Наши дни

Дверь с прикрученными к ней позолоченными цифрами «417» была одной из самых неприметных, что приходилось видеть в этом университете. Кабинет, словно какая- нибудь подсобка, располагался в самом конце длинного, тупикового коридора. Ряд высоких старых окон в деревянных рамах окончился метрах в пяти отсюда. Так что вокруг царил полумрак – желтоватый из-за рассеянного света еле-еле горящей лампы на потолке.

Лена остановилась напротив двери, всё ещё немного сомневаясь в том, стоило ли идти дальше. Особенно теперь.

Когда она направлялась сюда, неторопливо лавируя между людьми в вестибюле метро и на пешеходных переходах, то могла лишь вяло размышлять о том, что окончательно сошла с ума.

Она так и не смогла до конца оправиться после произошедшего в переулке пару дней назад. И надеялась, что Диль – тоже.

Лена потянулась к двери, но тут на глаза попалась табличка, прибитая над наличником. «Лингафонный ка- бинет». И пальцы замерли в нескольких сантиметрах от ручки.

Диль знал, что такое волшба. Но её невозможно тревожило кое-что другое – он не выглядел удивлённым, когда видел волшбу.

Лена невидяще смотрела на дверь, но не могла заставить себя войти. Она шла к этому так долго – несколько месяцев пыталась получить приглашение в заветный тайный клуб. И вот она здесь. А перед глазами всё двоится от магического истощения. А там, за дверью, ждёт человек, которого она прокляла и чуть не убила. Он не видел её лица, но…

Что, если Диль догадывался, кто она такая?

Лингафонный кабинет – аудитория, до отказа набитая техникой, которая, разумеется, начнёт искрить и сбоить, если она проведёт рядом слишком много времени. Если у неё закончится травяной настой.

«Они всегда собирались именно здесь? – со странным обречённым весельем подумала она. – Или сегодня особенный случай?»

Ей хотелось посмотреть Дилю в глаза, хотелось показать, что ей всё равно – даже если он что-то понял. Она не боится. Потому что он и ему подобные – просто никто, грязь у неё под ногами. Они бессильны и беспомощны против волшбы и жажды возмездия, бегущих по самим её жилам, всё ещё заставляющим её сердце стучать.

Чувство опасности давно уже было таким же верным спутником Лены, как и засевшая глубоко внутри тоска. От приближения угрозы всегда так сладко кружило голову, горячило кровь, что с каждым днём хотелось ощущать его всё больше. И больше.

Дверь вдруг распахнулась, обдав коридор тихим скрипом петель. Лена отшатнулась – но скорее приличия ради, чем потому что действительно испугалась.

Она уже давно ничего не боялась.

– Так и будешь стоять здесь? – полюбопытствовала девчонка, застывшая на пороге.

Её звали Катя Рерих – третьекурсница кафедры военного перевода. Присоединилась к кружку Диля два года назад. Лена уже знала о них всё. Ларина бегло осмотрела её с ног до головы. Всё те же коричневые брюки с высокой посадкой, отутюженный ворот сорочки, торчащий под отворотами пиджака, и зализанный пучок.

Никаких глаголических букв – никаких букв Крипты.

Ларина потеряла интерес, бросив взгляд через плечо Кати.

– Все слышали твои шаги, – насмешливо сообщила та. – И как ты остановилась за дверью. Немного жутко, знаешь?

Лена выдавила смущённую улыбку, всё ещё рассматривая кабинет за спиной Рерих. Крошечный, всего на девять одноместных парт, стоящих в три ряда и плотно прижавшихся друг к другу. Стол преподавателя отсюда было не видно, но, вероятно, он там был – во главе, рядом с доской.

– Катерина, – раздался голос Диля откуда-то из-за двери. – Дайте ей войти.

«Кентавристка» отступила с порога в ту же секунду. Но в лице не изменилась, рассматривая Лену со снисходительной вежливостью.

– Добрый день, Елена, – приветствовал доцент, стоило им попасть в поле зрения друг друга.

Дверь с тихим скрипом затворилась у Лариной за спиной.

– Рад, что вы смогли сегодня присоединиться к нам. – Он щурился по-кошачьи довольно, расположившись за массивным деревянным столом.

Лена замерла напротив него в нарочитой растерянности, про себя почти наслаждаясь происходящим. Это было забавно – наблюдать за Дилем, считающим, будто именно он правит бал.

Она видела его впервые после случившегося в подворотне. Ничто в его нынешнем облике не напоминало об их противостоянии. Лицо выглядело здоровым, хоть и привычно мраморно-бледным. И ей хотелось бы подойти ближе. Получше рассмотреть глаза, скрытые крупными тенями, что падали от настольной лампы. Обнаружить в них отголоски проклятия – лопнувшие капилляры, кровяные пятна, скопившиеся прямо на радужке. Но она не могла себе позволить эту вольность. А потому просто стояла на месте, изображая смущение.

