Наши дни

Акимов нагнал её на полпути к калитке, ведущей в Миусский сквер. Рядом, припорошённый снежными шапками, стоял фонтан. Крошечный, замёрзший и не работавший не то что зимой, а вообще никогда. Маленькая каменная чаша, старая и вся в трещинах, стояла на низком постаменте. А в середине – примитивная фигурка полкана. На Поверхности их назвали кентаврами. С тех пор, как Елена узнала название дилевской секты, этот фонтан её раздражал.

– Боже, да остановись же ты! – крикнул запыхавшийся староста.

Лене это было не слишком интересно. Время, отведённое самой себе на Поверхности, подходило к концу.

– Ларина! – он наконец нагнал её. – Может, хотя бы «спасибо» скажешь?

Воздух начинал пахнуть сыростью – верный предвестник снега, как Лена успела заметить. Она нехотя остановилась, задрав голову к небу.

– За ч-что? – тем не менее поинтересовалась Елена.

Краем глаза она заметила, как Акимов рассеянно пнул сугроб, окатывая фонтан белой взвесью.

– За дополнительные занятия, Ларина, – проворчал он. – Я замолвил за тебя словечко на прошлых встречах. Теперь ты в клубе. Но что-то я не наблюдал сильную радость.

– Т-ты замолвил? – Она посмотрела на него с любопытством.

– А ты думала, он сам вдруг решил? – Миша фыркнул и снова пнул сугроб.

Лена оглядела его с ног до головы – плотное дорогое пальто, из тех, к которым не пристают ни пыль, ни ворс; лежащий на плечах аккуратной полосой бордовый шарф без кисточек, кроваво-рыжие зализанные волнами волосы, на которые медленно оседал снег. Он выглядел капризно-недовольным. И она спросила, склонив к плечу голову:

– Зачем?

Он фыркнул.

– Достаточно простого «спасибо», Ларина.

– Спа-спасибо, – охотно отозвалась она. – И всё-таки зачем?

– Ты разве не этого просила? – Акимов прищурился раздражённо.

– Конечно, – быстро согласилась она. – Но п-почему сейчас?

Миша закатил глаза. Его волосы быстро мокли и становились похожими на сальные.

– А почему бы и нет? – Он откинул сползающую на лоб чёлку резким рывком головы. – У нас и без того поднабралось сброда вроде Мицкевича или Пашнина. Чем ты хуже?

Она промычала что-то неопределённое, бросая красноречивые взгляды на калитку у него за спиной. Если дело было только в благодарностях, Елена не видела больше смысла задерживаться здесь.

– Я всегда плачу по счетам, – тем временем высокомерно заявил Акимов.

– Ага, – она кивнула. – Хорошо.

– И возможно, в благодарность за более своевременную оплату, – Миша её нервозности вовсе не замечал, он вообще редко обращал внимание на чьи-либо эмоции, кроме своих, – ты бы могла мне немного помочь с докладом о влиянии оккультизма на современность.

– Та-так мы не договаривались, – спокойно проговорила Лена.

Сунув руки в карманы, она принялась обходить его по дуге.

– Эй, не-ет! – Акимов сорвался с места, преграждая ей путь. – Послушай! Это было бы, как минимум, вежливо!

Лена грубовато толкнула его плечом, пробираясь к калитке.

– Я с головой погрузился в расследование! У меня нет времени на всю эту еру…

– У меня тоже нет в‑времени делать твою до-домашнюю работу, – перебила она его, хватаясь за покрытые наледью и ржавчиной железные прутья.

Основание калитки всегда заваливало снегом. И это подарило Акимову пару лишних мгновений.

– Наше дело очень важно, Ларина! – огрызнулся он. – Уж кто-кто, а ты-то должна это понимать. И в последнее время от тебя всё равно нет никакого проку, а я…

– А ты? – едко переспросила Елена, сумев наконец преодолеть границу между университетским двором и Миусским сквером.

Акимов не отставал. В отличие от Мицкевича, у него хватало воспитания не хватать её за руки. Он просто быстро зашагал рядом. Но Елена уже была достаточно раздражена, чтобы хватило и этого, чтобы послать его куда подальше.

«Если не поймёт, – раздумывала она, увязая ногами в сугробах, – могу попробовать что-то похуже».

– Я кучу всего уже выяснил, – заявил он. – Например, что следствие не сдвинулось с места…

Она едва слышно фыркнула. И ускорила шаг.

– Или что всем погибшим перерезали горло…

За раскидистыми лапами высоких елей, поседевших от снега, угадывалась дорога. Лена слышала стук приближающегося трамвая. И молилась всем предкам, чтобы этот богатенький идиот наконец отвязался от неё.

– Или что Мормо не писал никакое «Мормо» на стенах!

Елена запнулась. Взвившийся ветер сорвал снежную пыль с голых деревьев и швырнул им прямо в лицо. Она медленно повернулась к Акимову.

– Да-а, – протянул он самодовольно. – Да. «Мормо» – всего лишь выдумка журналистов. Мы были правы. Чёртов психопат не имеет никакого отношения к античной мифологии.

Елена снисходительно хмыкнула на это его «мы». Но осталась безмолвна – в весёлом и напускном недоумении разглядывая его блестевшие от бахвальства глаза.

– П-правда? – спросила она, чувствуя, как от странного чувства, зарождающегося где-то в груди, у неё задрожали кончики пальцев.

– Да. – Миша ухмыльнулся, довольный тем, что удалось наконец привлечь её внимание. – Помнишь самую первую фотографию, что утекла в прессу?

