Ларина завернула за угол, вновь преследуя Кирилла Рыкова, но на этот раз почти не скрываясь. Эта игра ей уже надоела. Пора было закругляться.

На лестнице никого не было, и их шаги – её и «куратора» – эхом разносились вверх и вниз, отскакивая от стен.

– Эй, Рыков, – беззаботно окликнула она его, пряча руки за спиной.

И когда тот резко обернулся, рывком натянула спутанную нить между пальцев. Кирилл отшатнулся, странно всхлипнул, и одна его нога соскользнула со ступени. Глаза комично расширились, но Ларина не успела налюбоваться его вытянувшимся от шока лицом. Спустя долю мгновения он уже кубарем катился вниз. Руки хватали воздух, пытаясь нащупать перила, а каждый удар о лестницу выбивал из лёгких сиплые вздохи. Его падение остановил лишь пролёт, облицованный паркетными досками.

Лена медленно спустилась к «куратору» и присела на корточки. Кирилл лежал неподвижно. Выглядел до нелепого умиротворённо. Он мог бы свернуть себе шею, что не стало бы великой потерей, и всё же в нынешнем её положении было весьма нежелательно. А потому его резкий полёт с лестницы застал её врасплох. Лена пригнулась, прислушиваясь к ровному и глубокому дыханию. Кирилл был без сознания. Но живой.

«Во славу предкам», – подумала она, потянувшись к его сумке-планшетке.

Ремешок съехал у него с плеча, рубашка выправилась из брюк, зализанная какой-то дрянью чёлка падала на лоб склеившимися твёрдыми прядями. Таким Кирилл Рыков нравился ей больше, казался совсем безобидным. Лена щёлкнула пряжкой и откинула клапан, закрывающий основное отделение сумки-планшетки. Внутри оказался ноутбук – одно из тех чёртовых изобретений Верхнего мира, которые она особенно ненавидела. А ещё там были книги и пластиковый контейнер, половина содержимого которого высыпалась на тетради и конспекты. Одной рукой Лена шарила в сумке, отбрасывая пальцами склизкие и тёплые овощи, нарезанные соломкой. А второй, не удержавшись, потянулась к воротнику Рыкова.

Его одежды – будто сошли с чёрно-белых снимков в тёмно-малиновых рамках, развешанных в переходах между корпусов, столовой и «кубках». Там были запечатлены студенты. Улыбающиеся, они сажали во дворе-колодце деревья или склоняли головы над конспектами в аудитории-амфитеатре. Хохотали, шагая по коридорам и центральным залам. Все такие одинаковые – поначалу – облачённые в такие же пиджаки, жилеты и брюки, как у Кирилла Рыкова. Но чем чётче становились контрасты на фотографиях, тем сильнее менялись наряды прежних обитателей университета. Всех, кроме маленьких групп, стоявших всегда поодаль от камеры. Снимки, висевшие в столовой, были цветными. И на них парни и девчонки в старомодных костюмах встречались уже совсем редко. Но иногда их можно было обнаружить, если присмотреться. Они мелькали – то здесь, то там, прячась на заднем плане. Небольшие угрюмые стайки, всегда переговаривающиеся между собой, стоящие к камере вполоборота. Они всегда были где-то вдали, в тени остальных студентов – смеющихся, счастливых, обычных. Однажды в участнике такой группки Лена узнала Алексея Диля. Это стало почти неожиданностью, хотя она знала, что он учился здесь, и не так уж давно. Его лицо почти не изменилось, причёска – тоже. И только взгляд – несмотря на нынешнее мёртвое бесстрастие – на том снимке казался даже более ненормальным. Диль – тогда ещё просто студент – стоял у самого края кадра. Рядом с ним – смазанные силуэты парней и девчонок. Они швырялись друг в друга снежками. А он просто стоял поодаль и смотрел прямо в камеру. Так странно и жутко, будто добротная, анатомически достоверная кукла, единственным браком которой были сплошные в своей черноте глянцевые глаза. У людей не должно быть таких.

Лена пробежалась пальцами по глаголической «» на лацкане рыковского коричневого пиджака. Буква была вышита плотными золотыми стежками.

Ларина не раз возвращалась к снимкам, развешанным по университету, пытаясь найти пресловутый «он» на одеждах присутствующих там. Но планы были слишком общими, чтобы разглядеть такие детали. И всё же в паре мест – ей так казалось – она замечала маленькие пятнышки на пиджаках и жилетах, которые при желании можно было принять за нужные символы. Их истинный смысл, впрочем, до сих пор оставался загадкой.