– Позвольте представить вам Елену Ларину, – продолжал говорить он, откинувшись на спинку кресла. – Студентку второго курса исторического факультета, кафедра истории России до начала XIX века. Сокурсница Ивана и Михаила.

Диль кивнул названным «кентавристам», сидящим на последнем ряду. Парта между ними пустовала, и Лена, верно истолковав подтекст доцента, смущённо улыбнувшись, направилась прямо туда.

– Всем п-привет, – на ходу пробормотала она.

И села на свободное место, игнорируя Мицкевича, сверлящего её недобрым взглядом. Улыбнулась Акимову. Тот коротко кивнул в ответ, не отрывая глаз от Диля.

Этим лингафонным кабинетом явно давно не пользовались по назначению. Лена всегда пропускала пары по иностранным языкам, и Альбина постоянно ругалась из-за этого, пока ей не надоело. Но проводить лишние часы в окружении компьютеров, наушников, микрофонов и аудиоцентров Лене было без надобности. Её вызывали несколько раз в деканат, были даже угрозы отчисления. Но с горем пополам ей удалось сдать английский на недавней сессии – не без помощи талисмана удачи, как она полагала. И мухлежа. Тем не менее пропусков за минувшие месяцы накопилось достаточно, чтобы ясно осознавать – время уже поджимает. Впрочем, Лена и не собиралась задерживаться здесь до конца года. В конце концов, большая часть плана уже была выполнена. А дальше… дальше они с Котовым придумают что-то ещё.

– Она перевелась к нам в начале этого года из… – Доцент сделал паузу, бросив на неё многозначительный взгляд.

– Из Покровского университета, – быстро озвучила она свою привычную легенду.

– Верно, – Диль улыбнулся.

Ему это не шло.

Шторы были задёрнуты, в помещении было темно. Чёрные глаза почти сливались с тенями, падающими доценту на лицо. И улыбка казалась слишком ненастоящей, слишком белозубой.

«Он догадывается, – флегматично подумала Лена, отводя взгляд. – Он ничего мне не сделает. Не сейчас».

У него не было никаких доказательств. А она больше никогда не останется с ним наедине.

В кабинете было душно, пахло старой мебелью и книжной пылью. Обтянутые потёртой кожей сиденья стульев скрипели от каждого движения «кентавристов». Наушники, зацепленные за перегородки на столах, были потрескавшимися и такими пыльными, что казалось, к ним не прикасались лет десять. Лена не понимала, зачем они вообще здесь всё ещё нужны. Альбина говорила, что этот университет никогда не страдал от нехватки финансирования. А в последние годы приток инвестиций явно усилился: во многих кабинетах появилось новое оборудование и свежая отделка.

Но только не здесь. Слава Предкам. Чем больше электроприборов работало вокруг, тем больше травяного настоя требовалось в себя вливать. Её давно уже тошнило от вкуса крепко заваренного вёха.

– Как я уже сказал ранее, – голос Диля был мягким и вкрадчивым, – сегодня мы снова поговорим об обрядах. Как элементах культуры.

Ларина не стала смотреть на доцента, хотя и чувствовала на себе его взгляд.

Что-то легонько коснулось ноги. Скосив глаза, Лена увидела, как Мицкевич суёт ей записку под столом. И не нужно было особо присматриваться, чтобы прочитать довольно крупное – «Какого чёрта, Ларина?».

Она неопредёленно мотнула головой, а потом сказала беззвучно, одними губами:

– Кто бы говорил.

Ваня возмущённо фыркнул. И согнулся над партой, принимаясь что-то активно строчить.

– Если рассматривать оккультизм как культурное явление, – говорил Диль. – а не исключительно как эзотерическую практику, становится очевидным: его корни гораздо глубже, чем принято думать. Мы можем проследить их до самых архаичных пластов дохристианской культуры – в том числе славянской, конечно.

Лена упорно на него не смотрела, хотя сердце забилось быстрее и от волнения потеплели ладони. Вместо этого заскользила взглядом по кабинету. Он был слишком тесным для места настоящих собраний. И присутствовало здесь всего восемь «кентавристов», очевидно, рассаженных по старшинству. Трое за первыми партами – четверокурсники, третий курс – дальше от Диля на один ряд. Лена, Акимов и Мицкевич сидели в самом конце. Здесь не было ни Семёновой, ни Рыкова, ни других членов «ближнего круга», как однажды назвала их Альбина. И Лена предположила, что Диль, вероятно, делит последователей на несколько групп. И занимается с каждой по отдельности. И это открытие Лене не понравилось.

