала, но само ожидание сходнеца – пляски – заставляло желудок Елены сжиматься. А может, всё дело было в хлебном вине. Ей было душно, а голова казалась неприятно лёгкой. Она слышала стук собственного сердца яснее, чем голоса и смех гостей, оставшихся за столами. Она чувствовала запах Лисова – пряный и травяной. И от этого кровь стыла в жилах. «Ты убила троих, – услышала она голос Котова в голове. – Но боишься расстроить свою семью? Боишься Лисова?»

Она мазнула нервным взглядом по лицу напротив. И не смогла побороть дрожь, заметив на нём смесь веселья и какого-то садистского предвкушения. Он снова оскалился, потом посерьёзнел – так резко, что ей стало еще больше не по себе. Елена уставилась на стену за его спиной. С тех пор, как Лисов снял маску, он стал очень эмоциональным. Не то чтобы раньше было как-то иначе. Но теперь… Солнцева едва ли за всю свою жизнь встречала ещё хоть кого-то, любившего гримасничать так сильно, как этот кусок дерьма.

Балалаечники наконец ударили по струнам. Резкий звук быстро оборвался, прежде чем палаты наполнились куда более приятной и поначалу едва слышной трелью. Лисов отвесил насмешливый поклон, одновременно с ним то же проделали и остальные парни. Елена нехотя отзеркалила его жест. И началась пляска. Хотя больше это было похоже на пытку.

Она позволила Быковой и Алине взять себя за руки и утянуть в быстрый водоворот хоровода. Пока она с остальными девицами просто плывёт по кругу, быстро перебирая ногами, всё в порядке. Парни тоже сдвинулись с места, направление их хоровода было противоположным. В какой-то момент, пока девицы ускоряли шаг, почти переходя на бег, внешний юношеский круг расцепил руки. Они пустились вприсядку, прыгали и кружились – танец стал диким и несколько хаотичным. И Елену почти отпустило.

До того момента, пока не настало время сходиться со своей парой.

– Выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет, – сообщил Лисов, вновь вцепившись в край её платка и резко дёргая его, вынудив Елену поднять руку.

Теперь они кружились на месте и… вместе. И Солнцевой пришлось смотреть, чтобы не сбиться с шага. Если она лишится равновесия, то быстро окажется на полу, где её затопчут до смерти, потому что прерывать сходнец – плохая примета.

– Скажи, ты что, кувыркаешься с ним?

От внезапного вопроса Елена споткнулась. Её повело назад. Платок угрожающе натянулся, и Лисов резко дёрнул его на себя, возвращая Солнцеву в правильное положение.

– Что ты не-несёшь? – прошипела она, когда вновь обрела равновесие.

– «Что ты не-не-несёшь?» – передразнил её Лисов, скривившись. – Ты такая жалкая. Неудивительно, что вы нашли общий язык. Буквально, да?

Елена рванула платок на себя, и Лисов на миг сбился с шага. Почти налетел на неё. Как некрасиво. «Что подумает твой отец?» – Солнцева мстительно улыбнулась. Его лицо перекосилось от бешенства.

– Я не понимаю, о-о чём ты говоришь, – нарочито спокойно сказала она.

У Лисова дёрнулась губа. Но он быстро взял себя в руки. И притворно-ласково улыбнулся:

– О Котове, глупышка. – Он поднял руку с платком и заставил Елену провернуться вокруг своей оси. – Твой отец знает, как низко ты пала? Мерзость.

Он крутанул её ещё раз. И ещё. И ещё. С каждым разом сильнее и быстрее. Солнцева даже не успела вникнуть в смысл сказанных им слов, потому что весь окружающий мир слился в пёструю размазню. Она почувствовала привкус рвоты на языке. Ещё несколько оборотов, и она не сможет удержать её в себе.

«Ублюдок!» – в отчаянье подумала она.