Ларина придвинула к себе сумку-планшетку и зарылась в неё обеими руками. То и дело приходилось поглядывать по сторонам, хотя в обеденный перерыв эта лестница и не пользовалась популярностью. Какая удача.

Что она наконец нашла что-то стоящее, Лена скорее почувствовала, чем увидела. Сложенные пополам листы прямо вместе с тоненькой жёлтой папкой-уголком прятались между страниц очередной тетради. И Лариной следовало, наверное, поблагодарить всех своих предков за то, что Алексей Диль по какой-то причине терпеть не мог работ и конспектов, набранных на компьютере. В противном случае пришлось бы влить в себя добрых литров пять вёхового настоя, прежде чем лезть в рыковский ноутбук.

Она запихнула учебники и распечатки обратно в сумку «куратора». Поднявшись, на пару секунд зависла над телом без сознания, прикидывая, насколько серьёзными могли быть его травмы. Путанники мыслей никогда не оставляли следов после себя даже в её наполненном волшбой мире. Что уж говорить о Поверхности.

Спешно поднимаясь по лестнице, Лена удовлетворённо размышляла о том, что когда Кирилла Рыкова найдут, решат, что тот просто упал с лестницы и ударился головой. Так что его незапланированное падение в итоге обернулось сплошными плюсами.

Повезло.

На улице было с минус пятнадцать, а потому в промозглом женском туалете на пятом этаже ожидаемо не нашлось ни одной посетительницы. Из приоткрытых кабинок тянуло неприятными запахами, но холод и сквозняк, проскальзывающие сквозь оконные щели, делали их вполне терпимыми. Лена, плотно закрыв за собой дверь, направилась прямо к высокому подоконнику. Она вытряхнула на него содержимое жёлтой уголка-папки.

Лена не успела прочитать все книги, позаимствованные в библиотеке. Спускаться с ними домой было почти самоубийственной затеей, и ей каждый день приходилось их закапывать в тайнике у несанкционированного подъёмника. Тем не менее с историей опричнины она уже была поверхностно знакома – взяла те же книги из библиотеки, что значились в рыковском читательском билете. А потому первые рукописные страницы из жёлтой папки оказались разочаровывающе скучными. Хотя она и ожидала найти там нечто подобное. Но он просто конспектировал учебники, время от времени подчёркивая те или иные словосочетания, вроде «первая внесистемная организация» или «не подконтрольная ни боярству, ни церкви». Всё это ей уже и без него было известно, а сухая манера повествования с каждым новым абзацем раздражала всё больше.

Время от времени Лена бросала раздосадованные взгляды на двор за окном. От снега он был совсем белым – до рези в глазах. Она пыталась собраться, сосредоточиться. Но Кирилл Рыков мастерски заставлял мысли то и дело утекать подальше от нудных конспектов. Она откладывала в сторону страницу за страницей. Пока на подоконнике не скопилась приличная стопка прочитанных записей.

Двор опустел – начались занятия. Далеко внизу, на люке, ведущем в подвал, сидела Овсянка, поджавшая хвост от мороза. Она крутила головой, оглядываясь по сторонам. Сегодня был один из немногих дней, когда Ларина не провела свой обеденный перерыв, подкармливая кошку стряпнёй университетской поварихи. Местные кошки отличались от тех, что жили под землёй. Они были такими ласковыми, даже прилипчивыми. В Крипте коты могли вцепиться в лицо, если подойти к ним слишком близко. Лена почувствовала укол сожаления, глядя, как Овсянка потерянно бродит по двору. А затем и прилив раздражения, злясь на себя за очередную нелепую привязанность. Ей не следовало больше подходить к Овсянке. Никогда.

Лишь пробравшись через половину работы Рыкова, Лене перестала поглядывать на окно. Расписав все предпосылки и проведя объёмный и нудный разбор, Рыков наконец начал добавлять что-то интересное. Что-то от себя. Вдруг в его записях начали появляться любопытные фразы, вроде «тайная работа по выявлению чужаков» или «родовое право на вступление в ряды опричников». Ничего подобного Ларина не читала в учебниках. Да и судя по материалам библиотеки, с которыми она успела ознакомиться, такое явление, как «опричнина», долго не просуществовало, чтобы членство в рядах опричников стало бы передаваться по наследству. Уж точно не массово. Но больше всех Лену, конечно, заинтересовало словосочетание «охота на ведьм». Оно в какой-то момент стало мелькать слишком часто, хотя и использовалось не в прямом смысле.

Она снова невидяще уставилась на двор за стеклом. С нарастающей тревогой и странным предвкушением размышляла о том, являлось ли всё это хитрой игрой слов, или Кирилл Рыков оказался куда сильнее посвящён в те секреты, которые ему не предназначались. Она гадала и о том, что происходило в этом городе почти пять столетий назад. А потом внезапное движение, которое взгляд уловил за окном, заставило все мысли разом улетучиться из головы.

