Год назад

«Жаль, мы ничего не взяли, – призрачный бесстрастный голос Котова звучал в голове всё время, пока Солнцева плелась домой: – Они знают». Привычные пейзажи Подземного города казались незнакомыми. По улицам вяло растекались жители, не трудно было затеряться в толпе. «Они знают про нас», – говорил Мирослав. Будто это имело значение. «Они знают про Крипту».

Подъёмник поднял Елену на самый верх высотного дома. Щёлкнул в конце, и она беззвучно соскользнула на этажную площадку. И так же тихо заставила открыться входную дверь. Родные стены обступили её, но легче не стало.

«Это не случайность», – бормотал Котов, когда силком тащил её прочь от странного бетонного лабиринта амбаров на Поверхности. Повторял и когда они спускались в Крипту. И когда она чуть не убила его, оказавшись на Восьмом кольце. «Калинина. Солнцев-младший. Любопытно. Сколько их? Как многие на Поверхности знают про нас?» – вопрошал он, с бесстрастным лицом вытирая платком кровь у неё с подбородка.

Дома в коридоре клубилась темнота. Красноватый рассеянный свет, просачивающийся сквозь окна анфилады скользил по паркету. Пол знакомо поскрипывал от каждого шага. Елена на ходу развязывала ленты кокошника, который Котов аккуратно надел ей на голову. После того, как позволил залить слезами свою заплатанную косоворотку.

«Ничего», – как наяву слышала она его голос, отстранённо ступая по коридору: «Мы разберёмся». В том переулке он опустился рядом с ней на колени. Неловко похлопал пару раз по спине: «Не вздумай никому рассказывать, поняла?»

Вдали анфилады теплился свет. Елена шла на него как заговорённая – прямо к кручёной лестнице. Кто-то ещё не спал. Может, ждали, что ягинцы заявятся с обысками и к ним? Весть о приговоре Воробьёвых облетела Крипту сегодня утром – каких-то десять часов назад. А казалось, прошли уже целые годы.

Елена давно потеряла кокошник – тот выскользнул из пальцев где-то между маминой оранжереей и лестницей. Руки свободно свисали вдоль тела. Глаза были так долго широко распахнуты, что перед ними сновали блёклые мушки. Как звёзды на изнанке белого детского полога.

На втором этаже сквозь щель под дверью отцовского кабинета просачивался свет. Паркетные доски в том месте были особенно скрипучими. Елена безразлично прошла прямо по ним.

Лишь пару часов назад, когда несанкционированный подъёмник опустил их с Котовым обратно в заброшенную высотку Восьмого кольца, осознание произошедшего наконец захлестнуло Солнцеву целиком. Не среди стеллажей странного амбара, не среди лабиринтов низких складских построек. Не на пути к Крипте. Но стоило шестерням остановиться, а платформе приземлиться, как понимание настигло Елену. Котов вытолкнул её на пол, рычаг за спиной отщёлкнулся. И этот острый, металлический звук, что прокатился по коридору, Солнцева не забудет никогда. Короткий щелчок, с которым мысли встали на место. С которым сломалась вся её жизнь.

– Мы-мы… д-должны ве-ернуться! – Она вскочила на ноги.

Но Мирослав не дал приблизиться к подъёмнику.

– П-п-п-пропусти ме-меня! – Горло перехватывало каждый раз, когда она пыталась говорить. Елена заикалась. И не могла перестать. – Его у-убили! К-к-кто-то у-убил его!

Котов её не пропустил. Мысль причинить ему вред была мимолётной, но очень сильной. Материальной. Собственная волшба откликнулась так стремительно, будто Елена была не посредственной, слабенькой чаровницей, а могущественной. Настоящей. Котова впечатало в стену, Елену затошнило от хруста, с которым его руки, в защитном жесте закрывшие лицо, врезались в каменную кладку. Она бросилась к подъёмнику. Но не успела сделать и пары шагов, как её отшвырнуло назад. Волшба Котова протащила её несколько метров по гладкому бетонному полу. И это стало последней каплей. Толчком, заставившим сорваться с края, по которому Солнцева ходила с того самого проклятого момента, когда Лада сказала: «Он мёртв».