«Всё ещё лучше, чем ничего», – успокоила она себя.

На парту перед ней приземлилась записка, несложенная – видно, Мицкевич не хотел создавать лишнего шума.

«Я говорил тебе держаться подальше», – прочитала она.

И, хмыкнув, быстро написала в ответ: «Но сам ты своим советам не следуешь».

– …Современный оккультизм – будь то в формате неоязычества, эзотерики, таро или ритуальной волшбы… – Кресло Диля скрипнуло.

И Лена вздрогнула, услышав его последнее слово. Не «магия», не «колдовство» – нет, он использовал именно…

– Ты не понимаешь, – едва слышно прошептал Мицкевич, перегнувшись через невысокую, разделяющую их перегородку. – У меня не было выбора.

Она едва не шикнула на него, сосредоточенно пялясь в столешницу и пытаясь не пропустить ни единой реплики Диля.

– …современный оккультизм, а значит, и современная культура, в том числе массовая – книги, фильмы, сериалы – часто заимствует именно ту структуру обрядов, что использовалась в древности: повторяемое действие, символ, слово, направленное намерение.

«Чёрт…» – подумала она. Доцент говорил так, будто…

– Это не то, чем кажется, – шёпот Мицкевича становился громче. – Не знаю, что он сказал тебе, но…

Она нервно дёрнула плечом, пытаясь дать ему понять – «не сейчас». Но Ваня упорно продолжал говорить, частично заглушая слова доцента:

– Не приходи сюда больше, ясно?

– …Вот возьмём, к примеру, самые, казалось бы, бытовые суеверия, – тон Диля стал ироничным. – Иголки и булавки – звучит безобидно, правда? Но многие верят до сих пор, что их нельзя принимать в дар, нельзя подбирать на перекрёстках. Если найдёте булавку или иголку воткнутыми в одежду, дверной косяк дома или мебель – вас кто-то сглазил. Воткнёте её определённым образом сами – защититесь от сглаза. Но современные поверья не взялись из ниоткуда. Они уходят корнями в архаические представления о том, что острые предметы способны «пронзать» не только ткань, но и намерение, волю, энергию. К тому же в разных странах и культурах мы обнаружим удивительное сходство и множество перекрёстных смыслов, особенно когда речь идёт о ритуальных инструментах…

Лена выпрямилась. Собственная иголка, незаметно загнанная в изнаночный шов рукава, стала вдруг ощущаться килограммовым грузом. Алексей Диль не должен был быть посвящён в подробности волшбы настолько.

– …обещаешь? – донёсся до него обрывочный шёпот Мицкевича.

Она чуть повернула голову и едва не отпрянула. Ваня наклонился к ней слишком близко. А ведь Лена и не заметила.

– …или магическая практика вуду, – продолжал с ленцой вещать Диль из-за стола. – Образ куклы, в которую втыкаются иглы, давно стал культурным клише, но за ним стоит очень конкретная идея: иглой можно зафиксировать волю мага, «приколоть» желание к человеку, связать с ним боль, страх, зависимость. Каждая игла – не просто предмет, а акт воздействия. А теперь перенесёмся в Европу. Всем наверняка знакома сказка о Спящей красавице. Как и все сказки, изначально она – устное народное творчество. Главная героиня уснула на сто лет, потому что уколола палец. Правда, о веретено. Но это не так важно. Веретено – символ судьбы. Нить – жизнь. А укол – момент перехода, вмешательства. Это не просто травма – это магический акт, в котором через укол активируется проклятие. И заметьте: веретено, как и иголки – женский, домашний, «невинный» предмет, и всё же он – орудие судьбоносного удара.

Диль замолчал ненадолго, прежде чем начать вдруг спрашивать первый ряд о других суевериях, с которыми они знакомы.

– Лена? – позвал Мицкевич.

Она подняла на него невидящий взгляд, нервно теребя бровь.

– Ты обещаешь больше не появляться здесь? – Его щёки были красными, то ли от переживаний, то ли от духоты. Некрасивые резко-очерченные алые пятна, проступившие на коже, в полумраке аудитории казавшейся бледной до синевы.

– Часто в‑вы говорите здесь о та-таком? – тихо спросила она, проигнорировав его слова.

– Что?

– …да, Катерина. Вы успели ознакомиться со сказками Джамбаттисты Базиле? – Голос Диля на фоне звучал, как сквозь толщу стекла. – Смогли найти там некоторые пересечения с поверьями, о которых вам рассказывала ваша бабушка?

