Год назад

В доме Солнцевых была просторная библиотека. Она занимала один из проходных залов анфилады на нижнем этаже их двухуровневых апартаментов – между лестницей и картинной галереей. Представляла собой большое и свободное пространство с огромной бесшовной цепочкой стеллажей, выставленных вдоль стен по всему периметру зала. Здесь было хорошее собрание сочинений криптских мыслителей разных эпох, за стеклом в дальнем углу были фолианты, которым больше четырёх сотен лет. Здесь хранились работы по алхимии и артефакторике, психургии и градостроению, сказки, сборники цитат, подшивки газет. Здесь можно было найти что угодно. Кроме книг о Поверхности или – что каралось бы немедленной высылкой на Девятый круг – с Поверхности.

Елена сидела в своей спальне и смотрела на клочок бумаги, вырванный – буквально – из самого нутра древесного гриба. Это была записка. Послание. Всего несколько символов «-3, 4:5» – написанные почерком, от одного вида которого Елену едва не выворачивало наизнанку. Младший брат. Послание было написано его рукой. И если бы в своё время Солнцев-младший не рассказал им с Ладой о системе сортировки книг в семейной библиотеке, которую сам себе и придумал, то Елена ни за что бы не поняла, что это значит.

Она долго смотрела на записку – но не потому, что хотела, а потому что не могла отвести глаз. Ей с трудом давались вдохи и выдохи, и казалось, будто в желудок упала гиря и передавливала все. Это было так больно, что Солнцева думала, будто не выдержит. Будто скоро умрёт.

Часы на башне за окном пробили три раза. Ведьмин час. Елена прислушалась к звукам своего дома. Было тихо – абсолютно. Солнцева поднялась из-за стола и бесшумно подошла к двери. Выглянув в коридор, увидела лишь сплошной мрак. Она знала свой дом наизусть, а потому не побоялась двинуться к лестнице на ощупь. Домашние туфли обычно стучат по ступеням, поэтому Елена сбегала вниз босиком. На узкой полке под подоконником в библиотеке дед хранит свечи. Солнцева осторожно зажгла одну, прежде чем осмотреть стеллажи. «-3, 4:5» – значилось в записке. Библиотека была разбита на секции – политика, история, ратоборское дело. Позолоченные таблички с названиями были привинчены к стеллажам. Солнцев-младший придумал для них своё шифрование. У него всегда были чудные игры. «» – это «ижица». «-3» – минус три буквы назад. В криптском алфавите за три строчки до ижицы стоял «» – «покой».

«Значит “Психургия”», – подумала Елена, и сердце кольнуло. Она едва помнила тот день, года два назад, когда младший брат делился с ней своей выдумкой. Показывал дешифратор с таким серьёзным лицом… Она посмеялась, хоть и похвалила его. Но никогда не задавалась вопросом, зачем ему вообще это было нужно. «Просто богатая фантазия, – они с Ладой всегда списывали всё на неё, – ему просто скучно». Солнцев-младший был смышлёным, но нелюдимым. Слишком прямолинейным, другие дети его недолюбливали, а он будто в упор не понимал, как правильно себя с ними вести. Солнцев-младший был одиночкой. И «с придурью» – как однажды бросил Лисов на одном из приёмов.

Елена стиснула зубы и скользнула к противоположной от окна стене. Красный циферблат на часовой башне таращился в спину сквозь полупрозрачный тюль. В библиотеке не было портьер. И Елена старалась игнорировать этот багряный луч, бьющий в стёкла. Он заливал всё вокруг зловещим сиянием.

«Четвёртый стеллаж, пятая полка», – думала она, приближаясь к нужной секции.