Елена напала на Котова по-настоящему. Она не думала. Не боялась. Не понимала, что делает. Кровь стучала в висках, зубы почти насквозь прокусили язык, рот заполнился привкусом меди и соли. В мыслях крутились лишь сглазы – десятки заговоров. Страшных, калечащих, смертельных. Однако раньше, чем хоть один из них сорвался с губ, раньше, чем Котов успел сделать в её сторону хотя бы шаг, её голову пронзило такой ослепляющей болью, что Елена завизжала. В глазах потемнело, горло перехватило. А в ушах загрохотал призрачный голос, словно мантру повторяющий слова клятвы жизни. Голос Ляли Котовой.

Солнцева потеряла сознание. А когда пришла в себя, больше не пыталась напасть на Мирослава. У неё не было сил. И желания. Она подтянула колени к груди и зарыдала. А Котов молча опустился с ней рядом. Они просидели так целый час.

Елена чувствовала себя выжатой настолько, что сейчас, застыв перед массивной дверью в мамину спальню, не могла заставить себя поднять руку, чтобы постучать.

«Не вздумай никому рассказывать, поняла?», – так сказал Котов.

Но Котов вообще много что говорил. И ничего из этого не имело смысла, совершенно не волновало Елену. Потому что её брата убили – вот то единственное, что было важно. Потому что в отвратительном холодном железном шкафу на Поверхности была банка, наполненная его кровью. Их общей кровью – его и Елены. И Лады, и мамы, и… Потому что в коробке, под ворохом бумажных обрезков, была его маска – закинутая на самое дно. Будто это какая-то безделушка. Ничего не значащая вещица.

Солнцева нажала на ручку и резко толкнула дверь. Без стука. Мать, сидевшая на кровати напротив, резко вскинул голову на звук.

– Елена? – Удивления в её голосе было больше, чем недовольства. Но через краткий миг лицо стало почти бесстрастным. – Во славу предкам.

Елена ступила в комнату, не заботясь о том, чтобы затворить за собой дверь. Или чтобы отвечать на приветствие.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Веселина. – В такой час? Я думала, что ты спишь.

Солнцева тупо смотрела в ответ, подмечая, как тени танцуют на длинном, тонконосом лице.

– Елена?

Она всегда казалась такой слабой – её мать. Елена никогда не считала её союзницей. Веселина была холодна со своими детьми, совершенно безропотной с мужем и Артемием. Она жила в своих мыслях больше, чем в реальности. И всё же она заботилась о Грише. Она заставила свой женский круг провести кровный поиск, рискуя свободой. И жизнью. Она заслуживала знать правду.

– Елена, – снова позвала Веселина.

– Н-нет, – прошептала Солнцева. – Я не-не спала.

Заикание, появившееся там – под холодным дыханием и белёсым светом железного шкафа на складе, всё никак не пропадало. Хотя с их возвращения в Крипту прошло несколько часов. Но привычные звуки застревали в горле, а потом двоились или тянулись, когда Елена пыталась протолкнуть их наружу.

– Что-то случилось, – сказала мама.

И это был не вопрос.

У Солнцевой задрожал подбородок. Она услышала, как с тихим щелчком закрывается за спиной дверь. Мягкие мамины шаги по бордовому – как кровь-кровь-кровь в банках — ковру. Шелест её длинного домашнего кафтана, когда Веселина опустилась на колени рядом. Елена и не поняла, как оказалась на полу. И когда. Она всё ещё молчала, скользя взглядом по книжным полкам над маминой головой. Эта спальня была куда больше, чем собственная. И за всю жизнь Елене довелось побывать здесь всего несколько раз.

– Еле…

– Его у-убили.

В комнате повисла тишина. Такая сплошная, что даже доносящиеся снаружи скрипы подъёмников и летучих кораблей стали казаться чересчур громкими. Неуместными и ненастоящими. Словно галлюцинация.

– Что? – переспросила мама.