Но прежде чем произошло неизбежное, Лисов резко перестал кружить её. Они снова оказались лицом к лицу, вытянув руки и сжимая платок высоко над головами. И это было единственным, что не позволило Елене упасть.

– Что за чушь? – процедила она сквозь зубы.

– Чушь ли?

– Я не-е сплю с Ко-отовым, грёбаный ты извращенец! – Слова вырвались раньше, чем она успела себя остановить.

Она не собиралась оправдываться! Не перед ним!

– А что делаешь? – Он гаденько улыбнулся и вновь предпринял попытку заставить её крутиться.

Но в этот раз Солнцева была готова. Её рука напряглась, не давая Лисову сделать это ещё раз.

Она ничего не ответила. Потому что не собиралась продолжать этот тупой разговор. Чистая ненависть, струящаяся по её жилам, медленно, но верно заставляла трезветь.

К звонкой трели балалаек присоединился бой барабанов. И Лисов выпустил платок так внезапно, что Солнцева по инерции сделала два шага назад, каким-то чудом не полетев на пол. Девицы снова собирались во внутренний хоровод. Елена не успела и глазом моргнуть, как её взяли за руки и вновь утащили в дикую беготню по кругу.

«Чёртов сходнец!»

Пляска продолжалась. Хороводы сходились и расходились, и до тех пор, пока и юноши, и девицы быстро бежали каждый по своей оси, Елена не видела Лисова. Не чувствовала его травяной запах. Не слышала его омерзительного голоса. Но рано или поздно им снова придётся разбиться на пары. А потом снова собраться в хороводы. И так столько раз, пока кто-то не начнёт падать, пока целые пары не начнут покидать плясовой круг. Пока не останутся лишь двое.

Это могло продолжаться до самого утра.

В конце концов, она снова оказалась лицом к лицу с Лисовым. А потом снова в цепочке девичьего хоровода. Затем ещё раз. И ещё. Она уже перестала осознавать, как долго всё это продолжается, занятая лишь тем, чтобы не упасть и удержать рвоту.

Елена вернулась к происходящему, когда обе руки её снова оказались свободны. Но ненадолго. Хищная улыбка Лисова, представшая перед глазами, не была неожиданностью. И всё же Елена вздрогнула, когда он снова сгрёб её платок. Они опять стали кружиться.

Видит Крипта, ей хотелось отпустить чёртов платок – прямо сейчас, на полном ходу. И тогда они оба полетели бы на пол. И тогда бы для них сходнец окончился.

Но она не могла. Ради Лады. Елена готова была стать посмешищем, выбыв самой первой. Была бы рада сделать им Лисова, Татиморово отродье. Но она не могла поступить так со своей сестрой.

Елена, упрямо глядящая на пуговицы лисовского кафтана, заставила себя поднять взгляд на его лицо. Ненормальное, пунцовое от бега лицо, которое меняло выражения с такой скоростью, будто у него был тик. Но у Ирии его не было. У Мирослава был.

– Я собираюсь вспороть ему брюхо на следующей неделе, – с неподдельным энтузиазмом сообщил Ирия, когда они шагнули навстречу друг другу. – Приглашаю тебя посмотреть.

Она ничего не ответила, продолжая бесстрастно вглядываться в его глаза. Ярость достигла той точки, когда Елена перестала её ощущать. Она перестала чувствовать что-либо вообще. И всё, о чём она флегматично думала, так это о том, как его ненавидела.

Он поднял руку выше, заставляя Елену сделать шаг навстречу. И сам сделал то же, сокращая расстояние между ними настолько, что это стало почти неприлично.

– Ты всё равно будешь смотреть, – весело прошептал он ей прямо в лицо. – Но лучше не вынуждай меня тебя заставлять.

– А ты по-по-пробуй, ублюдок, – отозвалась она, едва ли впечатлённая. – И увидишь, что будет.