Книги стояли на полке очень плотно. Елена описала полукруг рукой, в которой держала свечу. Золотистая гравировка на корешках заблестела на тусклом свету. Солнцева нагнулась поближе. Она не понимала, что конкретно нужно искать. Что такого особенного хранилось на этой полке. В этих книгах. Они выглядели совершенно обычно – обтянутые добротной коричневой кожей, без единой царапины. Покрытые толстым слоем пыли, будто к ним не притрагивались годами… или нет? Нет, определённо не все. Солнцева поднесла свечу ближе. На самом краю полки явственно виднелась полоса – прямоугольный след, ровно по ширине книги, от которого тот тянулся к краю. Елена присмотрела к корешку и различила узкую отметину наверху. Отпечаток маленьких детских пальцев на слое пыли. Она стащила книгу с полки свободной рукой. «Сонное слово и его сила» – значилось на обложке. Елена слышала раз или два, как отец велел Веселине убрать эту книгу из библиотеки. Он считал её бумагомарательством, а не научным исследованием. Как и почти всё, что было на этой и ближайшей полках.

Елена перелистывала страницы дрожащими пальцами. С замирающим сердцем просматривала главу за главой. Одновременно желая и боясь там что-то найти – что-то кроме псевдонаучных теорий о путешествиях через сны. Что-то, что оставил здесь младший брат.

Она не знала, была ли к этому вообще готова.

Елена просматривала книгу до тех пор, пока не нашла листок, заложенный между страниц. Тонкий, шершавый и полупрозрачный – они использовали такие, когда переводили рисунки из учебников в домашние тетрадки. Солнцева уставилась на ровные, чуть округлые, рукописные буквы. И ощущение гири, проваливающейся в желудок, снова вернулось. Синие чернила. Его почерк. Елене захотелось выть.

«Если читаешь это, отец опять заставил тебя забыть о П.» – слова расплывались перед глазами, потому что в них снова стояли слёзы. И Солнцевой пришлось дать себе пару секунд передышки, прежде чем вернуться к записке.

«Если читаешь это, отец опять заставил тебя забыть о П. Поставь чёрточку на обратной стороне. Так ты будешь знать, в который раз это уже происходит…»

Солнцева быстро перевернула лист. Там, на обороте, в самом низу были едва заметные, волосяные карандашные линии. И если бы Елена не держала свечу так близко, что в любой момент могла подпалить край бумаги, то и не увидела бы их – четыре вертикальные черты.

«Какого чёрта?» – нахмурилась она, вновь возвращаясь к лицевой стороне.

«…Скорми Грише записку с номером стеллажа. Это может случиться опять. Ты найдёшь всё что нужно в комнате Лады, у неё под кроватью. Третья половица от правой ножки у стены. Дождись, пока её не будет в комнате. Храни его там. Ничего не храни у себя. Отец обыскивает твою комнату».

Громкий треск заставил Елену вздрогнуть. Крошечное пламя задрожало на фитиле, тени заплясали по книжному стеллажу. Солнцева быстро задула свечу, прислушиваясь к остаточному эху, что катился по этажу. Оно затихло, и анфилада снова погрузилась в тишину. Елена загнанно обернулась на окно, когда наконец поняла, что звук донёсся оттуда. Должно быть ночная «Русла» завершила маршрут, швартуясь к последней остановке. Сквозь полупрозрачные занавески на Елену таращилось кровавое око часовой башни.

Солнцева захлопнула книгу и быстро впихнула между других – обратно на полку. Записка Солнцева-младшего осталась внутри. У Елены выступили мурашки за шиворотом и шла кругом голова. Она быстро бросила свечу на полку под подоконником. И шмыгнула на лестницу. Босые ступни не вырвали ни звука – не из ступеней, не из натёртого воском паркета на спальном этаже.

«Он оставлял себе послания, – думала она, с головой зарываясь под одеяла, когда очутилась в своей кровати. – Он писал себе записки».

Ей было жарко и нечем дышать. Но темнота вокруг казалась безопасной, тяжесть одеяла – успокаивающей.

«Отец забирал его воспоминания» – от этого осознания стало жутко. Елена знала несколько способов сделать нечто подобное. Тот отвар, что неофитов заставили пить у корней Крипты – он забирал чувства. Не заставил исчезнуть Поверхность совсем из их головы, но вынудил воспоминания потускнеть, эмоции – выцвести. А без эмоций найти что-то в памяти – сложно. И за последние недели Елена ни разу даже не думала о Поверхности. До нынешнего момента.