Елене не нужно было ничего помнить. Но она с готовностью кивнула, забавляясь его счастливым видом больше и больше.

– Кадр был неудачный. – Миша зачесал пальцами вновь упавшие на лоб мокрые пряди. – Там было «эм-о-эр-эм-о». Помнишь? Но на самом деле на стене написали не это. На всех стенах.

Он многозначительно замолчал. И Лена, конечно, подыграла ему, душа зарождающийся в груди смех:

– А что?

Он улыбнулся так широко и довольно, что стал похож на полоумного. Он думал, что следующие слова станут для неё открытием. Он думал, будто посвящает ее в тайные знания, доступные такому ограниченному кругу лиц, что она должна была почувствовать себя особенной. Все эти мысли плясали у него в глазах. И Елена послушно подошла ближе, всем видом выражая внимание.

– «Мор», – спустя ещё секундную паузу, наконец выдал Акимов.

Он шумно втянул носом морозный, влажный воздух. И Лена нарочито непонимающе нахмурилась.

– Что? – дрожащим голосом переспросила она.

Тот дребезжал не от изумления. От веселья.

– «Мор», – Миша закивал: быстро-быстро, будто окончательно сошёл с ума от чувства собственной важности.

Лена картинно-недоверчиво прищурилась. А он вдруг сорвался с места и, расхохотавшись, заскакал по сугробам, сбивая снежные шапки с голых кустов и молодых ёлочек. Как большой ребёнок.

– «Мор», – он взмахнул руками. – «Мор»! «Мор»! «Мор»!

Елена неспешно двинулась за ним. Крики Акимова эхом разносились по пустому скверу. На ветру поскрипывали высокие голые берёзы. Обледеневшие тротуары хрустели от каждого Мишиного прыжка. Чёрные и высокие – как у местных военных – кожаные ботинки залепило снегом.

«Мор-мор-мор»! – голосил он. А потом снова хохотал, неверяще тараща глаза, будто и сам узнал об этом только что. Ему, видно, так не терпелось с кем-то этим поделиться, что, когда такой случай представился, у Акимова просто снесло крышу. Наверное, он чувствовал себя таким умным, хитрым и особенным. Лена наблюдала за ним с тенью удивлённой улыбки, медленно следуя по неровной цепочке следов.

– Мор-мор-мор-мор-мор, – промурлыкал он, задыхаясь.

Миша Акимов – надменный богатенький староста – был сейчас на себя не похож. С взъерошенными, мокрыми и покрытыми свежими снежными хлопьями волосами, перекошенным шарфом, съехавшим на предплечье ремешком портфеля и слишком счастливым выражением на лице, что Елене расхотелось улыбаться. На душе сделалось вдруг так тоскливо, что она будто даже ощутила привкус горечи на языке. Миша Акимов сейчас так сильно напоминал ей…

– Угомонись уже! – рявкнула она.

И Миша оступился после неловкого приземления. Он бы свалился на землю, если бы не удачно подвернувшийся под руку фонарный столб. Его свет ощутимо замерцал, стоило Лене подойти ближе.

– «Мор-мор-мор», – уже куда серьёзнее пробормотал Акимов, явно смутившись.

Он одёрнул пальто, поправил шарф и подтянул ремень сумки обратно на плечо. А затем неловко сказал:

– Во всю стену, – его голос звучал резче и пафоснее. – Кучу раз только это слово. «Мор». Мормормор.

Лена молча смотрела на него, по-прежнему держа руки в карманах. Она сжимала кулаки так сильно, что чувствовала, как ногти впиваются в ладони. И только эта слабая боль отвлекала от пустоты, таранящей грудную клетку насквозь. Будто воронка.

– Это значит «смерть», – снисходительно пояснил Акимов. – Типа массовая смерть

Он выглядел раздосадованным – то ли отсутствием какой-либо реакции на свои слова, то ли собственным неуместным поведением.

– Я знаю, ч-что это значит, – скучающе отозвалась Лена, проходя мимо. – Кто тебе это ска-сказал?

Они почти вышли из сквера. Прямо перед оживлённой дорогой было много деревьев – и ни одного фонаря. Так что темнота вокруг стала гуще. Её разбавляли лишь серебристые переливы сугробов.

– Тебя не касается, – протянул Акимов.

И Лена бросила на него косой взгляд, прежде чем спросить:

– Что-нибудь ещё по-получилось узнать?

– А тебе мало?

Она широко улыбнулась, впрочем, глядя себе под ноги. И сказала:

– Нет, – затем снова посмотрела на него. – Но вдруг.

Акимов вдруг остановился и засунул руки в карманы пальто.

– Да, – он скривил губы. – «Вдруг». Есть кое-что ещё.

Лена тоже остановилась, бросив на Мишу вопросительный взгляд.

– Кое-что очень любопытное, – он оскалился. – Я поспрашивал кое у кого о жертвах, как ты и предложила.

Его лицо было мокрым от растаявшего снега. Крупные капли срывались с волос и быстро катились по щекам. Лена вскинула брови, прося продолжения. Но Акимов вдруг раздражённо тряхнул головой, обрызгав её, как мокрая дворовая псина.

– Вот как мы поступим, – скучающе проговорил он. – Ты делаешь моё домашнее задание для следующего дополнительного занятия…

Елена стиснула зубы и ощутила проступающие желваки.

– А там посмотрим, – едко закончил Акимов. – Справишься хорошо – так и быть, расскажу.