Её тон был совершенно нечитаем, а лицо, как Елена успела заметить краем глаза, прежде чем снова посмотреть куда-то ещё, – каменным. Солнцева отрешённо повторила:

– Его у-убили, – горло сдавило. – Его…

За спиной с грохотом опустилась задвижка на дверь. Солнцева вздрогнула. Внутри заворочалась странное, тревожное предчувствие – но оказалось слишком эфемерным по сравнению с тем, пришлось пережить несколько часов назад. Елена его почти не заметила.

Ледяное дыхание волшбы обдало щёки Елены, и из спальни пропали все посторонние звуки – не слышно стало ни подъёмников, ни развесёлого гула прохожих. Был только треск свечей и тиканье часов на стене – Веселина отрезала комнату от всего мира.

У Елены скрутило живот. Она даже не знала, что мать была способна на такую волшбу.

– Его у-уби… – Заикание не дало ей продолжить.

Этого и не было нужно. Веселина никак не менялась в лице. Слова породили совершенно не ту реакцию, которую Солнцева ожидала. Елена попыталась проглотить тугой ком, вставший поперёк горла. Где-то на кромке сознания забрезжило понимание. И она решилась наконец встретиться взглядом с глазами напротив. Серыми, как и у Лады. Какие могли бы быть и у Солнцева-младшего.

Елене захотелось выть.

Мама молча смотрел на неё, по-прежнему неподвижно сидя рядом. Их колени соприкасались. Правая рука Веселина замерла в сантиметре от Елениной щеки, левая – сжимала полы ночной сорочки, торчащей из-под кафтана. Лицо не выглядело озабоченным. Испуганным или удивлённым тоже не казалось.

У Елены пол качнулся под ногами. Потому что всё это могло значить только одно:

– Ты з-знала, – прошептала она.

И зажмурилась, не в силах поверить в собственные слова.

– Как ты узнала? – Это было всё, что спросила мать.

«Как ты узнала?» – эхом пронеслось в голове.

Голос Веселины был спокойным и тихим, но её слова оглушали. Елену повело в сторону, и она машинально вцепилась в боковину кровати.

– Т-ты знала, – повторила она, медленно поднимая взгляд и встречаясь с мамиными глазами. В них было так много… так много вины. – Вы все з-зна-али!

Слёзы друг за другом срывались с подбородка и терялись в толстом ворсе багряного ковра. Солнцева едва ли их замечала.

– Откуда ты знаешь, милая? – Мамин голос был ломким. – Откуда ты…

Елена дёрнулась, как от удара.

– Его у-убили! – взвизгнула она, вцепившись руками в подол сарафана. – Убили!

Почему мать… почему мать ведёт себя так, будто это ничего не значит?

– Да, – последовал горький ответ. – И с этим ничего не поделать. Что случилось на Поверхности, останется на Поверхности.

«Что?!»

Солнцева оцепенела. В голове разом пронеслось множество мыслей – от абсурдных до совершенно пугающих. Происходящее казалось невозможным. Неправдой. С тех пор, как они с Котовым нашли тайный подъёмник в Москву, всё казалось неправильным. Не настоящим.

«Они всё знали… – Солнцеву затрясло. – Все они!»

Руки Веселины обвили её плечи. Мать мягко притянула Елену к себе, уложила её голову на свою грудь. Пальцы зарылись в волосы, успокаивающе поглаживали затылок. И это тоже ощущалось так неправильно…

– Вы з-знали, – еле слышно повторила Солнцева. – П-по-очему вы ничего…

– Тише. – Мамино дыхание обдало теплом щёку Елены. – Так было нужно. Так было правильно.

– П-п-правильно?

Солнцеву сотрясало столько эмоций, что она уже не понимала, что именно чувствует. Ярость или ужас, неверие или усталость… Зубы стучали так сильно, что она несколько раз прикусывала и щёку и язык. Во рту было солоно от крови. Ранки саднило.

– Прости, милая. – Веселина вдруг отстранилась. – Мне нужно…

Елена напряглась. Инстинктивно вскинулась, находя взглядом мамины глаза. Но та быстро отвернулась. И каким-то образом, несмотря на сковавший ступор, Солнцева поняла, что произойдёт дальше.

«Предки… нет!»

Она вывернулась из материнских рук раньше, чем та успела заметить, что что-то не так.

