Год назад

Банные залы с мраморными столами и глубокой купелью были последним местом, где бы она хотела сейчас оказаться. Здесь пахло травами, а терпкая сладость, которую источали корзины с ягодами, кружила голову. Всё это должно было помочь ей, заставить забыться. И раньше Елена могла только мечтать о том, чтобы обрести свой женский круг. Перестать быть одиночкой, стать частью чего-то большого, особенного. Как сама Крипта.

Но теперь это почти не имело значения.

– Возьми, – Лада снова протянула ей ковш.

Сестрицыны руки дрожали то ли от тяжести, то ли от чего-то ещё, и вода выплёскивалась через края, падала на пол и обжигала их босые ступни. Елена молча приняла ковш, обняла его руками, прижимая к налипшей на живот нижней сорочке. Но не собиралась ничего делать.

– Позволь нам. – Лада склонилась так низко, что её дыхание опалило щёки. – Просто позволь. Тебе пора его отпустить.

Сестрица выпрямилась, ожидая, когда её совета наконец послушаются. Но Елена продолжала неподвижно сидеть на прогретом камне скамьи. И Ладе пришлось отойти. Снова.

Елена была слишком упряма в своей скорби. Разве она не имела на это право?

Свечи, расставленные по всему полу и нишам в стенах, озаряли купельный зал мягким сиянием. Мерное журчание воды из кранов, тихое шипение углей, негромкие разговоры криптчанок – всё это успокаивало. Но Елена не искала успокоения. И хотя внешне оставалась безмятежной, если не безразличной, то внутри… её пожирала боль. Впрочем, уже слишком давно, чтобы к ней не привыкнуть.

Лада – ещё недавно Солнцева, а теперь Лисова – присоединилась к остальным у купели. Елена почти не помнила торжество свадьбы. Она там ничего не ела и не пила. Сидела на скамье и не видела перед собой ничего. Кроме маски своего младшего брата.

Елена безучастно скользила взглядом по залу. Смотрела, как Ляля Котова, чьи уродливые чёрные рисунки перетекали с лица и на шею и на плечи, расчёсывает волосы Ратмиры Быковой; как Алина Солнцева – Еленина двоюродная сестра-погодка – молча перебирает ягоды, раскладывая их по цветам на расстеленных полотенцах; как Малина Лисова всё время крутится рядом с Ладой. Оно и понятно, ещё одна родственница проклятого Ирии. Они все теперь считали Ладу частью своей семьи. Как и весь город. И Елена их почти ненавидела. Потому что вместе с братом её как будто лишили и сестры.

Они о чём-то тихо переговаривались – этот их женский круг. «Он и твой тоже», – механически поправила себя Елена, неотрывно следя за каждой из них. Чаровницы – молодые и все такие смазливые, разве что кроме Котовой, – тихо гудели, то и дело поглядывая на свою самую нелюдимую «сестричку». И о теме их разговора можно было легко догадаться, даже не вслушиваясь. Так что Елена лишь упрямо смотрела в ответ, усилием воли не позволяя себе различить ни слова из того, что они говорят. Мелодичная капель кранов, только шипение углей, только монотонный гул чужих голосов – для неё существовало лишь это.

– Тебе нужно уже сделать это, малая! – Котова вдруг крикнула это через весь зал.

Она определённо испортила ауру безмятежности и осторожности, покрывающую всё вокруг. Елена заметила, как скривились губы у Малины, когда та быстро обернулась к Котовой. Заметила, как старшая сестра недобро вскинула голову. Для Елены не было тайной, почему лавочница вообще оказалась в этом женском круге, среди тех, с кем Ляля бы не посмела и заговорить за стенами бани. Клятва. Заячья лапа. Что ещё в своё время успела стребовать ушлая Котова с Лады Солнцевой? Елена не была уверена, что хочет знать.

– Хватит тянуть идропость за яйца, Елена. – Лавочница швырнула гребень в пустой таз, и тот загудел от удара. – Лада уже выела всем мозги. Чайной ложкой.

Елена не смогла удержаться – уголки губ дёрнулись в намёке на улыбку. Ляля откинула за спину жёсткие чёрные волосы, от влаги свернувшиеся в мелкие кольца, и направилась прямо к ней.

«И вот мы снова здесь…»

Елена молча наблюдала за её приближением, задрав голову. Тайной не было и другое – несмотря на то что женские круги строились на добровольной основе, никто здесь не был в восторге от членства Котовой. Пожалуй, кроме самой Елены. Без Ляли всё было бы слишком унылым.

– Давай, – Котова подошла вплотную. – Поднимайся, и покончим с этим.

Елена смешливо прищурилась, глядя на неё снизу вверх. На её банный румянец, расползшийся под линиями татуировки. Он делал весь её образ куда менее пугающим. Скорее немного милым?