Она шагнула к нему так стремительно, что Миша отшатнулся. Было забавно и приятно наблюдать, как быстро выражение на его лице превращается из насмешливого в оторопевшее. Как расширяются зрачки, и так большие из-за тусклого освещения единственного фонаря за их спинами. Как срываются с ресниц налипшие крупинки снега, потому что он часто-часто заморгал.

– Нет, Акимов, – доверительно зашептала Елена ему прямо в лицо. – Мы по-поступим иначе.

Она не сделала ничего совершенно – не состроила устрашающую гримасу, не воззвала – прости, Крипта – к волшбе. Только приблизилась ещё больше, заставив его попятиться и упереться ногами в низкое ограждение сквера. Только посмотрела Акимову прямо в лицо, так как никогда ни на кого не смотрела Лена Ларина. Но так, как умели смотреть Лада и Ляля. Так, как научилась смотреть Елена Солнцева. Его глаза были так близко, что она смогла различить собственное отражение в его огромных зрачках. И хищно улыбнулась ему – потому что никогда не нарушала свой маленький ритуал. А Миша побледнел. И сглотнул.

– Ты ра-расскажешь мне, что разнюхал, – сообщила она. – Или Алексей Эдуардович случайно узнает, как далеко осмелился зайти его ручной ученик.

Потрясение, отразившееся у него на лице, было одним из самых прелестных зрелищ, что ей удалось повидать за свою короткую жизнь.

– Или в «Хронографисте» напишут о повторяющемся слове, которое на самом деле рисовал на стенах Мормо, вместо их выдуманной клички, – пробормотала она, искренне наслаждаясь ужасом, что наполнял его взгляд.

Миша Акимов таращился на неё так, будто видел впервые. Фонарь за его спиной натужно застрекотал и погас.

Лена отступила на шаг.

– И если мне п-понравится, что ты скажешь, – уже куда более миролюбиво продолжила она. – Я, так и быть, смогу п-подкинуть тебе пару идей о т-том, как ок-к-культные практики влияют на современную жизнь. А мо-может, и лично твою.

Где-то вдалеке загорелся зелёный свет. И в их сторону хлынул поток машин. Их внезапный гул заставил Акимова вздрогнуть.

– Ну, так что? – ласково полюбопытствовала Елена.

Миша снова сглотнул. Его взгляд забегал, когда она поправлял на плече ремешок сумки нарочито небрежным движением.

– Жертвы связаны между собой, – нехотя бросил он, пытаясь отойти подальше как можно незаметнее. Но Лена заметила. И весело улыбнулась:

– И как же?

– Они… – Акимов на миг поджал губы, злобно зыркнув на неё, но затем всё же продолжил: – Скорее всего, были знакомы. Они посещали одни и те же мероприятия. Наверняка там пересекались.

– Какие мероприятия?

Миша помолчал пару мгновений, смерив её предостерегающим взглядом. Лену не проняло. И она сделала шаг на него.

– Ка-какие мероприятия?

– Вроде тех, куда нас водит Диль, – выпалил Акимов, попятившись. – Прекрати так смотреть на меня! Ты давно стала такая стрёмная?!

От его былой бравады не осталось ни следа. Как и от выдрессированной надменности. Акимов был похож на перепуганного нашкодившего щенка. И Елена тихо рассмеялась, окидывая взглядом его взъерошенные мокрые волосы и перекошенный ворот пальто.

– Вроде? – мягко переспросила она.

Акимов дёрнул губой, всё больше походя на трусливую псину.

– Диль тоже мог быть на тех встречах, – процедил он. – Я не знаю наверняка.

– Они все тоже были «к-кентавристами»? – поинтересовалась Елена.

– Что? – Акимов показушно-снисходительно вскинул брови, храбрясь. – Нет. Нет, только Виктор. Но он… он уже не был студентом, так что и на дополнительные занятия больше не ходил. Просто они все вращались в смежных кругах.

– И что это за круги, А-акимов?

Он поморщился. Но всё же ответил, откинув с глаз чёлку резким движением головы:

– Ты прекрасно знаешь, что за круги, Ларина, – Миша скривился. – Ты разве не за этим пришла к нам? Чтобы стать кем-то большим? «Кентавристы» – один из множества способов. Просто единственный возможный для таких, как…

Он осёкся, переведя взгляд куда-то в сторону.

– Для таких, как я? – весело закончила за него Лена и поддразнила. – Для как ты там сказал… «сброда»?

Акимов воинственно расправил плечи и снисходительно протянул:

– Вроде того.

– Ясно, – Лена понимающе кивнула. – Что-то ещё?

– Нет, – выплюнул Миша. – Это всё.

Она улыбнулась широко и благодарно:

– Что ж, спасибо.

– Не за что, – несколько настороженно отозвался Акимов.

– Тогда пока. – Лена развернулась и прытко зашагала по тротуару.

Впереди ярко сиял перекрёсток, видневшийся между невысоких построек.

– И всё? – взволнованно крикнул Миша ей вслед.

Она не обернулась, только задорно спросила:

– А что те-тебе ещё надо?

– Ничего, просто…

Он помолчал пару мгновений, и Лена уже успела отойти от него на добрых десять шагов. А потом Акимов снова заголосил:

– Так всё теперь будет в порядке? Ты ничего никому не расскажешь?

Она хмыкнула, чувствуя, как поваливший пуще прежнего снег липнет на ресницы.

– Да, Акимов. Теперь всё будет в порядке.

И ускорила шаг, позволяя ветру, машинам и музыке из ближайшей кофейни заглушить его последние летевшие вслед слова.