Лена прикрыла глаза на мгновение, а затем снова повторила Мицкевичу свой вопрос:

– Вы ч-часто обсуждаете здесь всякие су-суеверия?

– Нет, – он запнулся, – Да. Мы обсуждаем и их тоже, но не всегда и…

– А что ещё вы о-обсуждаете?

– Лена, – он вздохнул и запустил пальцы в волосы. – Это…

– Ч-что ещё вы здесь обсуждаете? – перебила она.

– Историю. – Он ненадолго зажмурился, прежде чем продолжить: – Это дополнительные занятия по истории. Главным образом. Руси и мировой, но…

– Но что?

Со стороны первых рядов послышались осторожные смешки и возня. Диль явно сказал что-то весёлое. Но Лена уже не хотела прислушиваться к его речам. Или не могла.

Она в упор смотрела на Мицкевича. Бледного и дёрганого. Лампа на его столе под пыльной гофрой тканевого абажура источала слишком белый, неприятный свет. Делала весь облик Вани болезненным.

Лена подавила понимающую улыбку. Все они, попадающие в кружок господина доцента, в конце концов, становились такими. Нездоровыми. Нервными.

– Мы… – Ваня вздохнул, словно собираясь с мыслями, а затем медленно проговорил: – Затрагиваем политологию и культурологию, конечно.

«Он хотел сказать явно не это», – с ноткой истерического веселья подумала Лена.

И Мицкевич потупил взгляд, будто разгадав её мысли.

– По-почему ты здесь? – мягко прошептала она.

– А ты? – огрызнулся он.

И отшатнулся. И теперь пришла очередь Лены придвинуться ближе к перегородке.

– Я хотела быть здесь, – напомнила она. – А ты ска-ка-азал, у тебя не было вы-выбора. Что это значит?

Его взгляд метнулся к доценту. И Ларина тоже посмотрела на того. Алексей Диль величественно восседал в кресле во главе кабинета, словно древнее божество. Его осанка, выражение лица и сдержанные жесты отличались от того, как он выглядел на лекциях. И глаза «кентавристов», которыми они смотрели на него, тоже говорили о том, что он был для них всех кем-то большим.

Мицкевич потянулся к тетрадке и быстро что-то в ней застрочил, прикрыв страницу рукой. А когда осторожно убрал ладонь, Лена увидела кривоватые буквы и пляшущие вверх-вниз строчки.

«Я здесь, потому что иначе у отца будут проблемы. И я больше не могу прогуливать пары».

Лена склонила к плечу голову, а пальцы потянулись к брови. Она перечитала написанное ещё раз. И ещё. Что-то неприятное и тяжёлое заворочалось под рёбрами. Какое-то дурацкое предчувствие.

Нехорошая догадка, скользнувшая в голову, заставила Ларину поднять на Мицкевича глаза. И она задала свой вопрос раньше, чем успела подумать, стоило ли это делать вообще:

– Каким образом твои п-пропуски могут по-повлиять на твоего отца? – И прежде чем Ваня успел ответить, она, не сумев скрыть усмешки, добавила: – Диль может на него по-повлиять?

Между ними повисла недолгая пауза, нарушаемая лишь вялотекущей беседой между Дилем и Рерих. Ларина слушала их вполуха, пока Мицкевич собирался с мыслями. Доцент и его ученица снова говорили про иглы. И у Елены кровь стыла от мыслей, как много мог Диль на самом деле знать о её мире. Потому что, если знал он, значит, знали и другие.

– Как обычный у-университетский преподаватель может на-навредить твоему отцу, Ваня? – прошипела она, не выдержав долгих метаний своего собеседника.

На лице Мицкевича проступила смесь раздражения, страха и… чего-то ещё. Следующие слова явно дались ему нелегко. Но у Лены не было никакого желания ему сопереживать. Больше нет.

– Ты не понимаешь, – пробормотал он. – Не понимаешь.

– Ну, так объясни.

Страдальческая гримаса делала черты его лица такими драматичными, что становилось тошно. Почему всё в этом городе напоминало чёртов спектакль?

– Мой дядя… мой отец работает в его компании, – пробормотал Ваня, бросая нервные взгляды в начало аудитории. – А мой дядя… в общем, это он… короче, я здесь из-за него, понятно?

– Т-твой дядя знает Диля?

– Ну…

«Крипта, да скажи уже это!» – У Лены задрожали пальцы, и она сжала руки в кулаки.

– Да. – Мицкевич опустил голову и заговорил так тихо, что она едва могла разобрать слова. – Мой дядя знает Диля и… и всех остальных тоже.

– Кого остальных? – Её голос сорвался.