Она не блефовала. Елена совершенно точно была уверена – в этот конкретный момент, – что готова убить его. Раскроить его череп, или хотя бы попробовать. Приложить достаточно усилий, чтобы он навсегда остался калекой. Даже если это будет стоить ей жизни. Ей было всё равно.

– Ты угрожаешь мне, Солнцева? Правда? – На его лице не было ничего, кроме злобного веселья. – Скоропостижная кончина младшего братца заставила тебя совсем спятить?

Ненормальная, необъяснимая апатия, сковывающая её последние минуты, лопнула, как мыльный пузырь.

– Закрой свой поганый рот! – рявкнула она.

Но Лисов только рассмеялся.

– Ты знаешь, насколько он грязный, этот твой мерзкий уродец-дружок, Солнцева? – поддразнил он, довольно щурясь. – Ты знаешь, насколько гнилая у него кровь? Насколько помешанная вся их семейка? Проклятые выродки.

Елена прищурилась, чувствуя, как горит лицо. И ни пляска, ни хлебное вино больше не были к этому причастны. Она хотела убить его. Сильнее, чем кого-либо ещё.

– Ты знаешь всё это, Солнцева?

«Всё в порядке, – сказала она себе, пытаясь выровнять дыхание. И без Лисова бок давно кололо. – Он просто пытается вывести меня из себя».

– Я знаю, что его дядя был О-о-отверженным, – сообщила она настолько бесстрастно, насколько была только способна в этот момент. – Едва ли меня это во‑во…

Ирия вдруг разразился таким странным, таким диким и громким хохотом, что у неё кровь застыла в жилах. Снова. На миг она даже перестала слышать музыку.

– Отверженным? – переспросил Лисов, когда его смех резко оборвался. Лицо приобрело жутковатое, порочное выражение. Быстро, как по щелчку. – О, Полунин не был Отверженным, милая. Он был Обезличенным.

Елена будто ударили под дых.

«Обезличенный? – сильно грохотало в голове. – Обезличенный?»

– Это он сказал тебе про Отверженного? – полюбопытствовал Лисов, его голос был таким спокойным, расслабленным, будто принадлежавшим другому человеку. – Распространённая байка. Но правда в том, Солнцева… – Он вдруг наклонился к ней так близко, что не будь Елена так оглушена его словами, то отпрянула бы. – Что его дражайший дядюшка трахал грязное отродье с Поверхности, – доверительно прошептал Лисов ей прямо в лицо. – Поехавший вырожденец, да. Но не Отверженный. Нет-нет, Солнцева. Он получил своё лицо. Привёл в Крипту своего отступника. Знаешь, как он выбрал жертву, Солнцева?

Она молча таращилась на него, не в силах вымолвить ни слова. Но Ирию это не беспокоило. Он продолжал нашёптывать, не сводя с неё глаз:

– Он выбрал его не потому, что он был так уж сильно пропитан остаточным следом волшбы. – Ирия улыбался, всё шире и шире. – А потому что ему понравилась девица, на которой его жертва был женат. Полунин получил своё лицо. И вероятно, что-то с ним сделал, потому что обычно мы не выглядим идентичными копиями наших отступников из верхнего города. Мы похожи на них, да. Но не настолько, чтобы кто-то мог принять нас за них. А знаешь, что он сделал потом, милая?

Елена зажмурилась, не желая слышать то, что он скажет дальше. Если бы она могла, то заткнула бы уши. И плевать на пляску, плевать на позор. Она была так напугана, что собственное тело не слушалось. И они с Лисовым продолжали кружить по центру приёмных палат.

– Потом он тайком поднимался на Поверхность, – весело проговорил Ирия. – И притворялся её мужем. Но видимо, она, в конце концов, что-то поняла. Потому что Полунин стал закупать нити-путанники мыслей. Огромными мешками. Знаешь, у кого? О, тебе понравится! У Котовых. Они были мелкими аптекарями, ты знала? Почти ничего незаконного. И вот однажды… отец твоего грязного уродца – Милан Котов – проследил за Полуниным. А потом стал его шантажировать. Он хотел его сестру в обмен на молчание. Сказал, что донесёт ягинцам, если Полунин не уговорит семью выдать ту за Котова. Оно и понятно. Кто такие были Котовы, а кто – Полунины.