Лена резко подалась вперёд, и лоб столкнулся с холодной гладью стекла.

По двору, такому пустынному, что даже топтания Овсянки на люке уже было достаточно, чтобы привлечь внимание, быстро шёл человек. Мужчина. Чужак.

Его нервное оглядывание по сторонам, дёрганая походка и слишком свободная для строгих правил университета тёмная одежда заставили Лену всем весом навалиться на подоконник. Наблюдать за ним с такой жадностью, что с шелестом сорвавшиеся на пол рыковские заметки перестали её волновать.

Чужак остановился прямо на углу шестого корпуса. Напротив того места, где Ларина несколько недель назад заметила глаголический символ, выделяющийся на фоне бранных слов и номеров телефонов. Тот исчез на следующий же день. Чужак вытащил руки из карманов, и Лена была готова поклясться, предмет в его пальцах был мелком. А потом мужчина вдруг поднял голову. И Лена отпрянула.

«Чёрт возьми!» – сердце застучало, казалось, прямо в горле.

Лена машинально потянулись к листам на полу, раньше чем успела до конца осмыслить, что собирается делать дальше. Она бросилась в одну из кабинок, на ходу засовывая руку в портфель. Тёмные широкие джинсы и кофта с капюшоном всегда деформировали его, заставляли походить больше на тюк с зерном, чем сумку студентки-отличницы. Но никому – слава предкам – никогда не было до этого дела. Чёрная вязанная крупными петлями балаклава по какой-то необъяснимой причине оказалась зимой в этом городе очень модной среди детишек и подростков. И это было так удобно, удачно, что было бы глупостью таким не воспользоваться. Одежды, в которые Ларина облачалась, когда выходила на Поверхность, совершала своё правосудие и появлялась в местах, достаточно удалённых от университета, не казались местным чем-то примечательным. И вместе с тем они надёжно скрывали, кто она такая.

Ларина запихнула в подсдувшийся портфель и жёлтую папку-уголок, и сами рыковские конспекты, прежде чем спрятать всё это за бачком унитаза. У неё тряслись руки, у неё тряслись губы. У неё не было времени.

Шнурок, на котором висела заячья лапа, впивался в кожу так, будто шею оттягивал булыжник. Работница гардероба – какая удача – была слишком поглощена телефоном, чтобы заметить, как Ларина протискивается между пальто и шубами, чтобы схватить чужую тёмную куртку.

«Я опоздаю!»

Когда она вылетела во двор, её сердце зашлось в таком неровном ритме, что перед глазами потемнело. Возле шестого корпуса чужака не оказалось. И всё же он ещё был. Шёл быстрым шагом по направлению к литому чугунному забору, стоящему на каменных блоках. Контрастное чёрное пятно, выделяющееся на фоне белых сугробов, – он уходил в сторону Миусского сквера, куда вела запасная калитка. А Ларина, увязая в снегу, пригибаясь и едва не падая, когда под ногами начала путаться непонятно откуда взявшаяся Овсянка, бежала рысцой вовсе не за ним.

Пока что.

Метрах в пяти от шестого корпуса, она замерла на пару мгновений. Не было нужды подходить ближе, чтобы увидеть чёртову «», намалёванную на стене.

«Вот вы и попались», – с истерическим весельем подумала Лена.

И рванула следом за чужаком, всё ещё боровшимся с застрявшей в снегу калиткой.

* * *

Раньше она ненавидела бегать.

Её окружали тёмные силуэты домов, белые сугробы и блёклые огни окон, вывесок и фонарей. Почти бесцветная картинка, в которую сумерки превращали заснеженный город, была так похожа на Крипту, что делалось тошно.

Всё детство учителя и нянечки говорили ей, что девочкам бегать не положено. Это было неприлично и неправильно. А ещё – это она знала уже не понаслышке – довольно неприятно. Бок кололо, в глазах темнело, дыхания не хватало. И вместе с тем в детстве ей приходилось делать это слишком часто. На каждом проклятом светском приёме Лисов с дружками заставляли её бегать, когда их уводили в игровую комнату – не мешаться под ногами родителей и других взрослых гостей. А затем Лада, Дара да и все вокруг ужасно ругали её – за мокрое от пота, мятое и грязное платье, загнанное дыхание и синяки на коленях. Каждый год ей приходилось наблюдать из окна, как прошедшие Наречение девицы, выросшие в дальних кругах города, носятся по центральным линиям Крипты, когда устраивались очередные салочки-милования. Парни с хохотом гоняли их, а когда ловили, утаскивали к жрецам – жениться. Они бегали, бегали – но Дара говорила, что это другое. А ещё говорила, что знатным девицам такое без надобности. В центральных кругах о брачных союзах договаривались иначе.