Она догадывалась, о чём он говорит. То, что Диль занимался вербовкой, Лена знала уже давно, почти с самого начала. Ей всё это время лишь нужно было понять – вербовкой куда.

И Мицкевич, славный и милый Мицкевич, смышлёный разгильдяй, душа компании и любимец всего университета, оказался неожиданно близок к той тайне, которую она силилась разгадать уже многие месяцы. И он, чёрт возьми, ей всё расскажет.

– Это, – неуверенно прошептал он, бросив взгляд на сидящих впереди «кентавристов», – только подготовка. Мы… эти дополнительные занятия – часть кое-чего большего. И поэтому тебе не нужно быть здесь, понимаешь? У него нет на тебя рычагов давления. Никто из твоих родственников не связан с ними. Ты всё ещё можешь уйти.

Лампы на их партах едва заметно замерцали. И Лена резко потянулась за термокружкой к портфелю.

«Прекрати!» – велела она себе.

Мицкевич так сильно искусал себе губы за последние пару минут, что они закровили. Он выглядел потерянным и совершенно несчастным.

Ей было плевать.

– Он набирает свежую кровь, – еле слышно пробормотал он, уставившись в парту. – И он проводит отсев.

Мицкевич избегал смотреть на доцента, но оба они понимали, о ком идёт речь. Тем не менее Лена выдавила удивлённую улыбку, заранее зная, что выйдет из ряда вон плохо.

– О чём ты говоришь? – нарочито взволнованно прошептала она.

Ваня закрыл руками лицо. Лена сделала медленный глоток травяного настоя. Тело пробила такая дрожь, что зубы стучали о металлический край термокружки.

«Всё это время… – Она окинула собеседника долгим взглядом. – Ответы были прямо перед носом. Чёрт возьми!»

Альбина Сафаева. Миша Акимов. Проклятая секта Алексея Диля. Она металась между учебниками по истории и фарфоровыми мальчиками и девочками, пытаясь всем им понравиться. Таскалась на всевозможные пары, строила из себя отличницу, только бы выиграть побольше времени.

А могла бы выбить ответы в свой первый же день здесь. Прямо во дворе-колодце, где Мицкевич сидел и таращился на Диля и «кентавристов».

– Есть… организация. – Голос, который он наконец подал, звучал глухо из-за ладоней, всё ещё прижатых к лицу. – Никто не знает про неё. И… вообще, если ты вдруг решишь рассказать об этом кому-то, тебе не поверят, так что… – Он фыркнул: – Это звучит слишком безумно. В духе теорий заговора, – его тон казался почти весёлым. – Когда дядя рассказал мне, я думал, что он просто крышей поехал на старости лет.

Лена снова отпила из термокружки.

«Держи себя в руках, – твердила про себя. – Держи себя в руках!»

– Та-тайное правительство? – едко спросила она, когда Мицкевич снова ненадолго умолк.

– Нет. – Он опустил руки и посмотрел на неё. – Не совсем. Это другое. Там много влиятельных людей, да, но не… Непубличных, понимаешь? И я не… не до конца понимаю их цели. Они…

– Опричники? – бросила Лена.

Ваня дёрнулся так сильно, что стул под ним скрипнул. И Лена расправила плечи, окидывая его почти презрительным взглядом. Он боялся их. Но это не имело значения. Куда важнее было то, что он давно про них знал.

«Но как много? – Лене хотелось встряхнуть его. – Знаешь ли ты, что они делают? Знаешь ли ты про таких, как я?»

– Понятия не имею, откуда ты взяла это слово, – резковато прошипел он. – Но не говори его больше никогда, ясно? Не при нём.

Он скосил глаза. И Лена лениво проследила за его взглядом.

Алексей Диль мирно беседовал с фарфоровыми мальчиками, сидящими на первом ряду рядом с Рерих. Но смотрел вовсе не на них.

Лену пробил холодный пот. Доцент пялился прямо на неё. Его глаза хищно блестели, окружённые тенями, падающими на лицо.

Сердце сорвалось на неровный ритм. Лена заставила себя широко улыбнуться, ощущая исходящую от Диля опасность так остро, что волоски вздыбились на руках.

Ей нравилось это чувство. Ей становилось от него весело. И хорошо.

– И чем они за-занимаются? – тихо спросила у Мицкевича Лена, всё ещё не отводя глаз от доцента.

– Разным.

Она вскинула брови и демонстративно повернулась к Ване, всем видом показывая, что ждёт пояснений. И почти физически ощущала, как взгляд доцента прожигает висок.

– Бизнесом. Культурой, – нехотя процедил Мицкевич. – Политическим лоббированием.

«Охотой на колдунов», – добавила она про себя, снова улыбнувшись.