– Елена, я…

– Нет! – рявкнула Солнцева, вскакивая с пола.

– Милая, послушай! – Веселина тоже оказалась на ногах.

Она больше не казалась зашуганной или кроткой – её мать. На лице Веселина проступило воинственное выражение. Решимость. И снова-снова эта вина.

– Прости, – сказала она, отступая к двери. – Артемий поможе…

– Стой!

Елену пробил холодный пот. Собственный голос… собственный голос прозвучал странно. Жутко. Чуждо.

Мать дёрнулась и застыла. Прямо так, с приоткрытым ртом, не закончив свою фразу. Руки Солнцевой покрылись гусиной кожей. «Ма-ам?» – она даже открыла рот, чтобы позвать Веселину. Но из глотки вырвалось только сиплое «Ха-а».

Елена видела, как медленно расширяются мамины зрачки. Миллиметр за миллиметром заполняют радужку, пока окончательно не поглощают её. От этого зрелища… от понимания того, что произошло, Елену замутило. Она ещё никогда раньше…

«Она бы пошла к отцу, – пронеслось в голова. – Отец поймёт, где я была».

Этого было нельзя допустить.

– За-за-забудь всё, – прошептала Солнцева, в нарастающем ужасе глядя в пустые мамины глаза.

Но голос, которым она говорила, был обычным. Тихим, испуганным, но точно её собственным. Веселина по-прежнему неподвижно и безмолвно стояла напротив. Словно ждала команды.

Солнцева зажмурилась и с силой прикусила внутреннюю сторону щеки. Снова ощутила языком привкус крови.

– Забудь, что я сказала. – Горло перехватило, Елена почувствовала каплю пота, катящуюся по виску – Забудь, что видела меня этим вечером.

Голову сжало будто тисками. Что-то тёплое и мокрое скользнуло из носа, покатилось вниз – на губы, на подбородок.

– Иди спать! – отрывисто произнесла Елена тем самым шипящим, грудным, не своим голосом. Мир моргал перед глазами.

Мать сорвалась с места так стремительно, что если бы Елена не отшатнулась, Веселина сбила бы её с ног.

«Немыслимо…» – подумала Солнцева, потерянно оглядываясь на мамину спину.

Веселина двигалась дёргано и неестественно быстро. И всё равно это было немыслимо. Впервые в жизни Елена применила психургическую практику к человеку. И у неё… и у неё получилось.

Она смогла применить Глас.

Она применила Глас к собственной матери.

* * *

Серая стена – неровная и шершавая на ощупь. Вокруг темно и сыро. Запах, что разъедает нос изнутри, – неприятный, железистый. Она чувствует сколы каменной кладки под пальцами, когда выводит буквы одну за другой. Ногти обломаны, верхние фаланги содраны и обкусаны в кровь. Это она служит ей чернилами. Краской.

«М» – рисует она и отрывает руку, чтобы следом оставить «О». Потом палец вычерчивает «Р» и снова «М». И опять «О»… На стенах нет уже свободного места, вся комната от пола до потолка покрыта одними и теми же буквами. Она смотрит на них и не может оторваться. Ей страшно, так страшно, что хочется кричать.

И она кричит.

Елена распахнула глаза и обнаружила себя сидящей в постели. «Чёртов кошмар…» – она попыталась выровнять дыхание, щурясь на просачивающийся сквозь занавески свет криптских фонарный столбов. Руки и ноги всё равно что онемели – она почти их не чувствовала. Зато всё ещё ощущала призрачную тяжесть на грудной клетке. Пальцы сами собой нашарили талисман удачи под сорочкой. И Солнцева прерывисто выдохнула.

Этот сон… этот кошмар ей уже доводилось видеть. У Елены чесались щёки, и она слишком хорошо знала этот зуд. Она раздражённо стёрла рукавом подсыхающие дорожки слёз.