У Елены кружилась голова. Она не чувствовала опоры под ногами. И не понимала, каким вообще образом продолжает плясать.

– Его семья не согласилась, как ты понимаешь, – продолжал нашёптывать Лисов. – Они едва не выдали её замуж. За другого, конечно. И тогда Милан Котов их всех подставил. Полунина – Алексея, он взял себе даже имя, как у отступника, какая же мерзость – лишили лица. А его семью сослали в Трущобы. Всех до единого. Кроме сестры.

Лисов улыбнулся, обнажив зубы. И Елене на миг показалось, что их у него во рту больше, чем должно быть.

– Его чудесная красивая сестра, – Ирия притворно скорбно вздохнул. – Котов потребовал её у моего деда в награду «за бдительность». И Татимир поженил их. Вот такая красивая история любви. Тебе понравилось, Елена?

«Он лжёт, – промелькнуло у неё в голове. – Он просто лжёт. Лисовы всегда лгут».

Солнцева почти нашла в себе силы, чтобы именно это ему и сказать. Как вдруг заторможенный мозг выхватил из памяти недавно произнесённое имя. Имя, от которого у неё перехватило дыхание, прежде чем она осознала этому причину. «Алексей? – судорожно размышляла она. – Он сказал “Алексей”?» Она вдруг вспомнила тёмные пятна, вставшие перед глазами, ощущение удавки на шее, когда в приступе безумия пыталась убить Котова. А потом… потом, когда пыталась убить Диля.

Это ведь не могло быть совпадением.

Это не было совпадением.

Елена согнулась пополам. И её вырвало.

– Ого! – весело воскликнул Лисов, не давая ей полноценно остановить пляску. – Настолько понравилось, а, Солнцева? Ничего, я согласен с этой реакцией.

Она едва могла дышать, пытаясь откашляться. Бок нестерпимо кололо. И стоило ей снова это почувствовать, как весь мир разом обрушился на неё. Быстрая и громкая трель балалаек, бой барабанов и звон бубнов. Ноги ныли, голову будто зажали в тиски. Красок вокруг было слишком много, слишком ярких и очень контрастных.

«Я сейчас потеряю сознание», – в панике подумала она.

– Не вздумай свалиться в обморок, – резковато предупредил её Ирия, словно прочитав мысли.

Но он не мог. Она скосила глаза. Кольцо всё ещё было на большом пальце.

– Что… – медленно проговорила она, пытаясь собраться с мыслями. – Что… что с-случилось с той… с той…

Елена замолчала, не в силах продолжить.

– Его мерзкой верхней девицей? – К счастью, Лисов всё понял. – Не знаю. Прибили, наверное. Не всё ли равно? «Что случилось на Поверхности, да останется там же». Едва ли она была в своём уме, в любом случае. Не после стольких недель с перепутанными мыслями.

– Ты… – у неё вырвался рваный вздох. – Ты… не-не лжёшь ведь, да?

– Лгу? – Ирия расхохотался. – Милая, ты переоцениваешь моё воображение. При всём желании, я не смог бы выдумать нечто подобное. Как говорится… если что-то кажется тебе настолько безумным, что просто не может быть правдой, знай – это она и есть.

Она ничего не ответила. Они продолжали плясать ещё какое-то время, но Солнцева давно потеряла ему счёт. Тело двигалось само собой, пока сама она совершенно отключилась от происходящего. Ей всё ещё не верилось…

– Елена, – весело позвал её Лисов, возвращая в реальность. – Мы закончили.

