Наши дни

Ваня Мицкевич сидел на шестом ряду амфитеатра как ни в чём не бывало. Бесконечно ерошил чёрные кудри, отчего те давно стали похожи на воронье гнездо, и смеялся над дурацкими шутками своих непутёвых соседей. Ларина увидела его, едва переступила порог лектория. И не раздумывая ни секунды, направилась прямо к нему. Без Альбины, так и до сих пор не вернувшейся в университет, пятый ряд казался совсем пустым. Да и, честно говоря, у Лены не было больше никакой причины продолжать там сидеть.

– Привет, – улыбнулась она одному из сидящих рядом с Мицкевичем второкурсников. – Ты не по-подвинешься, пожалуйста?

– Вообще-то это его место. – Ванин голос был таким непривычно прохладным, что Лена не удержалась от недоумённого взгляда, который Мицкевич проигнорировал, уставившись в свой телефон.

– Да ладно, порядок, – быстро отозвался его сосед, сдвигая в сторону книги. – Садись, – кивнул он Лариной. – Но при условии, что будешь подсказывать, если что!

Она согласно закивала, перешагивая скамью и опускаясь на его место. И бросила короткий взгляд на Мицкевича. Сегодня он выглядел иначе. Его волосы, как всегда, оставались в ужасном беспорядке, но вот одежда… Ларина прошлась взглядом по глухому коричневому жилету, накрахмаленным манжетам рубашки, чёрным запонкам – запонкам! – и красным полосам на тонкой белой шее, оставленным сгибами воротника.

О, она прекрасно знала, что это значит.

– Ты… – начала было Лена.

– Добрый день.

Лена едва не закатила глаза. Разумеется, Дилю нужно было явиться именно сейчас.

Ваня разочарованно отбросил телефон. Краем глаза Лена успела заметить, как экран сначала заглючил, а потом и совсем погас.

Абсолютная тишина, в которую погрузилась аудитория, ознаменовала начало пары. Мицкевич беззвучно стучал по столешнице подушечками пальцев, отстранённо глядя перед собой. Лена украдкой посматривала на него, но не лезла. Было очевидно, что Ваня не хотел с ней разговаривать. В последние дни Мицкевич умудрялся избегать её, хотя регулярно посещал университет. Его было не перехватить ни в коридорах, ни во дворе, где обычно Ване «так хорошо думалось».

Ларина перевела взгляд на преподавательскую кафедру. Доцент, облокотившись на стойку, принялся вещать о походах Вещего Олега. И хотя преподаватель выглядел совершенно обычно, Лариной вдруг показалось, что с ним что-то не так. Он словно был чем-то расстроен. А может, это была просто игра света у него на лице.

Лена снова посмотрела на Ваню. Мицкевич пялился в раскрытую тетрадь. За всё время, пока Диль говорил, он не записал ни строчки. Казалось, Ваня вообще пребывал где-то не здесь.

Лена взяла карандаш и быстро написала на полях собственных конспектов:

«Ты в порядке?»

Придвинув к приятелю тетрадь, она уставилась на доску, делая вид, будто слушает лекцию. Краем глаза она видела, как Ваня медленно повернул к ней голову. Потом взял ручку и, ненадолго замешкавшись, всё же аккуратно вывел под её строчкой:

«Да, супер. А ты?»

Он не смотрел на Лену, когда возвращал тетрадь. Сидел с расслабленной спиной, чуть нависнув над партой. Но Ларина не обманулась. Сам факт, что Мицкевич был на этой лекции, в университете вообще и который день подряд, выдавал его с головой.

– …«Вещим» он был, потому что «знающий», – говорил Диль. – Люди считали Олега провидцем, однако летописный источник говорит нам точно лишь о том, что Олег часто советовался с волхвами…

Лена проигнорировала вопрос Мицкевича, написав только:

«Ты больше не прогуливаешь».

Он пробежался по записке глазами и хмыкнул, откинув ручку. С пару секунд он сидел почти неподвижно. И лишь подушечка большого пальца медленно теребила угол страницы. Лена заёрзала на скамье, привлекая его внимание. И Мицкевич, бросив на неё хитрый взгляд, всё же наклонился вперёд и написал:

«Ага, одумался. Как там Альбина?»

Доцент сделал паузу. В аудитории разрастался шелест страниц. И Лена послушно потянулась к учебнику. Диль снова заговорил, когда убедился, что большинство нашли карту походов.

Лена скосила глаза на Ваню. Его рука лежала на обложке учебника, который он так и не удосужился раскрыть. Веки были умиротворённо смежены.

«О чём вы говорили с Дилем?» – написала ему Лена.