«Он оставлял послание самому себе, – у Елены от пота сорочка налипла на спину. – Артемий забирал не чувства».

Был особый раздел психургии, в котором Солнцева ничего не смыслила. Внушение. Глас. Он был подвластен только одарённым жителям Крипты. Он мог бы заставить сделать что угодно. Во что-то поверить. Что-то забыть. Сопротивляться ему – очень сложно.

«Мог ли отец так с ним поступить?»

Елена закрыла глаза и тихо заплакала.

* * *

Ужасная бессонная ночь обернулась не менее отвратительным днём. У Елены не прекращая болела голова – в купели, за завтраком, в материнских оранжереях, куда её изо дня день отсылали, чтобы хоть чем-то занять, чтобы она не могла ничего натворить. Пока занятия в «Веди» не начались – а дед, конечно, хотел бы, чтобы она туда пошла. Но она не пойдёт, сделает всё, чтобы этого избежать. Не снимет траур, закатит истерику. И ему останется только сдаться, потому что Светозара ничто не беспокоило настолько сильно, как облик семьи в глазах криптской общины. И раз он не хочет разрушить эту смехотворную, мерзкую иллюзию, будто всё в порядке, будто ничего не случилось – то не станет давить. Конечно, если не решится применить Глас.

От мыслей о внушении у Елены дёрнулась рука. И в следующий миг ей в ладонь вонзил зубы один из плотоядных цветов Веселины. Солнцева зашипела. В оранжерее было полно этих жутких, самовольных растений. И обычно все члены семьи старались держаться от них как можно дальше. Но мать… мать их любила.

После обеда отца и деда вызвали в суд – ещё одно слушание по делу котовской «Артефактории». Они выступали свидетелями, на стороне Лисовых – отвратительно. Однако у этого была и хорошая сторона. Их отсутствие развязывало руки.

Около двух часов дня маленькое летучее судёнышко ягинцев забрало Артемия и Светозара, а мать ушла в купель, лечить зубастые васильки. Они кровоточили, потому что Елена случайно – или не очень – подрезала их сильнее, чем следовало. Дара хлопотала на кухне. А стражник Лисовых, всё ещё околачивающийся в их доме, не имел права подниматься на спальный этаж. Так что Елена наконец смогла беспрепятственно пробраться в комнату старшей сестры.

Большую часть Ладиной спальни занимала, конечно, кровать – вместе с балдахином со столбов свисали побеги комнатного плюща. Стены сверху-донизу закрыты стеллажами, рисованными от руки театральными афишами с Малиной Соболевой и длинными листьями растений, похожими на заячьи уши. На полках – ужасный бардак. На столе – разбросанные угольные мелки, веер альбомные листов, банки с чернилами и глиняные полупустые кружки, которые отсюда так никто и не убрал. Это место… совершенно не соответствовала тому внешнему лоску, который Лада демонстрировала окружающим. Она ласково подшучивала над собеседниками, никогда ни с кем не заговаривала первой, держала спину ровной, а улыбку – всегда натянутой на лицо: и это выглядело очень искренне. Её одежды были идеальны и накрахмалены, светло-русые косы – гладкими и блестящими, а кички – теперь после замужества она не носила кокошников – достаточно изысканным, чтобы бедняки думали, будто они ничего не стоит, а богачи – что она носит на голове целое состояние. Многие считали Ладу хорошей подругой, потому что она умела слушать и молчать, за исключением тех моментов, когда требовалось проявить участие и поддержку. За её идеальным фасадом примерной и скромной жены никто не видел ни ядовитого языка, ни свалки, на которую была похожа спальня в родительском доме. Лада хорошо владела актёрским мастерством, а теперь и Елене приходилось учиться этому ремеслу. Правда, самостоятельно. Раньше Солнцева была слишкмо легкомысленна, чтобы увидеть в том необходимость. Сейчас же… Лада давно жила в другом доме. Проклятой Лисовской цитадели. Они почти не виделись.