Московские кварталы сменяли один другой, а чужак, давно заметив Ларину, нёсся вперёд сломя голову. Сейчас было хорошее время – где-то около четырёх. Улицы практически пустовали. Гигантские сугробы в подворотнях, в пару раз выше человеческого роста, преграждали самые лёгкие пути отступления. Словно баррикады. Хрупкая наледь на расчищенных тротуарах не давала чужаку достаточно разогнаться. Он поскальзывался, размахивал руками. Солёная крупа хрустела у него под ногами.

Ленино дыхание оставалось почти ровным. Но толстая вязаная балаклава стала влажной и тёплой. Она неприятно натирала нос, губы и щёки.

Чужак бросился под машины, игнорируя обратный красный отчёт светофора. Улицу оглушил рёв сигналов и визг тормозов; чужак, поскользнувшись в очередной раз, едва не рухнул под капот ногами вперёд. А Лена замедлилась, лениво окидывая взглядом дорогу. Остановившись у бордюра, терпеливо принялась ждать, когда красные цифры сменятся зелёными. И чувствуя, как кровь горячеет в жилах от азарта и предвкушения, вдруг поняла, что она вовсе не ненавидела бегать.

Она ненавидела убегать.

Чужак явно не понимал до конца, кто она такая. Они миновали уже столько церквей – белокаменных и кирпичных цитаделей, одно приближение к которым вызывало у Лены распирающую боль в голове, будто пара лишних шагов – и череп вывернет наизнанку. Этих оплотов местной веры было так много в районе, по которому они неслись, как два умалишённых. Чужак мог бы укрыться в любом из них, но предпочитал бежать дальше – по длинным прямым улицам, уходящим наверх, далеко в горизонт, и теряющимся в конце концов в рассеянной дымке морозного воздуха.

От бега немного саднило горло, асфальт под ногами становился сух и звонок. Стук подошв с каждым мгновением звучал всё тише, поглощаемый гулом трассы, виднеющейся впереди. Лёгкий ветер гнал снежную позёмку вдоль тротуаров, и Лена постепенно сбавила ход, чтобы выровнять дыхание. Чужаку уже было некуда деться, и они оба, казалось, это понимали.

Он вертел головой в поисках укрытия, всё ещё упрямо несясь вперёд. Но оживлённая дорога, преградившая путь, в конце концов заставила его замедлиться. Бесконечный поток машин отрезал его от спасительных лабиринтов переулков, раскинувшихся на той стороне. Садовое кольцо, будто жирная линия приговора, не давало ему ходу дальше.

Он замешкался – впервые за всё это время. Дёрнулся вбок, оглянулся. Но место, где он метался, словно животное в клетке, было слишком открытым. Лена медленно приближалась к нему, лениво поглаживая пальцами в кармане рукоять ножа.

Чужак оглянулся, на миг их взгляды пересеклись – его, загнанный и перепуганный, и её, выжидающий и заинтересованный. А потом он сорвался с места. Побежал направо, в сторону малоэтажных, протяжённых домов. Лена лишь ускорила шаг. Ей нравилась эта игра.

Лена бежала трусцой. Мимо бледно-жёлтых зданий, украшенных белыми пилястрами и лепниной. Мимо слабо-сияющих фонарей и аккуратно высаженных голых деревьев, отдельными островками торчащих прямо из тротуара. И оглушительный рёв восьмиполосной дороги, ещё несколько месяцев назад способный довести её до истерического припадка, звучал теперь будто музыка.

Чужак резко свернул в подворотню, и Лена метнулась за ним. На улице совсем стемнело, а сюда едва просачивалась ржавая желтизна единственного фонаря.

– Куда же ты? – не удержавшись, крикнула она, наблюдая за тем, как чужак мечется между огромными сугробами, в которые машины скидывали снег с Садового кольца и тротуаров.

Её хриплый голос, приглушённый крупными петлями балаклавы, звучал совсем по-другому. Не как на лекциях Диля, не как на улицах Крипты. Этому нехитрому приёму научил её Котов. Волшбы требовалось совсем мало, лишь для того, чтобы поддерживать в нужном состоянии сжатые спазмом связки.

Чужак проскользнул между сугробов, Лена крадучись двинулась следом. Она не могла видеть того, что было впереди, но уже знала интуитивно, что там его ждал тупик. Из всего соцветия и переплетения улиц и переулков – именно здесь.

– Я просто хочу п-поболтать, – весело сообщила она.