Она обернулась и увидела, что в плясовом круге остались только они вдвоём. И стоило Ирии остановиться, как её ноги почти подкосились. От падения её удержал только платок, который Лисов так и не отпустил.

Музыка стихла. И за ней последовала странная тишина. Ни аплодисментов, никаких одобрительных выкриков. И Солнцевой стоило бы обратить на это должное внимание. Но мысли совсем разбегались.

«Алексей Диль, – вертелось в голове. – Котов».

– Когда я стану во главе старейшин, – взволнованно пробормотал Лисов ей на ухо, когда провожал обратно к Солнцевым. – А я стану, это моё право по крови, за подобные мерзости буду сажать всё семью на кол. Мы будем истреблять всех подобных ему. Всю эту мерзость. Я исключу любую возможность того, чтобы такие, как твой грязный уродец, могли появиться на свет. Продолжать эту мерзкую, заразную кровную линию.

Елена отшатнулась от него, на какую-то долю секунды приходя в себя.

«Он… безумен», – в ужасе поняла она, не в силах отвести взгляда от перекошенного кровожадной гримасой лица.

Лисов трактовал её реакцию по-своему. Потому что вдруг улыбнулся, почти дружелюбно. Он никогда ещё ей не улыбался.

– Светозар, – благосклонно кивнул он, повернувшись к её деду. – Артемий. Приятного вечера.

А затем выпустил наконец её платок. И, не сказав больше ни слова, ушёл.

«Если ты станешь во главе старейшин, – с кристальной ясностью поняла Елена, глядя ему вслед, – ты утопишь Крипту в крови».

Впрочем, сейчас её это не то чтобы сильно волновало. Она устало опустилась на скамью, на ощупь ища стакан на самобранной скатерти. Пальцы едва слушались.

Ей пришлось выпить столько воды, что живот заурчал и надулся, прежде чем удалось окончательно прийти в себя. И только тогда она заметила наконец, как ненормально тихо было в приёмных палатах.

Солнцева выпрямилась. Внезапно охватившая паника заставила её искать глазами сестрицу. Но та всё ещё неподвижно сидела, укутанная в свои праздничные одеяния. А когда их глаза встретились, Лада едва заметно, но благодарно кивнула, вероятно, оценив, что Елена продержалась дольше всех на сходнеце. Убедившись, что с сестрой всё в порядке – насколько это могло быть в нынешней ситуации, – Елена растерянно заозиралась по сторонам.

Здесь не было абсолютной тишины. До неё доносились неясные шепотки и вздохи – гости, низко склонив головы, о чём-то, очевидно, переговаривались. Их лица выглядели обеспокоенными и недовольными. И сперва Елена приняла это всё на свой счёт. Её вырвало посреди пляски – что не такая уж и редкость, но всё же. Они с Лисовым говорили о всяких безумных мерзостях. Может, их слышали? Но никто не смотрел в её сторону. И понаблюдав за окружающими достаточно долго, чтобы понять – все они время от времени поглядывают на пьедестал, она тоже на него посмотрела. На миг ужаснулась, что с Ладой всё же что-то не так, но быстро сообразила – дело было не в ней. Нет. Все глазели на Татимира.

Елена нахмурилась.

«Что ещё?» – этот вечер окончательно вымотал её. И на самом деле, ей не так уж сильно хотелось знать, что случилось.

Но что-то, очевидно, произошло. Что-то дрянное. Хотя… если кто-то сумел расстроить Лисовых так сильно, она бы бросилась к нему с объятиями.

– Татимир только что получил записку, – вдруг прошептала Дара ей на ухо.

И Елена неторопливо к ней повернулась.

– Котовы расплатились с долгами. – Глаза служки были невероятно напуганными. Она была в ужасе, что Солнцеву весьма позабавило. – Они не продали «Артефакторию».

Елена пару мгновений разглядывала Дару, с силой кусая губу, чтобы сдержать улыбку. А затем подумала «да к чёрту» и истерично расхохоталась.