Окна были закрыты, и звуки внешнего мира не просачивались в спальню. Елена слышала лишь своё рваное дыхание и раздражающее тиканье часов. Взгляд сам собой упал на циферблат. Половина девятого. Она поднялась с кровати. И стоило ногам коснуться ковра, как события минувших дней, уходящие ночью за завесу кошмаров, вернулись. Навалились с новой силой. Это было второе утро после Поверхности, после Гласа. И очнувшись ото сна, она снова – как это уже было вчера – несколько мгновений ни о чём не помнила. Едва ли понимала, где она и кто. Это были самые желанные секунды из всей её нынешней новой жизни. Но это забвение было таким коротким… И тем сильнее ощущалась обрушивающаяся затем пустота. Осознание. Воспоминания. Этот выворачивающий грудную клетку ужас. Это неверие. И боль. Сквозная дыра в животе – Солнцева уже второй день училась её не замечать. И это было невозможно.

Спустившись к девяти на завтрак, Елена не обнаружила там ни деда, ни отца. Дара суетилась у самобранной скатерти. Веселина сидела за столом, глядя перед собой совершенно стеклянными глазами. Она не реагировала ни на присутствие Солнцевой, ни на дежурные вопросы служки. Веселина второй день вела себя так, будто её для всего мира больше не существовало. Или… всего остального мира больше не существовало для неё.

Ночью Елена отрезала волосы. Обкромсала косы по самые мочки ушей, выстригла короткую, уродливую чёлку. Та едва покрывала половину лба. Елена не знала, чего именно хотела этим добиться – отцовской агрессии, дедовского презрения, маминого сожаления? Но ей определённо хотелось… чего-то. Возможно, чтобы они просто заметили. Поняли, что она что-то знает. Что-то не так. Но Веселина даже не посмотрела в её сторону. Светозара и Артемия дома не оказалось. А Дара, стоило Солнцевой столкнуться с ней взглядами, быстро отвела глаза.

Покончив с трапезой, Елена поспешила откланяться. На самом деле она не съела и ложки, только искромсала ножом буженину и размазала по тарелке вместе с просовой кашей. Мать так ни разу и не оторвала взгляда от царевны-лебедя на стене. Дара если и заметила отсутствие аппетита, то так ничего и не сказала. Солнцева вернулась в комнату, чувствуя себя настолько гадко, насколько это вообще было возможно.

На столе, спрятанное между страниц тетради по теургии, её ждало послание Котова. Два дня назад – где-то между Елениными истериками и попытками его убить – Мирослав рассказал ей о трубе-дублёре. Проржавевшем предшественнике современной системе пневмопочты, столетиями не используемый. Контрабандисты и… другие не самые законопослушные горожане сумели подключить её к основным трубам, но так, чтобы капсулы миновала посты досмотров. Почтовые тубусы нужно было заговаривать, обеим сторонам – знать пароль, однако перехватить послания на пути к получателю – так сказал Мирослав – было совершенно невозможно.

Солнцева уколола палец и, растерев кровавую каплю по пустому листку, шепнула заранее обговорённый пароль. На плохонькой, тонкой и серой бумаге – такой в её доме точно никогда не водилось – начали проступать убористые рукописные строчки:

«Дорогая сестрица! Я собираюсь посетить ярмарку завтра около двух пополудни. Буду рада, если ты присоединишься. Благовоспитанной девице не пристало безвылазно сидеть дома. Это вредит цвету лица.

Алина Солнцева».

Елена перечитала вчерашнее послание. А потом спешно натянула накрахмаленную чёрную сорочку, а следом – такой же смоляной сарафан. Что бы дед не говорил, она не снимет траура. Уж точно не теперь. На коротких волосах кокошник смотрелся просто нелепо. На улице её точно заметят. Возможно, слухи настигнут Артемия и Светозара раньше, чем она вернётся домой. И скандал, что разгорится за ужином… Елена ожидала его почти с радостным предвкушением. И того, что за ним последует – тоже.

Она покинула дом без каких-либо препятствий. Веселина, неподвижно стоявшая посреди оранжереи, на неё даже не обернулась. Когда Солнцева проходила мимо, внутренности её скрутило отвратительным чувством вины. Но Елена поспешила одёрнуть себя: «Она будет в порядке! Она оправится!» В конце концов, разве Веселина этого не заслужила?