* * *

«Заканчивай уже», – значилось во вчерашней записке от Котова. Елена, не выдержав, написала ему вечером – рассказала о том, как продвигается её… «миссия» на Поверхности. О Диле.

Лена пересекала внутренний университетский двор, всё ещё чувствуя, как скрипят обугленные остатки заговорённой нити. Сегодня покинуть дом, незаметно выбраться из Крипты было сложнее, чем обычно – близился приём у Лисовых. Мама и Дара суетились, занимаясь поиском подарков и подготовкой нарядов. А ещё со смерти Солнцева-младшего прошло уже слишком много времени. И Елена чувствовала неумолимое приближение момента, когда ей больше не позволят целыми днями безвылазно сидеть за запертой дверью собственной спальни. Прикидываться больной и тоскующей становилось всё сложнее. Утром ей пришлось спутать мысли Дары, приставленную сопровождать Солнцеву на торговую площадь.

Лена толкнула тяжёлую университетскую дверь, злясь и нервничая, потому что впервые опаздывала. А Диль не любил опоздания.

«Заканчивай уже», – вот и всё, что написал ей вчера Котов. Коротко и прямолинейно. Безразлично. Они с Котовым явно отдалялись друг от друга. И Елене должно бы на это плевать – их дружба-сотрудничество всё равно было чем-то очень своеобразным и у неё были заботы поважнее. Но ей оказалось не все равно. Странный юродивый братец лавочницы оказался единственным человеком во всей Крипте и всём чёртовом двухъярусном мире, кому она могла доверять. Ей не хотелось бы потерять его.

Елена приближалась к лекторию Диля в настроении таком скверном, что была готова сглазить доцента даже за один неправильный взгляд. Не самый лучший настрой.

«Держи себя в руках, чёрт возьми», – раздражённо велела она себе, толкая двустворчатые двери.

Занятие уже началось. Аудитория встретила её молчанием: наполовину недоумённым, на вторую – недружелюбным.

И конечно, скучающим взглядом преподавателя.

– Елена, – протянул он, облокотившись на лекторскую стойку. – Пунктуальность – вежливость королей.

– Но у нас де-демократия, – огрызнулась она, ни капли не заботясь о собственной импульсивности.

Он чуть склонил голову и медленно произнёс:

– И властью, данной мне большинством, я могу выставить вас за дверь.

Елена инстинктивно прикусила язык. Раздражение, и так охватывающее её на всём пути от Крипты до этого университета, вспыхнуло сильнее, стремительно превращаясь в кое-что более ощутимое – ярость.

Диль окинул Лену бесстрастным взглядом. И, остановившись на глазах, продолжил просто пялиться в них. Его лицо совершенно ничего не выражало. И Лена почувствовала себя маммуной[24], запертым в закрытом заповеднике, разбитом под «Веди». Изо дня в день вынужденным терпеть, как люди науки таращатся сквозь прутья решётки, заглядывают прямо в глаза, потому что понимают – им нечего опасаться.

Лена не знала, как долго длилась эта пауза – то ли мгновение, то ли десять минут. Никто из студентов не двигался, не издал ни звука. Огромная аудитория стала казаться тесной и низкой. Такой же, как неработающий лингафонный кабинет.

Елена посмотрела на амфитеатр. Десятки угрюмых лиц были повёрнуты к ней. Она поймала взгляд Акимова, но он быстро потупился. Нашла Мицкевича, но тот демонстративно отвернулся. Здесь больше не осталось никого, кто хотел бы её видеть. Кроме господина доцента, конечно.

Она снова послушно уставилась на него, всё ещё не сводящего с неё глянцевого непроницаемого взгляда. И из-за этого отсутствующего выражения на фарфоровом лице ей захотелось проклясть Диля. Увидеть вблизи, как волшба снова пожирает его глаза. Эта приятная картина внезапно встала перед внутренним взором. И сперва Елена ощутила тепло, желание и предвкушение. А затем её едва не вывернуло наизнанку от внезапно охватившего всё тело отвращения. И горечи. И ужаса.

Ладонь машинально прижалась к горлу, когда дыхание вдруг перехватило.

«Какого чёрта?!»

Она судорожно выдохнула, пытаясь сморгнуть черноту, вмиг заволокшую обзор.

– Вы можете войти. – Голос Диля, тягучий и глубокий, донёсся как издалека.

И Елена не сразу смогла сообразить, что тот вообще сказал. Сердце застучало, казалось, у неё прямо в ушах.

– Не нужно задерживать занятие ещё больше.

Лекторий качнулся перед глазами, но Лена заставила себя сделать шаг к лестнице. Она поднималась по ступеням в гробовой тишине и по привычке остановилась у пятого ряда. Он был совершенно безлюден – пустое пятно, зияющее среди плотно прижатых друг к другу студентов рядами выше и ниже. Всеми покинутое, пугающее место. Длинная скамья, об которую разбился длинный плафон лампы. Столешница, о которую Альбина билась головой в припадке. Они были чистыми – ни въевшихся пятнышек крови, ни даже пылинки. И всё равно никто не хотел здесь сидеть.

Когда Лена опустилась на своё место, ставшее привычным за долгие месяцы, то была готова поклясться, что ощутила запах горячего шоколада. Взгляд против воли скользнул туда, где раньше были педантично разложены вещи Сафаевой. Там ничего не было. А запах был. И становился сильнее, почти до тошнотворного. Лена сглотнула.