– Разным, понятно? – закончил он немного воинственно.

Она долго и флегматично рассматривала его раздражённо-перепуганное лицо. А потом резко повернулась к Акимову.

– Что ты делаешь? – донеслось вслед испуганное шипение.

Но Лена проигнорировала и его, и резкий пинок под столом.

– Миша! – позвала она громким шёпотом. – Миша!

Акимов, сидевший до того, подперев рукой щёку, и не сводивший глаз с преподавателя, недовольно покосился на соседку:

– Что? – спросил он одними губами.

– Нет! – зашипел Мицкевич, до боли стискивая под столом Ленину руку. – Твою мать, заткнись-заткнись!

Она медленно повернулась обратно. И ехидно поинтересовалась:

– Почему?

– Что, Ларина? – раздался раздражённый полушёпот Акимова у неё из-за спины.

– Ничего, – бросил ему Мицкевич.

И снова уставился на Лену. Его взгляд был возмущённым.

– Что, блин, ты делаешь?!

– Хочу п-проверить, не врёшь ли т-ты, – легко отозвалась она. – Твои по-попытки выставить меня из вашего клуба за-загадочных и исключительных выглядят довольно жалко.

– Я не пытаюсь… – Он тяжело выдохнул, вновь вцепившись пальцами в волосы. – Ты не понимаешь, во что ввязываешься, Ларина.

Он с надеждой заглянул ей в глаза. И, вероятно, не обнаружив там того, что искал, со вздохом зашептал:

– Посмотри на них, – он указал подбородком на первый ряд. – Катя Рерих. Её мать владеет бизнесом по сдаче недвижимости в центре Москвы. Она знакома с Дилем лично. И часто бывает на так называемых «званых вечерах», куда он таскает своих «лучших», – его пальцы дёрнулись, изображая кавычки, – студентов.

Лена скользнула по названной «кентавристке» нарочито незаинтересованным взглядом.

– Юра Поляков, – продолжал Ваня, кивнув на парнишку, сидящего рядом. – Несколько поколений его семьи владели и владеют медиахолдингом, которому принадлежит один из крупных издательских домов и в том числе газета «Хронографист». Его старшие братья постоянно появляются на тех же «званых вечерах».

Лена снова посмотрела на Мицкевича, но тот, словно не заметив, шептал дальше:

– Арслан Кулиев, племянник члена учёного совета Академии Наук. Саша Иванько. Его тётка руководит Морозовским театром. Миша Акимов, сын второго заместителя в администрации мэрии. Здесь почти нет лишних людей. Только они, – Ваня кивнул на пару студентов, занимающих крайние парты на втором ряду. – «Свежая кровь».

Он наконец перевёл взгляд на Лену. И она встретила его совершенно невозмутимо.

– Ну, и ты, – едко добавил Мицкевич, явно разочарованный отсутствием какой-либо реакции на свою отповедь. – Перспективная молодёжь.

Она натянуто улыбнулась. Но не собиралась ничего говорить. Только рассматривала его взволнованное лицо, раскрасневшееся пуще прежнего.

– Я не знаю, кто здесь и как много знает, понятно? – снова зашептал он, по-своему истолковав её молчание. – Не все проходят дальше. И здесь даже семейные связи не помощники.

– Молодые люди! – Голос Диля, прозвучавший лишь немногим громче обычного, заставил Мицкевича сжаться. – Я вам не мешаю?

Тишина, упавшая на аудиторию после этих слов, была почти осязаемой. Густой. «Кентавристы» на первых двух рядах застыли, как гипсовые истуканы. И только ровно гудел вентилятор, спрятанный за решёткой под низким потолком, ритмично постукивал, терзая спёртый воздух. В этом безмолвии кабинет, и без того тесный, казался ещё меньше и уже.

Лена, ещё с пару мгновений понаблюдав за тем, как бледнеет, а потом и сереет лицо Мицкевича, медленно повернулась к доске.

В носу начинало свербеть от агрессивного воздуха Поверхности и запаха старого лака, который въелся в столешницы, стулья и паркетный пол. Под настольными лампами в падающем из-под абажуров белёсом свете кружились пылинки. И оседали на руки студентов, которые все как один держали на парте.

Диль, всё так же неподвижно восседавший за своим столом, казалось, наслаждался происходящим. Его вышколенная маленькая секта застыла, страшась пошевелиться. Он был их венцом, главной деталью всей этой странной картины: тёмный силуэт, вылепленный мягким светом ламп и густыми тенями, с бесстрастным лицом и чуть капризным взглядом. Прошло уже несколько секунд, а голос доцента будто ещё звенел в воздухе, словно всё, что было раньше – обсуждение оккультизма, тихий смех и анализ древних сказок, – никогда и не касалось пространства этого кабинета. Словно они вот так здесь сидели всегда – тихо и неподвижно.