И он круто развернулся, подставляя лицо рассеянному свету единственного фонаря. Показавшийся ей из окна университета взрослым мужчиной, на деле чужак был довольно молод. С мягкими, непримечательными чертами и круглыми бегающими глазками. Он немного напоминал шишигу.

– Что тебе надо?! – рявкнул он, явно больше пытавшийся показаться устрашающим, чем действительно себя таким ощущающий.

Его голос был сиплым от быстрого бега и неровным от паники. Неужели невысокая фигура в балаклаве могла его так напугать? Впрочем, зачем-то же он убегал.

Впервые он заметил погоню, когда ждал зелёного света на переходе после Миусского сквера. Но не придал этому должного значения. Лена преследовала его медленным шагом до перекрёстка – просторного пересечения широких улиц. И только тогда он заподозрил неладное.

– Можешь не у-убегать больше? – спросила она, делая осторожный шаг в его сторону.

Чужак попятился.

– М?

Он врезался плечом в сугроб и оступился, едва сумев удержать равновесие в последний момент. Но не упал.

– Я выполнил поручение, – бросил он. – Сделал, как было сказано. В чём проблема?

Лена остановилась, склоняя голову набок.

– Выполнил поручение? – медленно переспросила она.

– Мне сказали, никаких проблем не будет! – заявил он, запоздало принимая оскорблённый вид.

– Никаких проблем не-не будет, – мягко заверила Лена, снова двигаясь с места.

В переулке повисло молчание. Гул трассы, доносившийся сюда, вместе с поднявшимся ветром гулял между домов.

– Так… – неуверенно пролепетал чужак. – Вы отдадите мне вторую часть оплаты или…

Она едва удержалась от того, чтобы фыркнуть. Он в какой-то иррациональной надежде решил принимать её за кого-то другого. И хотя казалось, они оба на самом деле понимали, что это ошибка, чужак упрямо искал для всего этого безобидные объяснения.

– Конечно, – она запустила обе руки в карманы. – Мне только нужно у-убедиться, что ты всё сделал пра-правильно.

– Я, – он облизнул губы, нервно бегая взглядом по домам и сугробам. – Да. Я всё сделал!

Она улыбнулась и лишь потом с запозданием поняла, что он не может этого видеть.

– Я нарисовал эти стрёмные знаки на стенах! – Впрочем, парнишка истолковал её молчание по-своему. – Везде, где надо было!

– Везде? – многозначительно переспросила она.

– Да, блин! – Он расправил плечи и скрестил руки на груди. – Я прошёлся по всем адресам.

«Каким адресам?» – Эта пляска вокруг да около начала утомлять.

Но ей не следовало спешить. Ей не следовало слишком давить.

А потому она лишь мягко поинтересовалась:

– Уверен?

И он взорвался бранью. Глупый мальчишка явно не понимал до конца, что ему вообще было поручено сделать. И Лена не понимала тоже. Но возможность узнать наконец хоть что-то конкретное о глаголической «» явно маячила на горизонте. Мальчишка злился, потому что явно был напуган. И Лена тоже злилась, потому что ей надоело терять время.

– Хватит! – резко пресекла она его неиссякающий поток сквернословия. – Скажи мне, где ты их на-написал. И получишь уже свои деньги.

Он насупился и, наверное, хотел приложить её крепким ругательством. Но вместо этого, помолчав ещё пару мгновений, со вздохом сдался:

– Александровская библиотека, – раздражённо начал перечислять он. – Мэрия, переходы под «Москва-Сити», «Белая площадь», «Белорусская плаза», спуск на «Маяковскую», Багратионовский мост… блин, да я весь город исколесил! Высшая школа экономики, «Китай-город» и Университет Шанявского. Я…

– Ты ведь не зна-аешь, для чего это всё, верно? – нетерпеливо перебила она его.

Названные им места мало о чём ей говорили. Но она ещё успеет разобраться со всем этим. Позже.

– Да блин, нет, мне никто не сказал, на фига!

– И давно ты этим занимаешься?

– Ой, приятель, первый и последний раз! – Он фыркнул, явно расслабившись. Очень зря. – Никогда больше не буду связываться с такими чудилами, как…

– Валентин, сделайте пару шагов вправо, пожалуйста.

Этот спокойный голос, прокатившийся по подворотне, не был громким. Но заставил дёрнуться их обоих. Лена резко развернулась и лишь в последний момент умудрилась заметить, как фигура, преградившая выход из переулка, достаёт что-то из-за пазухи своего длинного и тёмного пальто. Что-то. Пистолет.

«Чёрт!»