– Что ж, вернёмся к теме занятия, – разорвал тишину голос Диля.

И, будто он повернул невидимый выключатель, аудитория наполнилась тихими шорохами. И жизнью.

Смерть Сафаевой была странной. Всё в этом жутком городе было странным. Воздух, который они без раздумий вдыхали. Церкви, чьи золотые купола обжигали бликами глаза. Небо, что казалось таким же куполом, как и каменные блоки Крипты. Тайные общества, управляющие бизнесом, прессой, культурой. И охотящиеся на ведьм по ночам. И преподаватели, вербующие в их ряды перспективных или богатых студентов.

В её родном городе всё было проще. Никто не строил из себя хороших или плохих. Было понятно, кто богат, а кто беден. От кого стоит держаться подальше, кто тобой управляет и с кем нужно дружить. Крипта при всех её масках, нечисти и безликих куда меньше походила на один сплошной маскарад, чем Москва.

Лена пропускала лекцию мимо ушей, невидяще пялясь на доцента и вдыхая густой и сладкий аромат горячего шоколада. От него начинала кружиться голова. Он был повсюду. В какой-то момент, когда Диль повернулся к доске, Елена не удержалась и заозиралась по сторонам. Разглядывала профили и макушки студентов, их сложенные на парте руки, тетради и книжки. Отложенные подальше телефоны, за одно прикосновение к которым преподаватель мог выгнать. Смотрела и смотрела, не совсем понимая, что пытается отыскать – не привидение же Сафаевой, в самом деле! А потом наткнулась на кроваво-рыжие вихры на макушке Акимова, сидевшего двумя рядами ниже. Увидела чёрный бумажный стакан, стоявший на столешнице между его неподвижно лежащих ладоней. И ей стало противно. Может, староста и раньше таскал с собой горячий шоколад – она точно не знала. Но теперь тот так плотно ассоциировался с Альбиной, что видеть его в руках Миши было неприятно. Это казалось неправильным. Кощунственным.

«Тебе нет до этого дела», – заявила она себе, снова уставившись на доцента.

Лена потянулась к термокружке дрожащими пальцами.

Остаток занятия она провела в молчаливой борьбе с самой собой. Не обращая внимания ни на то, что говорил Диль, ни на мерную возню вокруг. После лекции к ней никто не подошёл. И никто не заговорил. Акимов спешно собрал вещи, сделав вид, что её вообще не существует, когда Солнцева прошла мимо. Мицкевич остался стоять, окружённый шумной и хохочущей компанией. На Лену он так ни разу и не взглянул. Доцент тоже остался к ней равнодушен.

«Тем лучше», – флегматично подумала она, быстро шагая по коридору.

Когда она вышла во двор, то по привычке повернула налево. Окинула взглядом угол шестого корпуса и застыла на месте, снова различив среди цифр и нецензурных надписей элемент, которого тут не должно было быть. Глаголические – как местные называли – криптские символы невероятно бесили каждый раз, когда Лена замечала их здесь. Это был язык волшбы. Это был второй – не по важности – алфавит подземного города. И его не должно быть здесь. Это в Крипте они складывались в вязь заговоров и вились по стенам. Это в Крипте их изучали с младенчества, ими исцеляли или наказывали.

Вокруг было пусто, потому что началась третья пара. Серые корпуса, обступившие со всех сторон, мрачно взирали на двор тёмными провалами окон. Лена оглядела их все – без особой причины – прежде чем коснуться пальцами бетонных блоков.

«» был накорябан на стене, среди ругательств и номеров телефонов. Неуместно и просто немыслимо. Елена стиснула зубы, подходя ближе.

«Он» – или просто «о» при прочтении. Теперь, когда Солнцева знала о том, как называли себя охотники на ведьм, то догадывалась, к чему он был. «О» – «Опричники». Во всём этом не было никакого смысла! «Кентавристы», на деле изучавшие колдовские ритуалы из сказок. Тайная ложа местных вельмож, использующая алфавит волшбы для своих меток, но при этом истреблявшая ведьм.

«Это просто нелепо», – зло подумала Лена.

Она нагнулась и, зачерпнув пригоршню снега, занесла руку над серым бетонным блоком. В конце концов, писавший пользовался всего лишь мелом.

В этом должно было скрываться что-то ещё. Какая-то важная деталь, которую Лена никак не могла объяснить. Осознать. Ответ, будто лежащий на поверхности, никак не хотел приходить к ней. Но был очень важен, она это чувствовала.

Лена стёрла «» со стены и отступила на шаг, любуясь проделанной работой. Будь её воля, она выдрала бы эту букву с пиджака Рыкова вместе с воротником. Выжгла бы со всех фотографий, развешанных по коридорам и парадному залу.

– Елена, – голос Алексея Диля, прозвучавший прямо у неё за спиной, был так внезапен и так неуместен в этом дворе, что Лена вздрогнула.

Рука инстинктивно нащупала иглу в кармане, прежде чем Солнцева медленно обернулась. Двор-колодец по-прежнему оставался пуст и белоснежен. Серая туча, будто грязный стеклянный колпак, висела над крышами корпусов. Доцент был без пальто – в своём вычурном шерстяном костюме и чёрной рубашке. Он всегда наряжался так, будто собрался на похороны. Стоял тёмной контрастной фигурой на фоне сугробов и неба, светлого до рези в глазах.

– Алексей Эд-д-дуардович, – мило улыбнулась она.

Он запрокинул голову, устремив взгляд на тучу. И так и застыв в этой странной позе, немного насмешливо протянул:

– Думаю, пришло время поговорить.