– Простите, – Мицкевич не выдержал первым.

И всё напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Диль понимающе улыбнулся.

– Ничего страшного, – он постучал пальцами по столу. – Новые лица всегда заставляют поволноваться, верно?

Елену едва не передёрнуло от интонации, с которой было сказано это «лица». Ей хотелось его удавить. Но она только смущённо улыбнулась в ответ.

– Мы тут обсуждали феномен соли в обрядовой практике, если вы вдруг пропустили. – Диль хитро прищурился. – На прошлом занятии я просил Катерину принести нам немного.

Лена выпрямилась. И быстро спрятала руки под парту, когда ощутила первые признаки дрожи.

– Да, конечно. – Рерих резко встала и, шагнув к преподавателю, оставила крошечную банку у него на столе.

Доцент подхватил её и немного повертел в руках, прежде чем продолжить:

– В частности, одно из поверий гласит, что если очертить кругом из соли жилище ведуна или ведьмы, – он едва заметно улыбнулся. – Или самого ведуна или ведьму, то они не смогут выбраться из него.

Елена сжала зубы так сильно, что челюсть отозвалась болью. Чёрная банка, расписанная красно-золотыми цветами, ягодами и листьями, наконец была оставлена в покое на столе. Лена не сводила с неё глаз, чувствуя, как кровь закипает в жилах. От страха. От ужаса. От ненависти. И ярости. И необъяснимого предвкушения. И неуместной радости.

– Что думаете об этом? – мягко поинтересовался Диль. – Иван? Елена?

Мицкевич встрепенулся, она заметила это краем глаза. Спешно поднялся из-за парты – что прежде никогда не делал, предпочитая оставаться верным своей фамильярности и отвечая с места.

– Ну… соль почти повсеместно считалась чем-то вроде границы, которую не могут пересечь тёмные силы, – начал Мицкевич, стараясь говорить как обычно – чуть надменно, чуть озорно. Но было видно, что ему неуютно. – На Руси ею очерчивали пороги, окна, колыбели младенцев. У кельтов соль клали в углы домов при новоселье, в Японии до сих пор посыпают ею себя и вход в дом после похорон, чтобы не занести за собой смерть. – Он чуть прищурился, явно подбирая слова: – В сказках и легендах она почти всегда символ чистоты и чего-то неизменного – как камень, только растворяющийся. Я думаю, все эти поверья пошли от того, что соль действительно обладает… антисептическими свойствами. И об этом людям давно известно. Солевой раствор обеззараживал раны. Мне кажется, что именно отсюда и пошла вера в то, что раз соль может защитить тело от заражения, воспаления, болезни, то может и… от чего-то злого. Потому что многие верили, что болезни в принципе приходят от злых сил. – Он на секунду взглянул на банку с росписью и усмехнулся. Получилось немного вымученно: – Так что круг из соли – это просто про любую границу, которую не пересечёт то, что может нам навредить.

Доцент кивнул, принимая все высказанные Мицкевичем мысли. А затем посмотрел на Елену:

– А что скажете вы? – Его слова звучали насмешливо.

Она откинулась на спинку стула, скучающе глядя в ответ.

– Скажу, что для до-дополнительных занятий по истории, – медленно проговорила она, – кажется, вы слишком уж мно-ого внимания у-уделяете сказкам и суевериям.

В аудитории повисла нехорошая тишина. А затем головы сидящих впереди повернулись к Лариной одна за другой. Но она не смотрела на них. Она не сводила взгляда от чёрных и бликующих, как стекляшки, глаз Алексея Диля.

Он положил руки на подлокотники и широко улыбнулся:

– Но ведь сказки и суеверия же откуда-то берутся, правда?

Лена подумала, что в последнее время видит этот уродливый оскал слишком часто. Каким-то чудом тот делал лицо доцента ещё более жутким, чем привычное кукольное бесстрастие.

– Конечно, – мягко улыбнулась она. – Просто не-не думала, что они для нас так ва-ажны.

– Забавно, – насмешливо откликнулся он. – Некоторые склонны считать, что история целиком – сборник сказок и суеверий.

Лена вскинула брови, не совсем понимая, что он имеет в виду. Она скосила глаза на остальных. И от пристальных и недружелюбных взглядов студентов ей захотелось улыбнуться. Никто не смел так разговаривать с их божеством.

– Хотите, попробуем? – вдруг обратился он к остальным, первым разорвав зрительный контакт. – Проверим, вдруг среди нас затесалась ведьма?