– Это противоречит правилам круга, малая. – Ляля хищно улыбнулась. – Но я могу и заставить. Смекаешь, насколько мне всё это уже осточертело?

– Котова! – Гневный окрик Лады эхом отразился от стен.

Елена не смогла сдержать грустной улыбки. Сестра всегда-всегда защищала её. Несмотря ни на что. Но…

Безликой Солнцевой нужна была защита, а вот Елене… Елене уже нет.

– Так заставь, – наконец сказала она, заглянув лавочнице прямо в глаза.

Ляля хмыкнула. Её лицо изменилось, правда, едва уловимо. Но Елена подумала, что это его новое выражение слишком уж сильно похоже на одобрительное.

«Как мило».

– Поверь, тебе этого не хотелось бы, – сообщила Котова, протягивая руку. – Да и мне, честно, тоже. Давай, делай, что говорят.

– Могу обменяться, – отозвалась Елена с напускным весельем, совершенно проигнорировав её жест. – «Сделать, что говорят», если зеберёшь свою чёртову клятву.

Котова быстро обернулась. А когда её карие глаза снова уставились на Елену, на исполосованном чернилами лице не осталось ничего, кроме злости.

– Могу забрать твой чёртов язык, если попробуешь заорать об этом ещё хоть раз, – без тени улыбки сказала Ляля.

И Елена знала: она не шутила.

– Прости. – Она подняла руки, прекрасно понимая, что на самом деле не выглядит хоть каплю раскаивающейся. – Я не могла не попробовать.

Ляля без лишних прелюдий схватила её за предплечье и рывком подняла со скамьи.

– Ты мне нравишься, малая, – тихо сказала она. – Нравишься, в том числе потому, что хоть немного поживее этих, – лавочница быстро скосила глаза на их притихший женский круг, прежде чем снова уставиться на Елену. – Но я советую поскорее избавиться от этой умилительной юношеской слепоты. Иначе Крипта ослепит тебя по-настоящему.

– Не понимаю, о чём ты, – Елена растянула губы в улыбке.

– Притворяйся получше, – Ляля цокнула. – Все понимают, что с тобой происходит. Ты обозлилась, ты всех ненавидишь. Но это путь в никуда.

– Я не понимаю, о чём ты, – раздражённо повторила Солнцева.

– Мы – твой круг, малая. – Ляля стиснула её руку так, что явно останутся синяки. – И ни одно из твоих возмутительных и откровенно опасных комментариев никогда не покинет его. Но думай, пожалуйста, что говоришь. И как себя ведёшь.

– Я не понимаю, о…

– Да хватит! – Ляля выдернула ковш из рук Елены и вдруг плеснула ей водой прямо в лицо.

Солнцева едва не вскрикнула, отшатываясь и врезаясь ногами в низкий бортик скамьи.

– Какого чёрта?! – прошипела она, смаргивая воду.

– Котова!

– Не подходи, Лада! – бросила лавочница через плечо, не отводя взгляда от Елены. Карие глаза, кажется, могли прожечь сквозную дыру у той во лбу. – Я не буду повторять дважды, малая. Делай, что тебе говорят. И научись держать язык за зубами. Не понимаешь, о чём я? Действительно? Хватит язвить и хохмить. Хватит поливать дерьмом Крипту и воротить нос от нашей помощи.

Елена молча таращилась на неё, не в силах вставить ни слова. Лицо Котовой горело, глаза блестели почти лихорадочно в мягком сиянии свечей. Её голос становился всё громче и громче. И вот уже белоснежные, мраморные стены купели отражали их, эхом разносили по всему залу.

– Твои дорогущие семейные побрякушки не спасут от Жандармерии, если им вздумается залезть тебе в голову, – цедила Котова. – Женские круги для них – традиция, не стоящая внимания. Архаизм. Пока что. Почему бы не позволить нам собираться в бане да творить свои никчёмные ритуалы, раз так было всегда, верно? Но, поверь, стоит им хоть немного, хоть случайно покопаться у тебя в голове – и худо будет всем. Они обвинят нас в сговоре, в измене! Так что бери этот чёртов ковш, смывай с себя свою утрату и попробуй только ещё хотя бы раз заикнуться о том, о чем ты так любишь здесь говорить…

– Ляля, – слабо позвала её Лада.

– Помолчи, – грубо одёрнула её лавочница. – Кто-то должен уже вправить ей мозги.

Котова смотрела Елене прямо в глаза, так пристально, будто могла разглядеть её душу. И Солнцева лишь молча сжимала кулаки, глядя в ответ. Чувствуя, как с каждым новым словом, каждым новым вдохом Ляли внутри самой Елены только больше разрастается ярость. Бурлит, опаляет жилы и голову, пытаясь прорваться наружу. Будто лавина.