Лене захотелось отшатнуться, но позади была стена. Но ей было противно показывать ему тревогу, вмиг охватившую её целиком.

– О ч-чём? – спросила она куда более смело, чем на самом деле себя ощущала.

Диль продолжал пялиться в небо, будто читал с него слова, которые собирался сказать.

– О многом, полагаю, – наконец соизволил сообщить он.

– Так го-говорите, – резковато велела Елена.

Доцент опустил голову и смерил её непроницаемым взглядом, прежде чем мягко произнести:

– Не здесь. – Он отступил на шаг и приглашающе махнул в сторону узкого проулка между пятым и шестым корпусом. – Идёмте со мной.

И от этого жеста, как и от его тона, у Елены волосы зашевелились на затылке. Она оглядела его с ног до головы, совершенно уверенная, что никуда ходить с ним не следует. А потом усмехнулась, переступив с ноги на ногу. И с ленцой отозвалась:

– И куда же?

Доцент не ответил. Только прищурился как-то хитро и немного насмешливо. А потом повернулся и пошёл в том направлении, куда прежде указал рукой. Солнцева смотрела в его спину. И не могла понять, какое чувство сейчас в ней сильнее – абсолютный ледяной ужас или необъяснимая эйфория. Почти счастье. Что из этого заставляло её сердце биться так быстро?

Диль ни разу не оглянулся, уверенно шагая вперёд. И Лена, снедаемая сомнениями напополам с предвкушением, всё же медленно двинулась следом.

Двор ещё никогда не казался таким тихим и жутким. Основное пространство, изрезанное хаотичными палисадниками и зигзагами дорожек, чьё расположение порой не было удобным или логичным, и прежде напоминало дно колодца. Но только раньше в нём не было так неуютно.

От чувства угрозы, становящегося с каждым шагом всё сильнее, перехватывало горло. Елене чудилось, будто она краем глаза видит, как стены корпусов вытягиваются ввысь и сжимаются вокруг. Превращают двор в коридор. Дыхание то и дело сбивалось, и потели ладони, но Елена не сбавляла шага. И не хотела сбежать. Ей было так же жутко, как и радостно. И когда Диль приблизился к узкому проходу между зданиями, было сложно разобрать, от чего у неё трясутся пальцы – от страха или томительного ожидания. Необъяснимая и несочетаемая смесь чувств давно уже стала привычной. И была столь же мерзкой, сколь и приятной. Желанной. Солнцевой даже казалось, что она – единственное, ради чего стоит жить.

Когда Диль вошёл в тесный проулок, словно в распахнутые ворота, он замедлил шаг. Но всё ещё так и не обернулся, уверенный, что она следует за ним.

Ком в горле Елены казался шаром моргенштерна. И она, подняв руку, на ходу разминала ключицы, пытаясь избавиться от него.

Двор был спокоен и тих, и неровная поступь всего лишь двоих его посетителей гулом отдавалась от стен.

Елена вдруг запнулась – так сильно, что едва не упала. Но сумела удержать равновесие, уставившись под ноги. Внезапной юркой преградой, вившейся между лодыжек, оказалась не пойми откуда взявшаяся Овсянка. Грязно-бежевая кошка тёрлась о ботинки, задрав голову и умоляюще заглядывая в глаза. Она не давала пройти. И Солнцевой пришлось остановиться.

– Брысь! – едва слышно шикнула она.

Но Овсянка продолжала юлить под ногами, никак не реагируя на попытки её отпихнуть.

Лена раздражённо вскинула голову и встретилась с полумраком подворотни. Она не дошла до неё всего пару шагов. Проулок не выглядел особенно пугающе. Всего лишь серые стены корпусов – правда, без окон – но невысокие. Четыре этажа. И просвета в конце не было.

«Это тупик», – с долей веселья подумала Лена. И не сдвинулась с места.

Доцент тоже остановился и впервые обернулся, когда наконец заметил, что её шаги утихли.

– Идёмте же, – позвал он, окидывая коротким и пренебрежительным взглядом убогую кошку, всё ещё вертящуюся у неё под ногами.

Лена тоже посмотрела на Овсянку. И обнаружила, что заискивающие желтоватые глаза всё это время были устремлены на неё.

– У меня ничего для тебя нет, – пробормотала Солнцева раздражённо.

– Еле-е-ена-а, – во вкрадчивом голосе Диля явно проступили нотки странного веселья.

И Лена вскинула на доцента настороженный взгляд. Стоя вполоборота, тот смотрел на неё как-то неправильно. Хищно. Тревога, ненадолго успевшая отступить, охватила Солнцеву с новой силой. Но вместе с ней пришло и мрачное возбуждение.

Она сложила руки на груди, демонстрируя, что передумала куда-либо идти.

– Ну же, Еле-ена, – протянул Диль.

И она прищурилась, всё ещё пытаясь отпихнуть кошку ногой.

– Или вам больше нравится Мормо?

Проулок впереди вдруг показался темнее и уже. Окружающие краски тоже на мгновение затухли – и прежняя белёсая серость неба, и блеск сугробов. Обледеневшая дорожка дрогнула под ногами. И Елена обнаружила, что не дышит.

Она прикрыла глаза, чувствуя, как теряет ощущение реальности. Но все равно смогла спросить в нарочитом недоумении:

– Что, п-простите?

Диль развернулся к ней всем корпусом и охотно повторил:

– Мормо. – Он сложил руки за спиной, будто собрался читать очередную лекцию. И чуть качнулся вперёд. – Хотите, могу называть вас и так.