Мицкевич взял тетрадку, откидываясь на переднюю панель вышестоящей парты. Взъерошил волосы, наблюдая за тем, как Диль покрывает аккуратными буквами доску. А потом повернулся к Лене и, улыбнувшись так неискренне, что ей стало не по себе, вполголоса сказал:

– Не твоё дело, – и бросил ей обратно тетрадь.

Доцент оборвал речь и повернулся к амфитеатру. Лена подняла на него голову, привлечённая резким движением.

– Михеева, – обратился он к девчонке на первом ряду, и та вздрогнула. – Я не мешаю вам?

Он бросил мел в подставку под доской, отряхнул ладони и выпрямился. Девчонка на первом ряду стыдливо опустила голову, пробормотав: «Простите».

– К слову, как мы знаем, Вещий Олег умер действительно по вине своего коня, как ему и предсказывали волхвы, – медленно проговорил Диль, возвращаясь за лекционную кафедру. – Но, даже если верить легенде, это пророчество сработало как самосбывающееся. Олег ни разу не сел на своего коня после того, что ему сказали волхвы. Но велел кормить его и ухаживать за ним. Конь в конце концов умер от старости, и когда вернувшемуся из похода Олегу об этом сообщили, он отправился посмотреть лично. Зачем? Показать всем и себе, что либо волхвы ошибались, либо он сумел обмануть смерть. Вот только все мы знаем, что ошибся он сам. Да, Свиридов? Хотите закончить легенду за меня?

Лена оторвала взгляд от доцента и снова посмотрела на Ваню. Тот сидел расслабленно и неподвижно: пальцы сцеплены в замок, взгляд прикован к преподавателю. Она осторожно придвинула к нему тетрадь, не оставляя попыток его разговорить:

«Ты теперь один из них?» – прямо спросила она.

– …и из черепа коня выползла ядовитая змея и ужалила Олега, – с жаром говорил Свиридов, – отчего он и умер. Так что…

«Послушай про Вещего Олега, интересная тема». – Мицкевич вернул ей тетрадь.

Лена поджала губы, бросив на него раздражённый взгляд.

– Сложно о-ответить? – пробубнила она.

По нижним рядам пробежал шепоток и затем – тихий смех. Диль повернулся на шум, снисходительно улыбаясь.

«Почему ты передумал?» – настрочила Лена под строчкой Мицкевича.

– А что вы думаете о предсказаниях? – Кокетливый девичий голос, донёсшийся с третьего ряда, заставил Ларину на миг оторваться от переписки. – Они существуют по-вашему? Работают?

Амфитеатр возбуждённо загудел, впрочем, основную массу студентов вопрос скорее возмутил, чем заинтересовал.

– Ну, они определённо сбываются, – мягко ответил Диль. – У тех, кто в них верит.

Тетрадка с тихим шелестом скользнула по столешнице, пока не врезалась в Ленину руку.

«Я не передумал». – Мицкевич сегодня был немногословен.

Лена возмущённо уставилась на него.

– Взять вещие сны, – быстро проговорил доцент. – Это не так уж невозможно. Уверен, почти у всех здесь был хотя бы один, который сбылся. Это связано с интуицией. И ещё – интерпретацией.

«Правда? Ты болтаешь с Дилем на переменах, остаёшься после занятий и… что это на тебе? Дедовский жилет?» – От раздражения у Лены подрагивали пальцы, когда она отправляла тетрадь ехать по столешнице.

– Интуиция – это не мистика, – продолжал Диль. – Сверхбыстрая обработка информации, которую вы даже не успели осознать. У кого-то с этим лучше, у кого-то хуже. Но вы замечаете мелкие детали, слышите интонации, считываете настроение, жесты, запахи – и мозг делает вывод задолго до того, как вы сами успеваете его сформулировать. И осознать. Часто это происходит через так называемые вещие сны. А на самом деле вы просто внимательнее, чем себе кажетесь.

Мицкевич писал ответ под одобрительные шепотки второкурсников. Ларина слушала Диля вполуха, больше увлечённая их с Ваней перепиской. В другой ситуации она бы с удовольствием подразнила доцента. Потому что ход его мыслей ужасно её забавлял.

– Или взять интерпретацию. Если вы верите во что-то – вы можете начать замечать какие-то знамения или интерпретировать собственные сны определённым образом. Мозг сам подгонит детали под ожидание. И в итоге получится почти что пророчество.

Ваня наконец закончил свой ответ: «Ты такая молодец, Ларина. Такая наблюдательная. Вау. Моё почтение».