Елена упала на колени возле кровати и залезла под неё почти целиком, считая половицы и чувствуя себя глупо и неуютно. Нужная паркетная доска не поддалась, когда Солнцева попыталась подковырнуть её пальцем. На нажатие не отреагировала тоже, и Елена с тихим вздохом вытащила иглу из кокошника. Несколько красных капель скатились на пол с подушечки пальца. И паркетная доска со скрипом открылась, демонстрируя углубление. Маленькое и тесное, оно хранило в себе один лишь предмет.

Елена недоумённо нахмурилась, разглядывая чёрно-золотую матрёшку. Это было… не то, что она ожидала. Солнцева взяла деревянную куклу и, повертев несколько секунд, с громким чпоком сорвала верхнюю половину. Ничего. В полом туловище была только другая матрёшка. Как и… должно было быть. Елена нахмурилась. А потом быстро вскрыла их все. Словно издеваясь над ней, каждое новое глянцевое туловище являло под собой такое же, только меньше. И когда Елена добралась до последнего – не открывающегося – её охватило раздражение. Она откинулась на боковину кровати, разочарованно складывая кукол одну в другую.

«Что за чёрт?»

Солнцев-младший не был бы Солнцевым-младшим, если бы повсюду не оставил головоломок. Елена горько улыбнулась, подняв матрёшку к глазам. Что ей было нужно? Кровь? Он прижала к ней пораненный палец. Но ничего не произошло.

«Может, нужно сказать “волшебное” слово?» – Елена ужаснулась этой мысли, потому что это бы значило, что ей сидеть здесь целую вечность, пытаясь разгадать очередной шифр.

Солнцева уставилась на матрёшку. Она была такой… обыкновенной. Ничем не примечательная деревянная кукла, не оберег, не заговорённая оживающая игрушка. У Елены раньше была точно такая же, и у Лады. Бабушка подарила их всем троим на Овсень. Но Лада и Солнцева были уже слишком взрослыми, чтобы с ними играть. Елена была уверена, что так ни разу и не притронулась к своей с тех пор, как поставила ту на книжный стеллаж. Лет пять назад.

Точно, это ведь она и была – бабушкина матрёшка. Елена зажмурилась, пытаясь вспомнить тот вечер. Бабуля говорил что-то… что-то… «К лесу задом, ко мне передом», – подмигнула она им троим и вручила подарки. Эта сцена встала перед глазами так ясно, будто Елена снова очутилась в богато украшенной танцевальной зале. Повсюду пылали свечи, скоморохи играли на дудках и балалайках. Дрессировщик заставлял шишигу плясать. Это было так давно…

Сморгнув наваждение, Елена снова увидела чёрно-золотую матрёшку. И робко ей улыбнулась, неспешно, дрожащими пальцами, проворачивая верхнюю часть туловища так, чтобы то смотрело в противоположную сторону. Ей не слишком-то верилось, что это сработает, что это будет так просто, но… но комнату огласил едва слышный щелчок. И Елена подалась вперёд, снимая верхнюю часть кукольного туловища. «Чем проще – тем сложнее». Она хмыкнула, с отстранённым интересом разглядывая свёрнутые тонкими трубками листы бумаги. Солнцева перевернула матрёшку и высыпала их на ковёр.

Она ожидала увидеть что-то вроде очередных записок самому себе. Может… дневник? Может, какие-то письма. Но почти все листы, которые она развернула оказались списками. Странные слова в кавычках, вроде «Илиада», «Исторические корни волшебных сказок» или «Общий курс физики». Непонятные сочетания букв – Карамзин, Платон, Кеплер. Елена решила бы, что это очередной шифр, если бы не красноречивые пометки напротив каждой строчки. У неё перехватывало дыхание, пока глаза бегали от одной надписи к другой. «Нежелательный зарегистрированный артефакт, отцовский кабинет, сейф под окном», «нежелательный зарегистрированный артефакт, спальня деда, люк под столом».

– Ох… чёрт! – вырвалось у неё против воли.