Она не сумела подавить нервный смешок.

– С чего вд-д-друг?

Диль не ответил. Только улыбнулся. С зубами – широко, искренне и некрасиво. Той улыбкой, которая смотрелась на его кукольном лице совершенно чужеродно.

У неё перед глазами заплясали чёрные мушки.

– Мне, знаете, всё не дают покоя, – начал доцент всё с тем же жутким оскалом, – ваши мотивы.

«Он… всё знает».

На несколько секунд её голова совсем опустела. И хотя Елене и раньше доводилось терять чувство безопасности, опоры, сейчас всё было как-то иначе. В сто крат хуже. Она словно сорвалась в пропасть.

– Зачем? – мягко поинтересовался Диль.

Краткий миг, заставивший её рухнуть в пучину ужаса и совершенной беспомощности, окончился так же резко, как и начался. Веселье и ненависть нахлынули так стремительно, что дыхание снова перехватило. Это была почти агония. Или эйфория.

– Я не-не понимаю, – выдохнула она, пытаясь унять дрожь в руках. – О-о-о чем вы.

Она ощутила, как жар расползается по щекам, как вскипает кровь в жилах.

– Почему именно они? – Он звучал так надменно, так знающе, что Солнцевой захотелось приложить его головой о стену.

О, она могла бы!

Елена перевела дыхание и медленно, но снисходительно проговорила:

– Я не-е-е знаю, о чем вы вообще го-говорите.

– О, неужели?

– Вы что-то перепутали, – заявила она.

– Не думаю.

Он выглядел раздражающе безразличным, и пальцы Лены сами собой начали вертеть иголку в кармане. Всего один укол, всего одно слово – и преподаватель перестанет быть таким смелым. Всего одно слово – и он…

«Заканчивай уже». – Слова Котова стояли перед глазами.

«Всего одно слово…» – цепенея, подумала она. Но стоило этой мысли окончательно оформиться в голове, как грудную клетку пронзила боль. Ощутимая, резкая. Будто остриё клинка ввинчивалось под рёбра.

И Диль, и проулок пошли красными пятнами перед глазами. Она зажмурилась на миг, пытаясь взять себя в руки. Но распирающее и острое чувство в груди никуда не исчезло.

– Вы… вы д-д-думаете, что это я? – спросила она, пытаясь отвлечься. – Убийца-психопат? Э-это же смешно.

Её замутило.

– Да, пожалуй, – послушно отозвался он. – Но ведь это правда.

Призрачная и такая желанная картина с бездыханным телом доцента, распластанным на земле, перестала стоять перед внутренним взором. И только тогда боль отступила.

Солнцева сморгнула мутную пелену. И снова увидела бесстрастное лицо Диля.

– Я М-м-мо-мормо? – Она рассмеялась, отрывисто и не искренне. – Вы с ума со-сошли?

Он снова обнажил зубы, тряхнув головой, отчего кручёная прядь, выбившаяся из гладкой причёски, упала на лоб. Ей захотелось полоснуть его по горлу клинком. Оставить лежать с кровавой «m» на лбу прямо посреди университетского двора.

Новый приступ боли едва её не ослепил.

– Почему вы продолжаете спорить? – спросил Диль с наигранным сожалением в голосе. – Какой в этом смысл?

– По-потому что вы ошибаетесь! – рявкнула она, инстинктивно прижимая ладонь к груди.

«Какого чёрта?!»

А доцент вздохнул притворно устало и мягко проговорил:

– Я никогда не ошибаюсь, Елена.

– И к-к-какие же у вас до-доказательства?

Она знала – их не было. Прямых. Их не могло быть. Всё это – лишь его догадки, которых, конечно, было достаточно, чтобы попытаться ей навредить. Вот только доцент не пытался. Пока.

Солнцева злобно уставилась на него, проморгавшись. Мерзкая жуткая кукла – не человек. Ненормально спокойный и с приклеенной улыбкой, которая не затрагивала тёмных глаз, блестящих, как эмалированные пуговицы. Он выглядел так, будто спрашивал о домашнем задании, а не обвинял в ритуальных убийствах.

– Это становится утомительным, – пожаловался Диль и вдруг сдвинулся с места.

Он направился к ней – мягким и крадущимся шагом. И Елена в секундном оцепенении просто наблюдала за его приближением. Пока он снова не заговорил:

– В вашем сопротивлении нет необходимости, – промурлыкал он на ходу. – Госпожа Солнцева.

И это стало последней каплей. Елена вогнала иглу в основание ладони, зажав ушко между указательным и средним пальцем. Мимолётный укол – болезненный и привычный – заставил содрогнуться всё тело. Лёгкое онемение волшбы поползло вверх по руке – от запястья и до ключицы. В ушах зазвенел призрачный бой колоколов, воздух, просачивающийся в носоглотку, стал жгучим, будто пары кислоты над пробиркой. Но ей было всё равно. Ярость и ужас затуманили голову, заставили притупиться все прочие чувства. Диль приближался – уже куда стремительнее. И улыбался. А глаза были совершенно стеклянными.

Елена машинально отступила на шаг и зажмурилась, воскрешая в памяти слова заговора. Они вертелись, готовые вот-вот сорваться, у неё на языке. Но стоило ей открыть рот… Тело пронзила боль.

– В чём дело? – Голос Диля прозвучал слишком близко. И вместе с тем так далеко. – Еле-ена-а.