Лена теребила бровь, пока пробегала глазами по его неровному почерку. Строчкой ниже значилось: «Не лезь в это, Лена. Я не изменил своего мнения. Они – грёбаная секта. Не пиши ничего больше. Я не буду отвечать».

– А вы когда-нибудь видели… – Второкурсница на третьем ряду никак не унималась. – Вещий сон или… что-то, что посчитали знаком? Что-то, что повлияло на вашу жизнь?

Ларина перечитывала последние слова Вани снова и снова, чувствуя, как в груди зарождается смех. Он пытался её защитить. Это было странно и мило. Но бессмысленно.

– Хм, дайте подумать. – Диль помолчал пару секунд, а затем в голосе его зазвучала улыбка. – Да, пожалуй. В детстве. Как-то мне приснился сон – что я в своей комнате, и вокруг всё обычное, всё на месте, до мельчайших деталей. Знаете, так бывает, когда кажется, что всё происходит наяву. Я встал с кровати и подошёл к зеркалу, а в отражении – жуткая фигура, моего роста, в странной белой одежде. И без лица. Совсем. Как шляпная болванка, только с провалами вместо глаз, носа и рта. Сложно описать это зрелище. Я закричал, и отражение тоже закричало.

Ларина медленно подняла голову, краем глаза замечая, как замерцали лампы вокруг. Доцент хмыкнул и сказал:

– Я проснулся с воплями на полу рядом с зеркалом. Оказалось, ходил во сне, что для детей не такая уж редкость.

Руки покрылись гусиной кожей. Леня зябко поёжилась, глядя сверху вниз на застывшего у доски преподавателя. Он хитро улыбался, посматривая то на один ряд, то на другой.

– И… что это всё в итоге означало?

Лекторий пошёл чёрными пятнами перед глазами. Ларина быстро отвинтила крышку и опрокинула в себя разом чуть ли не половину содержимого термокружки. Голос Диля, громогласный, заполнявший колодец-аудиторию будто поднимающаяся со дна вода, отдавался звоном в ушах:

– Что мне пора забыть дорогу к стеллажу с детскими ужастиками. И поискать себе увлечение получше. – Он навис над лекторской стойкой, окидывая амфитеатр хитрым взглядом. – В итоге я открыл для себя исторические романы. Потом учебники. Как вы понимаете, они настолько меня захватили, – он помолчал, позволив стихнуть взбудораженным шепоткам, – что в зеркале я теперь вижу преподавателя истории. А безликая тварь больше никогда там, конечно, не появлялась.

Повисшая тишина казалось до комичного зловещей. Но Лариной было не до смеха. Она всё ещё чувствовала горечь настоя на языке, бездумно пялясь на точку на доске над головой доцента.

Диль улыбнулся, разведя руки в стороны:

– Но вернёмся к роли Олега, мы… – Он вдруг осёкся.

Вибрация, раздавшаяся из его дипломата на стуле, была бы не так заметна, если бы не благоговейное оцепенение студентов. Без шелеста страниц и скрежета ручек – на лекциях не приветствовалось использование компьютеров – тишина казалась абсолютной.

– Прошу прощения. – Диль потянулся за телефоном. Тот продолжал настойчиво жужжать.

Лена отстранённо наблюдала, как доцент задумчиво изучает экран пару мгновений, а затем отвечает на звонок. На её памяти это был первый раз, когда ему кто-то звонил во время занятий. И очередное отличие Диля от прочих преподавателей заключалось в том, что в аудитории ничего не изменилось, даже когда он отвернулся к доске. Никто не спешил шептаться или суетиться. Все оставались безмолвными и спокойными, терпеливо выжидая, когда лекция возобновится.

Сон, о котором Диль рассказал, оставил после себя ощущение сквозной дыры в груди. Она была такой давящей, что Лене было сложно дышать.

– Ты в порядке? – Тихий Ванин шёпот вывел её из оцепенения.

Она машинально отняла руку от лица и заметила несколько вырванных из брови волосков, зажатых большим и указательным пальцами.

– Да, – выдохнула она, опустив ладони на стол. – Да.

Мицкевич с сомнением изучал её лицо, но в итоге просто кивнул. Это его внезапное внимание окончательно привело в чувство, и Ларина, спохватившись, открыла было рот, чтобы снова спросить о «Кентавристах», но тут Диль снова подал голос:

– Друзья мои. – Он на мгновение замолчал, окидывая амфитеатр странным, каким-то незнакомым Лариной взглядом.

В приоткрытое окно просочился далёкий грохот колёс. Лекторий выходил на Миусский сквер, в двух кварталах от которого пролегали трамвайные пути. Порой, если вовремя посмотреть, можно было заметить, как мелькают в просвете между домами красно-белые железные бока вагонов. В университете ходило поверье, что если успеешь увидеть – это к удаче. Сейчас к окнам никто не повернулся.