Лена запустила пальцы в рукав свитера. И расправила плечи, нащупав на шве успокаивающее остриё иголки.

«Кентавристы» несмело зашептались, оборачиваясь друг к другу. Никто не спешил отвечать отказом или согласием на очевидную провокацию преподавателя. Они не знали – серьёзно он или это просто проверка. И, понаблюдав за их трусливой суетой с пару мгновений, Лена громко сказала:

– Конечно, – и подалась вперёд, весело улыбаясь. – Да-давайте.

Диль смерил её непроницаемым взглядом, прежде чем снять крышку с банки. Елена с большим энтузиазмом следила за тем, как он заносит пальцы над неровным пиком белой соляной горки. Он поводил ногтем по ободу банки, задумчиво глядя перед собой. А затем, снова коротко взглянув на Лену, скучающе произнёс:

– Может, в другой раз. – И кивнул Рерих: – Благодарю, Катерина.

Они ещё немного поговорили о соли, иголках и влиянии древних поверий на современную жизнь, прежде чем занятие подошло к концу. Лену невообразимо забавляло и раздражало то, как кропотливо доцент копался в тех темах, куда таким, как он, не следовало вообще заходить. То, как играючи и вместе с тем настырно он скармливал своим фарфоровым мальчикам и девочкам те знания, которые, очевидно, играли необъяснимо важную роль в тех кругах, в которые им предстояло попасть. Или не предстояло – если вспомнить то, что сказал Мицкевич. «И здесь даже семейные связи не помощник», – так он выразился. Это было любопытно. Но куда сильнее Елену волновало, почему Опричники – очевидно, они называли себя именно так – вообще интересовались волшбой. Почему пытались её изучать? В ней разбираться. Почему настолько глубоко? И всё же, кем вообще они были?

Что ж, по крайней мере, она смогла подобраться к ним достаточно близко.

«Или тебя подпустили», – эта мысль успела раз или два промелькнуть в голове, пока Ваня рассказывал ей о Диле и своём дяде. Эта догадка была неприятной. Она нервировала. И необъяснимо веселила. Она вполне могла оказаться правдой. Но Лене было плевать. Какая разница, что за способы приведут её к желанным ответам?

Под конец второго часа воздух в кабинете, казалось, стал ещё тяжелее. И удушливее. Свет настольных ламп выхватывал из полумрака лица студентов – усталые, задумчивые или подчёркнуто одухотворённые. Диль медленно обвёл собравшихся взглядом, будто в очередной раз запоминая каждого, и негромко сказал:

– На следующее занятие подготовьте примеры влияния оккультизма на культуру прошлого и современную. Можете также почитать на досуге работы Мирчи Элиаде или «Историю магии» Элифаса Леви. Но мне будут нужны ваши собственные выводы, – он слегка приподнял бровь. – Без пересказов.

Он принялся собирать бумаги на столе. И студенты, будто по команде, стали делать то же самое. Молча складывали вещи в сумки, не приглядываясь и не разговаривая. Лена наблюдала за этим молчаливым синхронным действом несколько секунд, прежде чем последовать примеру остальных.

Диль поднялся с места. И лишь после этого на ногах оказались и «кентавристы».

– Елена, – вдруг позвал он, выходя из-за стола. – Рассчитываю увидеть вас на следующем занятии. Здесь же, в будущий четверг.

Его слова, прозвучавшие слишком громко в окружающей тишине, заставили Лену поднять глаза. Снова встретить его стеклянный, мёртвый взгляд, чувствуя странную смесь раздражения и необъяснимого восторга внутри. Кажется, их игра только начиналась.

Диль отвернулся и вышел из кабинета. А она ощущала, как в груди поднимается волна – то ли злости, то ли радости, то ли хмельной эйфории. Опасность, в которой снова было что-то заманчивое, заставила трепетать пальцы.

Лена одним движением сбросила вещи в портфель и, игнорируя недовольное бормотание Мицкевича, направилась в коридор. Губы растягивались в улыбке почти против воли.

Елена быстро шла к лестнице, неотрывно глядя в удаляющуюся спину преподавателя. И чувствовала себя такой живой и счастливой, что дыхание перехватывало.

– Ларина! – донеслось ей вслед.

Но она не обернулась.

– Ларина!

Она услышала громкий топот – Мицкевич бежал. Но Лена не остановилась.

– Лена!

Он поймал её за предплечье, вынуждая остановиться.

– Не приходи сюда больше. – Ваня рывком развернул её, заставляя посмотреть в глаза. – Не надо.

Лена оскалилась и вывернулась из его хватки:

– Я сама ра-разберусь, что мне делать, дружочек.

И направилась прочь раньше, чем он успел сказать что-то ещё.