Это был… список. Определённо список артефактов – наверное, книг. С Поверхности. От внезапно накатившей паники у Елены потемнело в глазах. Она оторвалась от записей Солнцева-младшего, и ей вдруг показалось, что кто-то таращится на неё через окно. Занавески у Лады были пёстрые, но полупрозрачные. И это нервировало. С каждым днём сам этот город всё больше нервировал. И собственный дом.

И… теперь собственный брат.

Елена зажмурилась. Мысль о том, что Солнцев-младший методично читал запретные книги… изучал Поверхность, была жуткой. Неправильной.

Глаза защипало.

– Зачем ты это делал? – прошипела она в темноту.

Елена заставила себя вернуться к записям брата, с каждым листом всё меньше уверенная в том, что хочет продолжать. В том, что стоит продолжать. Но всё равно не могла остановиться, просматривала их – один список за другим, пока не остался всего один свёрнутый в трубку лист. И когда Солнцева заглянула в него, то не обнаружила очередное перечисление чёртовых-грёбаных-проклятых-запрещённый книжек. Нет.

«Что-то новое», – невесело подумала она, не в силах отогнать навязчивое ощущение, что это «новое» не окажется ничем хорошим.

Там была схема, похожая… похожая на зарисовку городской карты, план Крипты. Только не центральных колец, нет.

– Линия сто восемьдесят четыре, – пробормотала Елена, разглаживая бумагу. – Линия сто восемьдесят девять.

Это было Восьмое кольцо. Что, Крипта все-бла-га-я, Солнцеву-младшему понадобилось на Восьмом кольце? Почти в Трущобах… Ответ, впрочем, нашёлся быстро. Быстрее, чем Елена оказалась к нему готова. И она отшвырнула карту, будто та обожгла пальцы.

«О, Предки…»

Даже с расстоянии в метр Елена могла различить мелкие аккуратно выведенными буквы. Там были и «н», и «а», и «п», но они упрямо отказывались складываться в слова. Хотя Солнцева таращилась на них уже добрую минуту.

«Несанкционированный подъёмник» – вот что значилось там. Елена закрыла руками лицо, стоило смыслу этой надписи наконец дойти до неё.

«Чёрт».

Солнцев-младший нашёл… Солнцев-младший нашёл…

– Вот чё-орт, – в панике выдохнула она.

* * *

«Так он и попал на Поверхность», – думала Солнцева, пока быстрым шагом, изо всех сил стараясь не срываться на бег, пересекала улицу за улицей. Мысли носились в голове с невероятной скоростью – настоящий хаос. Она не была уверена, что до конца соображает, что делает. Куда вообще идёт. Сперва Елена обнаружила себя спешащей к корабельной башне, чтобы сесть на судно до Лады. Цитадели Лисовых. Но понимания того, к чему это приведёт, заставило её остановиться посреди линии и круто поменять направление. И теперь она шла к зданию суда. Да. К Котову. Своему… единственному союзнику. Она понятия не имела, зачем это делает. Но чувствовала… верила, что это будет правильно.

Или хотя бы просто лучше, чем Лисовы.

«Мне нужно с кем-то поговорить, – убеждала Елена себя, выходя на боковую аллею раскинувшегося перед судом парка. – Мне нужно… мне нужно…»

Ей нужно было услышать, что «несанкционированный подъёмник на Восьмой линии» – это не тот самый подъёмник, который вывел Солнцева-младшего на Поверхность. Наверное. Или наоборот. Может, ей нужно было к нему попасть?

Здание суда – огромная бесконечная бетонная конструкция. С колоннами у центрального входа, уходящими прямо в купол подземного города. Все статуи и барельефы на фасадах такие гигантские и угрожающие, что, даже просто глядя на них, уже чувствуешь себя виноватым. Ничтожной. От одного только вида этого грозного сооружения хотелось упасть на колени и исповедаться. К тому же Елене даже было в чём.

Полумрак парка был неуютным, как и его опустение. Чем дальше Елена удалялась от центральной аллеи, тем реже попадались факелы, зажатые в руках скульптур. Криптские буквы, змеившиеся по каменной кладке под ногами, будто тоже тускнели. Высоченные дома с их яркими, тёплыми окнами стояли отсюда слишком далеко, двор перед зданием суда был просто огромен. И летучие корабли… летучие корабли парили достаточно высоко, чтобы и их свет не достигал этой части сада.