– Я вынужден кое-что вам сообщить, – тон доцента было сложно идентифицировать.

Он не был каким-то зловещим или печальным, но по аудитории всё равно растекалось оцепенение. И совершенно каждый понял, что случилось что-то очень плохое, ещё до того, как Диль сказал:

– Альбина Сафаева. – Он расправил плечи и положил руку на кафедру. – Сегодня ночью скончалась в больнице.

Лена на мгновение перестала ощущать твёрдость скамьи под собой.

– К сожалению, у неё обнаружили быстро прогрессирующий аутоиммунный энцефалит, – доцент продолжал говорить в гробовой тишине. – Врачи не смогли помочь.

Кто-то за Леной шумно втянул воздух сквозь зубы, и этот звук показался неожиданно громким. Диль замолчал, а студенты продолжали сидеть безмолвно и неподвижно, как оглушённые. Тяжесть слов доцента висела в воздухе, словно пыльная взвесь. Казалось, даже свет ламп потускнел.

А потом – тихо, на самой границе слышимости – проклюнулись первые шорохи. Кто-то прошептал «что?», кто-то «О боже», второкурсники поворачивались друг к другу, искали глазами взгляды приятелей – все они выглядели ужасно напуганными и шокированными. Шёпот множился быстро, разрастался, пока не захватил всю аудиторию. Амфитеатр наполнился гулом и суетой. И единственными, кто всё ещё оставался неподвижен, были Лена и… Алексей Диль.

Он стоял, одной рукой держась за бортик стойки, как пластиковый манекен на витрине – невозмутимый, правильный, неестественно тихий. И только моргал время от времени – редко и медленно, словно рептилия. На лице – тень скорби и неверие. Сочетание эмоций настолько выверенное и уместное, что казалось искусственным. В него можно бы было поверить, если не приглядываться сильно. Вот только Диля всегда выдавали глаза. Холодные и пустые – два тёмных тоннеля, уходящие в непроглядную бездну – казалось, за ними нет ничего. Казалось, вся голова доцента керамическая и совершенно полая внутри.

Лена медленно тянула травяной сбор из термокружки. Мицкевич нервно барабанил пальцами по столешнице рядом с её рукой. До конца занятия они не обменялись больше ни словом.

Остаток занятия прошёл в хрупкой тишине. Диль велел им читать учебник – чего никогда прежде не делал. А сам уткнулся в телефон. От скопившегося напряжения воздух, казалось, загустел. И когда часы над доской показали полдень, подводя конец занятию, а Диль отменил домашнее задание, пространство лектория взорвалось истеричной полифонией.

Ларина смахнула в портфель учебники, щурясь от резкой боли, которой в голове отдавался оглушительный галдёж. Второкурсники будто сошли с ума. Свет ламп, сделавшийся ослепительным, резал глаза, и она сбегала по ступеням почти на ощупь. И едва не упала, когда кто-то резко схватил за предплечье. Она обернулась. От этого необдуманного движения амфитеатр закачался перед глазами, ступени накренились, и Ларина осела бы на пол, если бы Мицкевич так крепко не сжимал её руку.

– Лена, – позвал он её, пытаясь заглянуть в лицо.

В этом не было смысла. Сейчас она совершенно не могла ни на чём сфокусировать взгляд.

– Лена, – он неприлично щёлкнул пальцами у неё перед носом, заставив отпрянуть. – Ты тут?

И её посетила внезапная мысль о том, что она не прочь сделать то же самое. Одно маленькое движение – и Мицкевич приложится головой об стену.

– О-отпусти, – прошипела она, жмурясь от мигрени, усиливающейся с каждой секундой.

Он ослабил хватку, но полностью руку не убрал.

– Послушай, Ларина, это очень важно, – тихо сказал он.

Ваня легонько подтолкнул её в проход третьего ряда, освобождая дорогу однокурсникам, начинающим толпиться позади них.

– Послушай и постарайся понять. – Он чуть наклонился, и их лица оказались на одном уровне.

У Лариной начало свербеть в носу. В груди будто тлели угли.

– Пожалуйста, держись подальше. – Мицкевич бросил взгляд поверх её головы. – И от него, – он снова попытался заглянуть Лене в глаза, – и от меня.

Она только отрывисто кивнула, снова пытаясь вывернуться из его пальцев. Ей было совершенно плевать на то, что он вообще говорит. Ваня посмотрел на неё с сомнением, но отцепился. И Лена сорвалась с места, больше всего на свете сейчас мечтая о том, как бы убраться отсюда подальше.