У самих дверей Елена столкнулась с Дарой. И у той в глазах мелькнуло что-то странное, когда Солнцева поправила кокошник на своей неприлично коротко стриженной голове. Но служка так ничего и не сказала.

Пока Солнцева шла к торговым рядам, она собрала столько взглядов, сколько не приходилось за всю свою жизнь. И была счастлива.

Никакая сестрица Алина не ждала её на углу ярмарочной площади, разумеется. Мирослав Котов – несмотря на трубу-дублёр – всё ещё оставался параноиком. Заговорённой капсулы, как и пароля «Ларина» – он сказал, что вычитал это имя в какой-то запретной книжке, – ему было недостаточно. Так что они условились делать вид, будто Елена ведёт переписку с двоюродной сестрой. К сожалению, для поддержания легенды ей со временем и правда придётся начать слать письма настоящей Алине.

Котов быстро мазнул взглядом по её волосам, поднимаясь с порога «Артефактории». Но сказал лишь:

– Ты рано.

Солнцева повела плечами.

– За-а-зачем ты позвал меня?

– А зачем ты пришла?

Елена поджала губы. Он всё ещё иногда её раздражал. «Благовоспитанной девице не пристало безвылазно сидеть дома. Это вредит цвету лица» — так он написал. А лучше бы посмотрел на себя – дёрганый чудик с синяками под глазами.

Котов кивнул на торговую площадь, на толпы, заполнившие её. И Солнцева молча последовала за ним в самую людскую гущу парой мгновений спустя.

«Это вредит цвету лица» – Елена знала, что он имел в виду совсем другое. «Ты выглядишь подозрительно. Ты привлечешь внимание». А может, именно этого ей и хотелось? Чтобы все перестали делать вид, будто ничего не случилось. Будто всё нормально.

Она нисколько не удивилась, когда в конце концов они оказались в доках. Однако напряглась, когда вместо того, чтобы остаться на открытой террасе с сомнительным видом на корабельные ангары – как в прошлый раз – Котов повёл её в сторону лестницы. Улицы и дома на Пятом кольце шли ярусами. Наслаивались друг на друга, образуя бесконечные колодезные дворы. А ещё здесь на зданиях почти не было подъёмников – в отличие от привычных домашних пейзажей Восемнадцатой линии. Почти никаких рельс подъёмников – дома увивали лишь трубы пневмопочты да вязь криптских букв. И конечно, лестницы. Ступени, выдолбленные прямо в стенах – у Елены на доме тоже были такие, – только ими не пользовались.

– К-куда мы… – нехотя начала было она, провожая взглядом Котова, что поднимался всё выше и выше.

– Ко мне в гости, конечно, – он даже не обернулся.

«Конечно». – Веселье вдруг накрыло её с головой. Дару хватил бы удар, узнай она, что Елена собирается прийти домой к юноше в одиночку. Прийти домой к кому-то вроде Котова.

«Дед убил бы меня. – Отчего-то чем больше Солнцева думала об этом, тем быстрее мрачное настроение покидало её. – Но сначала его, а уж отец…»

Котов остановился на одной из узких, открытых площадок. Они поднялись так высоко, что до снижающихся кораблей было ближе, чем до земли. И Елена зябко поёжилась.

– Не наступай на порог, – бросил Мирослав через плечо и толкнул дверь.

Елена посмотрела под ноги, но послушно перешагнула порог. Тот выглядел обычным – без криптских букв или булавок-оберегов.

– Там наша бабушка, – сообщил Котов как ни в чём не бывало. И, повернувшись, наконец подал Солнцевой руку.

Та лишь вскинула брови.

– Прах, – пояснил Мирослав, как будто она и без него не понимала.

Елена знала, что некоторые так до сих пор делают – заговаривают ушедших предков защищать дом. И всё же самой ей это казалось… диковатым пережитком прошлого. Собственные предки были в Могильнике – вместе со всеми. Вот что было правильным. Они защищали всю Крипту.

– Она может прибить, если ты ей не понравишься, – тем временем сообщил Котов.

– Но т-ты ведь пригласил м-ме-еня, – раздражённо ответила Елена.

– И то верно.