Она рванула в сторону за какое-то мгновение до того, как приглушённый хлопок выстрела отразился от стен. Тонкий металлический брус, торчащий из снега, она заметила слишком поздно. Едва успев увернуться, Лена зацепилась за него воротом куртки. Громкий треск ткани прозвучал почти в унисон с оглушительным визгом мальчишки, который оказался поблизости. У Лены зазвенело в ушах. Она перекатилась на бок и принялась судорожно перебирать руками, отползая подальше от куска арматуры. Сердце стучало так сильно – у неё прямо в горле – что становилось трудно дышать. И затрепетало ещё быстрее мгновением позже, так неровно, что затошнило – когда Лена вдруг с непозволительным опозданием поняла, кто остался стоять в узком просвете между домов. Пару мгновений назад она, конечно, не успела толком его разглядеть. Фонарь бил ему в спину, лицо было в тени, да и времени на это не оставалось. Но этот голос… это проклятое пальто, длинное, тёмно-коричневое и старомодное, какое никто здесь давно не носил…

Её пробил ледяной пот. А следом накатило странное, необъяснимо-приятное предвкушение. Она, вероятно, сошла с ума.

– Валентин, подойдите ко мне, – с ленцой сказал Алексей Диль. – Вам ничего не угрожает. Прошу, побыстрее.

Мальчишка, побледневший так сильно, что снег на его фоне казался серым, рванул из-за сугроба. И рухнул на землю, запнувшись об Ленину ногу.

«Какой идиот», – машинально подумала она, поднимаясь на четвереньки.

Она на миг высунулась из-за сугроба. И новый глухой выстрел на мгновение почти сумел перекрыть монотонный гул машин, доносящийся с трассы. Снежная крупа градом обрушилась Лене на голову, когда она снова распласталась на земле.

– Перестаньте! – взвизгнул мальчишка. – Я не хочу участвовать в ваших разборках!

Валентин – как теперь полагала Лена – вопил что-то ещё. И Диль тоже что-то ещё говорил – спокойно и тихо. Сквозь усиливающийся звон в ушах Лена едва могла разобрать их слова. Оказавшись на четвереньках, она загнанно оглядывалась в поисках путей отступления. Но из этой подворотни был лишь один выход. Чёртов тупик! Из всего соцветия и переплетения улиц и переулков – именно здесь.

Ей хотелось расхохотаться.

Рука машинально дёрнулась к воротку куртки. До талисмана удачи сейчас было сложно добраться. В прикосновениях не было ни смысла, ни надобности. Но пальцы продолжали нервно пробираться сквозь несколько слоёв одежды, пока не дотронулись до голой шеи, где… не было привычной бахромы заношенной верёвки.

«Какого чёрта?!» – Паника накрыла её с головой, лишая возможности толком соображать.

Лена судорожно хваталась за шею, разом позабыв и о том, где находится, и о том, кто ещё был здесь. Ком, ставший поперёк горла, не давал сделать ни вдоха, ни выдоха. Земля под коленями сделалась вязкой и мягкой. Переулок пошёл пятнами перед глазами.

Она не могла его потерять!

Мягкий хруст снега под чужими шагами вернул её в настоящее, словно пощёчина. Лена дёрнулась, всё ещё скользя взглядом по сугробами, всё ещё шаря ладонями по земле.

– Тебе некуда бежать. – Голос Диля звучал ужасно заносчиво, и в любой другой ситуации Лену это ожидаемо позабавило бы.

Но её охватил ужас. Настоящий и животный, который она уже испытывала однажды. Здесь же, в этом проклятом городе. В его отвратительных, уродливых гаражах.

«Нет-нет…»

Тёмное пятнышко – заячью лапу – она заметила краем глаза и каким-то чудом. Всего в паре шагов от себя, под торчащим из сугроба штырём. Какого чёрта он вообще там оказался?!

Шаги Диля были крадущимися и медленными, совсем такими же, как и её собственные – несколько минут назад, когда она загоняла мальчишку в ловушку. Ей тогда было так весело, так любопытно. Она почти чувствовала расползающееся по жилам торжество.

Она пробыла на Поверхности слишком долго. Она чувствовала, как воздух начинает разъедать носоглотку и лёгкие. Кровь стучала в ушах, немели пальцы. Лена не была уверена, что те крупицы волшбы, на которые она была вообще способна здесь, в Верхнем городе, всё ещё ей были подвластны.

Лена подалась к заячьей лапе и, распластавшись на земле, сгребла пальцами шнурок вместе со снегом. Она не знала, сможет ли талисман уже ей помочь, но других вариантов не оставалось и вовсе.

Ей не нужно было поднимать глаз, чтобы знать, что доцент уже был прямо здесь. Стоял подле неё.