Елена увидела Котова ещё издалека. Он быстро шёл по улице, параллельной судейскому парку. И Солнцева… не ожидала, что он будет именно там. Она думала подкараулить его незаметно у входа, после того, как слушание закончится.

Елена ускорила шаг, затем сорвалась на бег.

– Котов! – окликнула она его раньше, чем тот успел свернуть к заставе на границе Четвёртого круга.

Все районы в Крипте были отделены друг от друга замкнутыми, закольцованными оградами. И чем ближе круги были к центра, тем выше и прочнее были их заборы.

– Солнцева, – констатировал Мирослав раньше, чем обернулся или остановился.

Елена догнала его на самом углу одного из бетонных бесконечных по высоте дома.

– Во славу Предкам, – сказала она, пытаясь отдышаться.

– Ага.

Солнцева нахмурилась, разглядывая его лицо. Не то чтобы игнорировать криптское приветствие считалось чем-то приемлемым. Щека Котова дёргалась, он часто-часто моргал, подбородок пересекала кривая и розовая линия шрама. И Елена вдруг осознала, что вообще-то они ещё ни разу не виделись со дня Наречения.

– Как… – Елена вдруг стушевалась. – Как прошло?

Она неопределённо махнула рукой куда-то в сторону здания суда, оставшееся далеко позади.

– Меня не пустили на слушание, – флегматично отозвался Мирослав.

Его лицо было совершенно… пустым.

– Что? – переспросила Солнцева, не в силах отвести глаз от Котова, не в силах сообразить, что во всём его облике так её смущает. – Почему?

Братец лавочницы вдруг улыбнулся. Так задорно и искренне, что весь его облик преобразился.

– Ирия Лисов. – Его голос был очень весёлым. Немного пугающе и ненормально весёлым.

– О, – только и смогла вымолвить Солнцева, в ту секунду совершенно позабыв, зачем вообще сама здесь оказалась.

Мирослав Котов был странным. Не сильнее, чем когда носил серую кошачью маску, но теперь… когда у него появилось лицо – и огромные навыкате глаза, и тик, и шрам, – всё стало как будто только хуже.

– Так… – неловко начала она снова, неосознанно отступая. – Ты… что ты здесь делал?

Котов окинул её с ног до головы любопытным взглядом. И не спеша произнёс совершенно очевидное:

– Пытался попасть в зал суда. – Он облокотился на угол здания. – А ты?

Он смотрел так пристально, что Солнцевой показалось, Мирослав видит её насквозь. Она поёжилась, уже совсем не уверенная в том, что ей вообще стоило приходить. Не сюда. Не к нему.

«Но к кому тогда?» – раздражённо одёрнула она себя.

Просить помощи… или совета у Котова почему-то показалось ей очень разумным – ещё четверть часа назад. Заячья лапа приятно, будто бы одобрительно, пульсировала под сорочкой. Но теперь, когда Солнцева стояла прямо перед ним, то уже не понимала, откуда вообще взялось это странное спонтанное желание прийти к нему. Они ведь не были близки, и она уж точно ему не доверяла.

Впрочем, сейчас она не доверяла вообще никому.

– Не… не здесь. – Елена заставила себя сделать шаг к нему, отгоняя непрошенные сомнения. Разве сейчас всё это имело значение? – Мне нужно… нам нужно поговорить.

Она судорожно прокручивала в голове разные объяснения и уловки, которые помогли бы заставить Котова пойти с ней. Выслушать её. Что-нибудь ёмкое, но важное, без подробностей, но способное возбудить его интерес. Однако прежде чем Елена успела что-то сказать, Мирослав вдруг подался вперёд и заглянул ей в глаза. Слова застряли у неё в горле под этим внезапным и пристальным взглядом. Расстояние между ними стало совсем неприличным, но ноги Солнцевой будто приросли в брусчатке. Они так и стояли – оба неподвижные, как истуканы, секунду или две, пока на лице Мирослава, прежде малоподвижном и пустом, вдруг не промелькнула какая-то странная эмоция. Что-то отдалённо похожее на замешательство. А затем его брови вдруг понимающе дрогнули. И он обронил:

– А. Твой братец.