Она успела краем глаза заметить, как Овсянка метнулась под ноги доцента. Смогла различить грязно-бежевое пятно, которым обернулась убогая кошка, подпрыгнув на месте – резко и ненормально высоко.

А потом Лену согнуло пополам. Мир перед глазами окрасился багрянцем. Она не могла дышать. Не могла ничего видеть, кроме сплошной кровавой бездны. Она не могла двигаться.

– Еле-е-ена? – насмешливо звал доцент.

А затем и слышать что-либо она тоже перестала. Вокруг не было ничего. И её самой тоже не было.

Только боль.

И боль.

И боль…

Хор голосов, просачивающийся сквозь туман в голове, звучал знакомо и чуждо одновременно. Перед глазами стояла бордовая пелена, и потребовалось несколько мгновений, чтобы различить на ней золотистую вышивку криптского алфавита. «Живете-зело-земля-иже…»

Она скосила глаза и увидела приоткрытое окно сквозь щель между полотнищами балдахина. С улицы сюда просачивался холодный воздух. А вместе с ним – хохот, переливчатая трель цевницы и песнопения:

Елена!

Елена!

Там внизу явно всё ещё было много людей, особенно молодых. Парни и девушки из не самых благополучных районов, протянувшихся за Шестым кольцом, никак не хотели возвращаться домой. Они шумели и носились по центральным линиям, куда ни в какой день, кроме этого, просто так не смогли бы попасть. Но День П. есть День П. Время краткой вседозволенности.

У неё болела голова от повторяющихся напевов.

Елена!

Она уставилась в багряную бесконечность балдахина. Ей хотелось зажать уши – так громко звучала это праздничное «Сверху растёт дом-дом…». А спустя пару мгновений различила бледное пятно, расплывающееся прямо посередине. Оно сияло всё ярче и ярче, висящее прямо напротив неё. Пока глаза не начало жечь.

– Солнцева!

…Она моргнула и едва не ослепла от внезапно нахлынувшей пестроты вокруг. Белое, до рези в глазах, небо, цепляющееся за крыши корпусов. Серые стены, разноцветные мелкие надписи на бетонных блоках у фундамента. Сверкающие серебром сугробы и бурое грязное месиво на дорожках.

Она не сразу поняла, где очутилась. И почему. Оказалось, в спокойной тишине пустого двора пряталось столько звуков – шелест позёмки, далёкие сигналы машин, крик ворон и скрип голых ветвей на ветру. И всё это было так громко.

– Елена! – Услышать этот голос здесь, посреди Поверхности, было так неожиданно, что она сперва решила, что ей показалось.

А потом медленно подняла голову и действительно увидела его. Мирослав Котов – братец лавочницы и её то ли друг, то ли просто союзник – стоял в полушаге от неё, скрючившейся на земле. И смотрел своим привычным полусумасшедшим взглядом.

– О-откуда… – еле проговорила Солнцева, поднимаясь на ноги. – О-о-откуда т-ты взялся?

– Я всегда был здесь, – резковато ответил он.

Она непонимающе уставилась на него, смотрящегося так странно посреди университетского двора. Университетского двора.

Воспоминания ударили в голову так внезапно, что Елена едва не оказалась снова на земле. Широкая улыбка Диля, игла, зажатая в руке, «Госпожа Солнцева» и боль.

Ей стало дурно.

– Великие предки…

Она заозиралась по сторонам. И вздрогнула, быстро обнаружив то, что искала. Доцента. Неподвижного, полусидящего у стены в узком проходе между домов.

– Он… – Она сглотнула, не в силах отвести глаз от непривычно расслабленного лица Диля. – М-м-мё-ор…

От его закрытых глаз.

– Конечно, нет, – огрызнулся Котов. – У меня нет на это сил.

Елена снова посмотрела на него. И заметила только сейчас грязно-бежевую косоворотку, наглухо застёгнутую под подбородком, и такие же брюки, не по размеру болтающиеся у него на талии.

Осознание, пришедшее в голову в тот миг, показалось таким невероятным, что её рот невольно приоткрылся.

А Котов раздражённо дёрнул плечом и сорвался с места.

– Ну? – рявкнул он, проносясь мимо. – Чего ты встала-то?

Ей было сложно пошевелиться – ноги поддавались с трудом. Внезапное открытие – ужасно смешное и такое же жуткое – словно прибило Солнцеву к земле.

Котов остановился в добрых шагах десяти, когда понял наконец, что она за ним не идёт. И обернулся.

– Ты дура, – без каких-либо эмоций в голосе сообщил он. – Пошли отсюда.

Солнцева заставила себя сдвинуться с места. Бросила последний взгляд на своего преподавателя истории и этнографии, безвольной марионеткой распластавшегося у стены. И неспешно зашагала за Мирославом.

«Да, – с отстранённым весельем подумала Лена. – Так куда лучше».

Таким господин доцент нравился ей многим больше. Так было правильнее. Неподвижная, фарфоровая кукла. Сломанная и брошенная в грязной снежной каше.

Бежевое одеяние Котова вновь маячило перед глазами. И от ощущения, что рассудок окончательно покидает её, Солнцевой стало смешно.

– Артемий нашёл твой тайник, – как бы невзначай бросил Котов через плечо.

Лена споткнулась о собственную ногу. И невидяще уставилась в затылок Мирослава.

«Что?»

Смысл слов вроде дошёл до неё, но мозг всё никак не хотел полноценно его воспринимать.

«Артемий нашёл твой тайник», – медленно повторила она про себя.

А затем закрыла ладонями лицо. И расхохоталась.