Лена прижала заячью лапу к груди. Она затылком почувствовала направленный на неё пистолет. В голове поселилась глухая пустота. Ни одной мысли, ни одного решения. Лена понятия не имела, что делать. И только сильнее прижимала заячью лапу к груди, будто это могло ей хоть чем-то помочь. Происходящее вдруг стало казаться настолько не настоящим, что она машинально прикусила зубами внутреннюю сторону щеки. Чтобы проснуться.

Проснуться.

Диль вдруг схватил её за капюшон и, рывком перевернув, толкнул на сугроб. Сделал к ней всего один шаг так, чтобы теперь сквозь съехавшую набок длинную прорезь балаклавы, она могла видеть его лицо. Свет, падающий от фонаря за спиной, описывал его силуэт рассеянным ореолом.

– Открой личико, – нарочито ласково сказал он, направляя пистолет прямо промеж её глаз.

«Он всего лишь человек. – Мысль, пронзившая голову, была так отрезвляюще спокойна и верна, будто принадлежала кому-то другому. Кому-то, кто не валялся прямо под дулом здесь, на Поверхности. – Глупый. Жалкий. И слабый».

Лена смотрела на доцента снизу вверх, чувствуя, как паника отступает. Растворяется под натиском совершенного безразличия. Что он мог ей сделать? Убить? Всего лишь убить – что это в сравнении с той жизнью, которую ей уготовила Крипта? О, разве это не было бы облегчением – закончить вот так? Героически погибнуть, почти успев отомстить. Они обсуждали с Котовым этот сценарий множество раз…

– Стреляй, – прошептала она.

Он прищурился, и Лене захотелось рассмеяться. Воздух между ними стал почти осязаемым, тугим и натянутым, будто струна. В подворотне сделалось слишком тихо. Будто все звуки заглохли: отдалённый гул трассы, завывание ветра, шелест позёмки. Они одновременно здесь и существовали, и нет.

Диль всё не нажимал на спусковой крючок. Стоял, чуть подавшись вперёд, словно всматривался – не в её лицо, в саму суть, что проглядывала сквозь щель балаклавы. Фонарь мерцал у него за спиной. Свет колебался, моргал. Обдавал его силуэт слабым свечением и гас, потом снова и снова, делая доцента каким-то эфемерным, призрачным, ненастоящим.

Когда фонарь мигнул ещё раз, Лена наконец заметила быструю длинную тень скользнувшую по стене дома напротив, а затем снова исчезнувшую. Там, к тёмным каменным блокам, проглядывающим сквозь облупившуюся краску, была привинчена лестница. Железная, она не доходила на земли пару метров. И всё же она там была. Ларина проследила взглядом убегающую вверх ржавые рейки ступеней, когда свет вспыхнул снова. И с нарастающей эйфорией оглядела чёткий силуэт перил на крыше, когда фонарь вновь погас.

Снег скрипнул под подошвами, когда Диль ступил ближе. Хотя куда уже ближе? Лена насмешливо смотрела в его лицо – холёное, бесстрастное и бледное. Его глаза слабо мерцали – два глянцевых провала, чьё выражение невозможно разобрать, как и всегда. Лена не двигалась, полулежала на спине, провалившись локтями в сугроб. А Диль вдруг нагнулся. Его лицо оказалось так близко, что Лена смогла различить, каким сбивчивым было его дыхание. И хотя внешне доцент оставался лучшей версией своего воскового бесстрастия, Ларина в изумлении поняла, что он вовсе не спокоен. Она молча таращилась на доцента, вслушиваясь в эти тяжёлые вдохи и выдохи, и со странным весельем думала о том, что это был первый раз, когда она видела его таким… живым. Мёртвое безмолвие между ними стало давящим в тот момент, когда Диль поднял левую руку. Медленно, как дрессировщик, собравшийся подсунуть новый обруч медведю на ярмарке. Ларина отшатнулась, мгновенно разгадывая его намерение. Диль тянулся сорвать с неё балаклаву.

– Не стóит, – весело сообщила она ему.

Резкая эмоция, промелькнувшая на его лице, была так непривычна и красочна, что Лена почти залюбовалась. Такое яркое и живое неудовольствие – оно выглядело на нём совершенно неправдоподобно. Так искажало эти керамически правильные черты, что делало доцента по-настоящему уродливым. И Лене захотелось рассмеяться, но в следующий миг подворотню огласил щелчок, и Ларина подскочила на ноги. Диль взвёл курок.

– Сними её, – велел он.

Лена сделала маленький шаг вперёд.

– Стой на месте.