Елена дёрнулась, как от удара. У неё разом пересохло во рту. Но прежде, чем Елена успела что-то сказать или сделать, Мирослав пробормотал:

– Сожалею о твоей утрате.

Это не прозвучало не искренне и не фальшиво. Просто никак. Но Елена уставилась на Котова во все глаза, чувствуя, как тело пробирает озноб. И тепло одновременно. Он был… он бы первым, кто сказал ей эти слова. И единственным.

Елена поспешила отвести взгляд, уставилась на возвышающихся за плечами Котова белых исполинов на фасаде здания суда. На танец пламени факелов, зажатых в их неподвижных пальцах.

– Так о чём ты хотела поговорить? – спросил Мирослав.

И в его голосе не было ничего, кроме вежливого любопытства. Будто бы он только что не… не вспомнил о том, о чём Елене было запрещено вспоминать.

– О моём… – Горло перехватило. – О… мне… Мы можем куда-то отойти? Я не думаю, что…

– Конечно. – Котов развернулся на каблуках так резко, что она осеклась посреди предложения. И быстро зашагал в сторону расщелины между домов. – Идём.

– Да, э-э… что? Подожди!

Но он даже не обернулся.

Высоко над головой заскрипел летучий корабль, бросая тень на и без того тёмный проулок, в котором скрылся Мирослав. Елена быстро последовала за ним, не преминув поинтересоваться, куда тот её уводил.

– Доки, – быстро и безэмоционально отозвался он. – Я там живу. Недалеко.

Солнцева похолодела. Доки – огромные корабельные ангары высотой в несколько десятков метров и сотнями высоких овальных арок, в которые залетали судна – они занимали добрых кварталов десять Пятого кольца – почти его треть. И были похожи на пчелиные соты. Скрип и скрежет металла, визг петель, гул и свист станков – там было так шумно, что Солнцевой показалось, она скоро перестанет слышать собственные мысли. Она никогда не была здесь прежде.

– Здесь нас не подслушают, – прокричал Мирослав ей в самое ухо, когда они остановились на небольшой технической террасе с хлипким верёвочным ограждением.

Отсюда открывался вид на ту сторону Крипты, с которой Солнцевой ещё не приходилось встречаться. Промышленную, грязную, бедную. И очень-очень шумную. Прямо под их с Котовым ногами улицы расходились ярусами, но все так или иначе оканчивались новыми корабельными ангарами. Весь этот район занимался обслуживанием летучих суден. И тех было вокруг столько… будто «птичий базар». Елена задрала голову, наблюдая за ними, когда спросила:

– Ты бывал на Восьмом кольце, Котов?

– Говори громче, я почти ничего не слышу.

Она почти кричала, когда повторяла вопрос. Мирослав заявил, что ему пару раз приходилось. И, конечно, спросил, зачем ей вдруг туда понадобилось. Солнцева честно какое-то время пыталась избегать списка запрещённых книг и записок самому себе, которые оставлял младший брат. Но в конечном итоге… Елена не отводила глаз от летучих кораблей, всё прибывающих и прибывающих в эту часть города, пока отстранённо рассказывала Котову… обо всём. О Гласе и Грише, матрёшке и схеме Восьмого кольца. Это было похоже на исповедь. И ей сделалось легче.

И почему-то всё это ощущалось так правильно – довериться Мирославу. Всё время, пока Елена говорила, пальцы её сжимали талисман удачи. Когда она закончила, Котов долго молчал. Настолько, что Солнцева наконец повернулась к нему, машинально стирая набежавшие на глаза слёзы, и снова спросила:

– Так он может там быть? Подъёмник?

Глаза Мирослава – огромные светлые и навыкате, как у лягушки – оказалось, всё это время с любопытством вглядывались ей в лицо. Так прямо и беззастенчиво, что жар прилил к щекам.