Его квартира была крошечной. Узкой, тёмной, пропахшей пылью, корабельным маслом для дерева и плесенью. Едва ступив в тесную прихожую, Елена подумала о том, что никогда не смогла бы здесь жить.

– Клятва, – наконец соизволил объяснить Мирослав цель их встречи. – Я хотел её изучить. Ты помнишь?

Солнцева безразлично пожала плечами. Он в общем-то мог бы с ней делать всё что угодно. Ей было совершенно всё равно. В чём бы не заключались его маленькие исследования; что бы он не заставил её делать. Всё лучше, чем находиться дома. Не видеть лживых взглядов и безучастных лиц.

«А Лада знала?» – Эта мысль не давала покоя уже два дня и две ночи. Но Солнцева упрямо гнала её от себя. Она не была готова… она не была готова узнать ответ. Не хотела разочароваться ещё и в сестре. Это было бы чересчур. Хотя абсолютно всё было уже чересчур;.

Они с Котовым оказались в каморке, по размеру с треть спальни Елены. Вероятно, это была его комната. Маленькая, но ярко освещённая десятками, если не сотнями масляных ламп и свечей. Они были повсюду – на узком подоконнике, на столе, полках, ножках грубо сколоченной кровати, на полу. Они даже свисали со стен и потолка, прикрученные туда не иначе как волошбой. Здесь было почти так же светло, как днём на Поверхности. И у Елены быстро закололо глаза.

– Дай руку, – сказал Мирослав.

Он рылся в одном из десятков маленьких ящичков – в железном комоде у окна. У Солнцева-младшего в комнате был похожий, только белый и деревянный. Их называли «сорокаглазки» – эти комоды. Потому что ящиков было сорок, а ручки-пуговицы в центре каждого были похожи на глаза.

– За-зачем? – запоздало спросила Елена, не в силах отвести взгляд от комода.

– Мне нужно немного крови. – Он повернулся к ней, держа в одной руке стеклянную пробирку, вроде алхимической, а в другой ножик для бумаги.

Солнцева мотнула головой и вынула иглу из ребра кокошник.

– Это слишком до… – начал было Котов.

Но Елена прорвала остриём кожу ладони – от указательного пальца вниз и наискось. Кровь потекла по запястью и закапала на пол. Солнцевой было всё равно, даже не больно.

Она смотрела на «сорокоглазку».

Мирослав схватил её за руку и подставил колбу. И они так и застыли друг напротив друга на несколько долгих минут. Котов – собирающий её кровь, и Елена – тупо глазеющая на комод.

– Их не может быть много, – вдруг нарушил тишину Мирослав.

Солнцева скользнула взглядом по его лицу. Котов выглядел довольным и воодушевлённым. Он часто моргал, и его щека дёргалась. Елена подумала о том, что сейчас – всклокоченный и грязный – он выглядит ещё более безумно, чем обыкновенно. Даже пугающе.

Ей было всё равно.

– Я про верхних людей, которые знают о нас, – продолжил он, когда Елена так ничего и не ответила. – Если бы их было много, случилась бы… война. Значит, их мало.

За окном грохотали молотки, жужжали пилы, вода шипела, вырываясь из шлангов. Звуки доков наполняли маленькую каморку Котова, и ему приходилось почти что кричать. Он опустил руку Солнцевой и что-то быстро шепнул. Ладонь у Елены зачесалась.

– Солнцева, – позвал он её. И продолжил, лишь когда их глаза встретились: – Если ты думаешь вернуться туда, то я очень не советую.

– С-с чего бы м-мне? – нервно хохотнула она.

Его большие рыбьи глаза смотрели прямо на неё. «Как проницательно» – подумала Солнцева. Она действительно хотела подняться на Поверхность. Только Котову незачем было об этом знать.

– Дело не только в верхних людях, – сказал он, словно и не заметив её реплики. – Дело в Крипте.

Между лопаток у Солнцевой отчего-то пробежал холодок. И она повела плечами, пытаясь избавиться от этого неприятного ощущения.