Он говорил тем же скучающим тоном, каким отчитывал Мицкевича за пропуски лекций. И это делало всё происходящее таким ненормальным и ненастоящим, что Ларина снова прикусила внутреннюю сторону щеки. Как и прежде, она не проснулась.

У неё был всего один шанс. И если бы не талисман удачи, зажатый в кулаке, она не поверила бы и в него. Но заячья лапа грела ладонь. А кровь из прокушенной щеки окропила солью язык.

– Сними маску, – спокойно повторил Диль.

И она бросилась вперёд, заставляя проступить перед мысленным взором всего один символ, всего одну, двадцать девятую, букву родного криптского алфавита, который так вероломно посмели использовать в своих мерзких деяниях люди на Поверхности. Она выплюнула её название, имя, звуки истинной волшбы вместе с кровью Дилю прямо в лицо:

– Червь!

Фонарь взорвался за его спиной мгновением раньше, чем подворотня наполнилась звучным стоном доцента. Мир накренился у Лены перед глазами, кровь, хлынувшая из носа, напитывала металлической вонью балаклаву. И Ларина почти рухнула на четвереньки рядом с преподавателем, лишь успев ухватиться за штырь арматуры в последний момент.

Раздался глухой хлопок выстрела, но пуля лишь выбила снежную взвесь из сугроба в паре метров от Лены. Не теряя больше ни секунды, она рванула к лестнице, почти ничего не видя перед собой. Вскарабкавшись на ледяной валун почти вслепую, едва не съехала обратно на землю. Поверхностный воздух душил, вырывался из её рта густой шипящей пеной. Верхний город окончательно заметил её. Он карал, медленно убивал её за волшбу. Ей нужно было вниз, зарыться под землю. Бежать в свою Крипту или оказаться хотя бы в метро, среди хитросплетений его тоннелей и грохочущих гусениц-поездов. Но она прыгнула вперёд и зацепилась за нижнюю перекладину ступени, с грохотом врезаясь ногами в стену. А в голове ревел призрачный бой колоколов, а глаза выжигало миражное золото куполов.

Она карабкалась по лестнице под тихий скулёж Диля, скорчившегося внизу. И скулила сама, дрожа всем телом, не в силах задавить рыдания, рвущиеся из груди.

Оказавшись на крыше, Лена упала на четвереньки. И едва успела задрать балаклаву прежде, чем её вырвало на заснеженный камень парапета и собственные руки.

Диль внизу затих. И колокольный звон – не более чем слуховая галлюцинация – смешивался лишь с гулом, визгом сигналов и скрипом тормозов Садового кольца.

Ларина упала на бок. Тело тряслось от судорог, таких сильных и частых, что голова моталась из стороны в сторону. И Лена только сипло скулила, стискивая в кулаке заячью лапу, в слепой надежде, что сумеет пережить этот припадок.

Небо нависало над ней мутным серым куполом. Всё вокруг, казалось, дрожало: перила, крыша, дальний шум машин, будто город тоже содрогался вместе с ней. Будто был готов вот-вот разверзнуться и сожрать её целиком. Снег, застрявший в ресницах, жёг глаза и таял, стекая по щекам. Лязг металла где-то далеко; блёклое, едва уловимое мерцание фар под парапетом – огоньки текли и гасли, как отсветы на воде.

Ветер теребил полы куртки и выл где-то у антенн, но до Лены доносился глухо, искажённо – как сквозь толщу воды. Мир сузился до запаха рвоты и металла, до стучащего в ушах пульса, до слабого золотого света, который будто плавал внутри черепа. Город шумел где-то внизу, всё ещё жил, отстранённый и огромный.

Она перевернулась на живот, когда бой колоколов в ушах немного затих. Натянула балаклаву обратно и подползла к самому краю, осторожно заглядывая вниз. Алексей Диль был всё ещё там. Он больше не корчился на снегу, но сидел на четвереньках, сжимая голову обеими руками. И словно почувствовав её взгляд, он посмотрел наверх.

Лена сглотнула.

В полумраке подворотни лицо доцента показалось неожиданно светлым. Лена не видела выражения его глаз, но видела тёмные, почти чёрные кровавые подтёки, бегущие от нижних век, рисующие ломаные линии у него на щёках.

«Он не ослеп», – без всякой эмоции констатировала она, отползая.

А были бы они в Крипте, Алексей Диль никогда больше не увидел бы белого света. Ничего, кроме вечного мрака. Волшба червями выгрызла бы его глаза, а может, и весь мозг вместе с ними. Он это заслужил. Лене было жаль, что они не в Крипте.

Она смежила веки, пытаясь прогнать из головы остатки церковного колокольного звона. Если она сумеет добраться до подъёмника живой, это будет большой удачей.