– Котов? – позвала она.

И он ответил, будто услышав только сейчас:

– О да, может. – Котов потёр рубец на подбородке. – По правде, я думаю, они здесь повсюду.

– Что?

– Копатели, – сказал он так, как будто это всё объясняло. – Думаю, что тут может быть несколько самодельных подъёмников. Особенно в дальних кольцах. Ты не слышала взрывы на прошлой неделе?

Он говорил так увлечённо, что задыхался. А глаза оставались почти неподвижными, глядящими куда-то сквозь Елену. Она нахмурилась. Она понятия не имела, о чём он говорил.

– Какие ещё взрывы, Котов? Что за копатели?

– Конечно, тебе было не слышно. – Он вдруг рассмеялся – тихо и как-то злобно. А потом резко перестал. Это было почти жутко. – До центральных колец не доходит. Но я слышал, тут не всегда такой грохот, – он махнул рукой на ангары, расстилающиеся под ограждением террасы. – Думаю, ягинцы где-то взорвали очередной подъёмник.

Котов сунул руки в карманы, и Елена отстранённо подметила, какая неряшливая и поношенная у него одежда.

Она с усилием заставила себя перевести взгляд с заплаток у него на локтях на его лицо.

– Откуда… мой брат мог узнать? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. – Про это.

Мирослав склонил голову к плечу и медленно протянул:

– Не знаю. Сам выяснил? Нашёл подъёмник?

Его скучающий вид вдруг почему-то вывел её из себя.

– Каким образом?! – взорвалась Елена. – Он никогда не пошёл бы в… никогда не пошёл бы на Восьмое кольцо! Ему не разрешалось… Он не мог! Это Трущобы…

Фактически – ещё не они. Но дед именно так их и называл. И отец. И Лисовы… словом, все, кого Солнцева знала.

– Ты не можешь знать этого наверняка. – Котов говорил совершенно спокойно, даже равнодушно.

И это каким-то необъяснимым образом разозлило её только больше.

– Нет, я знаю! – рявкнула она, угрожающе шагнув к Мирославу. – Я знаю его! Знала.

И с шипением втянула воздух сквозь зубы. Это было… больно. Но Котову было будто совершенно всё равно. Он не выглядел ни капли впечатлённым или сочувствующим, когда спросил:

– Уверена? – с неподдельным, по-детски непосредственным любопытством.

И от его неуместного тона Солнцева вздрогнула. И тупо уставилась на Котова.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, он был умный мальчик, – тем временем продолжал он. – Умные мальчики обычно способны на большее, чем от них ожидают. В том числе на большую глупость, чем ты можешь поверить.

– Ты… – Она не могла подобрать нужных слов, сама уже не понимая, что испытывает больше – гнев или опустошение.

Горечь. Солнцева прикрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. В конечном итоге, как бы странно Котов ни вёл себя, это не имело никакого значения.

– Ты… мог бы отвести меня? – медленно проговорила она. – Если увидишь схему?

– Хочешь найти подъёмник? – В его голосе были явно слышны веселье и энтузиазм. – Хочешь пойти туда?

– Да, – осторожно сказала она.

– Ладно, – он улыбнулся. Из-за тика получилось криво.

– И… – нахмурилась Солнцева. – И… всё?

– Да?

– И ты не будешь меня отговаривать?

– А я должен? – Котов выглядел позабавленным.

Он так сбивал её с толку…

– Ну, я не знаю… просто… – Елена с сомнением изучала его. – Это не то чтобы обычная ситуация. И просьба. Я прихожу и прошу проводить меня до возможного тайного подъемника…

– И что?

Солнцева вздохнула и, не выдержав, сказала прямо:

– Котов, это ведь незаконно.

– И что?

Она уставилась на него. Он молча и чуть хмурясь таращился в ответ этими своими лягушачьими глазами, прежде чем раздражённо сказать:

– Ты хочешь пойти. Так идём.

Летучие судно над их головами швартовалось в тоннеле доков с таким скрежетом, что у Солнцевой едва не лопнули барабанные перепонки.