– А п-при чём тут…

Мирослав перебил её:

– Нам запрещено читать о Поверхности, говорить о ней, думать о ней. – Его голос не был возмущённым или испуганным. Он говорил совершенно бесстрастно. И это почти пугало. – Мы всегда боимся того, о чём ничего не знаем. И глупо было бы отрицать, что это делается намеренно. Чтобы мы боялись Верхнего города.

Ей не нравились его слова. Они делали всё вокруг неуютным – от стен этой комнаты до круглых корабельных тоннелей в доках за окном. И ей не хотелось их слушать. Елене не хотелось думать обо всём этом. Кровь младшего брата в стеклянной банке – там, на Поверхности. Сейчас имело значение только это!

– О чём т-ты го-говоришь? – тем не менее само собой сорвалось с языка.

– Я читал книги Верхнего мира, Елена, – отозвался Котов. И его голос зазвучал почти мечтательно, нежно. – Мы были там. Поверхность – опасна и смертельна – да. Но не так страшна, как всем здесь внушают. Тогда зачем нам это внушают?

Елена промолчала. Она уставилась на свою ладонь. Рана совсем затянулась, на её месте розовел рубец.

– Я читал о Поверхности. Много. И знаешь, в чём проблема? – Он чуть помолчал, словно решая, как лучше продолжить. – Она не заканчивается Верхним городом. Можешь вообразить?

– Что? – Солнцева посмотрела на свою ладонь.

Рана совсем затянулась, на её месте розовел рубец. Елена отстранённо разглядывала его, а Котов продолжал говорить:

– Есть другие города. Страны. Целые континенты. А ты даже не знаешь, что значат эти слова, верно?

«Верно», – хотелось ответить ей. Но горло оказалось не способно вытолкнуть ни звука. Краем глаза Солнцева заметила движение и оторвалась от изучения ладони. Котов стоял в полушаге от неё.

– Я думаю, что-то во всём этом не так, – заявил Мирослав, затыкая пробкой колбу. Он больше на Елену не смотрел. – «Что случилось на Поверхности, да останется на Поверхности». А на Поверхности есть люди, которые знают о нас.

Котов хмыкнул. А у Елены перехватило горло.

– Всё чуднее и чуднее, – говорит Мирослав и встряхивает склянку с Елениной кровью.

Солнцева прикусила язык. Веселина выглядела так, будто знала, что именно случилось с её сыном. А если это правда, то в курсе был и отец. И дед. И никто ничего не сделал. Солнцев-младший не просто сгинул наверху, он был убит.

Елене хотелось кричать.

– На. – Мирослав вдруг бесцеремонно потряс её за плечо, привлекая внимание. – Возьми.

Она медленно перевела на него взгляд. Её трясло. А Котов выглядел таким счастливым, словно все его выводы – лучшее, что могло случиться в жизни. А потом её взгляд опустился ниже – к его руке. Мирослав протягивал… книгу?

Солнцева поборола инстинктивный порыв отшатнуться. Одного названия на чудаковатой обложке было достаточно, чтобы её вдруг прошиб холодный пот. И смех – странный, будто чужой, но вся эта ночь была достаточно дикой, чтобы Солнцева и не пыталась сдержаться. Колени подкосились, и Елены мягко осела прямо на пол.

– Тебе нравится? – Мирослав истолковал хохот по-своему, бережно опуская книгу ей на колени. – Это подарок. За помощь и за дружбу.

Елена не могла отвести от него глаз и смеялась так исступлённо, что по щекам покатились слёзы. У неё закололо в боку, но она всё никак не могла остановиться. Котов тоже засмеялся – высоко и немного визгливо. Это было похоже на птичий крик. И эта внезапная ассоциация заставила Елену согнуться пополам. Она всё хохотала и хохотала. Свист и скрежет доков за окном подхватывали их с Котовым смех, аккомпанировали ему. Слёзы всё катились и катились по щекам Елены, и, срываясь с подбородка, капали прямо на обложку «Евгения Онегина». «Незадекларированный нежелательный артефакт», преподнесённый Котовым, так и норовил свалиться с коленей. Упасть прямо на пол, усеянный копотью и воском свечей.

«Это подарок, – эхом звучал голос Котова у неё в голове. – За помощь». За дружбу.