– Ты услышала меня, малая?

Елена прикрыла на секунду глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах.

– Елена? – Котова не отступала.

И Солнцева снова встретилась с её холодным взглядом.

– А если бы это был Мирослав? – едва слышно выдавила она, изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу ярость. – Если бы это был твой младший брат, Ляля?

Котова отпрянула. Её лицо исказилось в такой странной гримасе, что на миг Ляля перестала походить сама на себя. В банном зале повисла тишина. И только медные краны капали до нелепого громко.

Кап-кап. Кап. Кап-кап.

Это было неправильно – так говорить. Мирославу Котову тоже досталось. Дёрганый, хромающий мальчишка стал посмешищем. И Ляля оберегала его как могла. Но всё же ничего не могла с этим поделать. Вот только Мирослав был хотя бы жив.

– Но это не её брат, Елена, – вдруг подала голос Лисова. Проклятая Малина! – А твой. И нам очень жаль. Правда жаль. Ты имеешь право на скорбь. На злость. Но…

Елена нехотя перевела на неё взгляд, чувствуя новый прилив злобного отчаяния. Одного вида веснушчатого бледного лисовского лица, её мерзких жидких тёмно-рыжих волос было достаточно, чтобы захотеть ей как следует врезать. Лисовой было жаль? Какая нелепая ложь! Малине было плевать, как и всему её проклятому семейству.

– Она права, – сказала Быкова.

И Елена едва не закатила глаза.

– И Ляля права. – Ратмира расправила плечи. – Твоё время вышло. Твоё поведение слишком приметно, не говоря о том, что просто опасно. Для всех остальных. Но и для тебя.

– Они правы, – поддакнула Алина, впервые за вечер отрываясь от своих чёртовых ягод.

Елена стиснула зубы. Самым паршивым в происходящем было то, что все они были правы. Но всё же они не понимали.

Солнцев-младший – они же его предали. Родители, Лисовы, весь город. И Лада. Она тоже его предала. И теперь женский круг – опора, поддержка – вынуждал Елену поступить точно так же. Отпустить, заткнуться и предать. Потому что так было правильно, потому что она подставит всех остальных, если не сделает этого.

– Ладно, – сказала она, сжимая рукоять ковша. – Хорошо.

По залу покатился едва слышный вздох облегчения. И Елена всё же закатила глаза. Но, поймав предостерегающий взгляд Котовой, нехотя придала лицу нейтральное выражение. В конце концов, в одном Елена была с ней согласна – стоит научиться сдержанности. Она больше не могла позволить себе детские выходки.

Елена переступила бортики глубокой купели. Кожа покрылась мурашками, стоило ногам погрузиться в остывшую воду. Она, доходящая Елене почти до пояса, надула подол нижней сорочки, будто колдовской ветер – парус летучего корабля.

Лада, Ратмира, Ляля, проклятая Лисова и кузина-Алина, взявшись за руки, обступили купель хороводом. Они стояли на широком каменном бортике, и Елена старалась не смотреть на их распаренные, сморщенные от влаги ступни. Её «названые сёстры», её женский круг, затянули тихую песню, и Елена послушно занесла опустошённый наполовину ковш над головой.

– Пусть скорбь покинет тебя, – пели они. – Пусть. Пусть.

Рука с ковшом дрогнула, но Елена заставила себя наклонить его. Первые тёплые капли упали на макушку.

– Пусть ты простишь себя.

– Пусть.

– Пусть.

«Я никогда себя не прощу», – подумала она, и вода сплошным потоком обрушилась на голову.

– Пусть мальчик отпустит тебя.

– Пусть.

– Пусть.

Мальчик. Они больше не произносили его имени.

Елена зажмурилась, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. Вода быстро смыла их со щёк и ресниц.

* * *

Утрата – это… сложно. Эта мысль крутилась у Елены в голове постоянно. Когда она выбиралась за покупками с матерью и служанкой. Когда летала на воздушных судах. Когда молча поглощала еду на семейных ужинах. Когда сидела в комнате, бездумно пялясь в стену – всё ещё белую.

Когда Лада вернулась со своего Наречения, в первую же неделю её комната превратилась в охристо-зелёное буйство. С кучей растений, плетёных подвесных корзин, картин – самодельных и покупных – и расшитым разноцветными бусинами балдахином. Словом, обрела наконец облик, как и хозяйка. Спальня Елены не изменилась никак. В этом уже не было никакого смысла.

У Солнцева-младшего не было погребального ритуала. Он не покоился в общем кургане, с прахом предков. По нему не пылал костёр, забирая его назад в лоно подземного города. Солнцев-младший – её умный, талантливый, храбрый и весёлый маленький брат… теперь был пустотой. Ничем.

И с этим почему-то все поголовно смирились.

– Опять в чёрном, – недовольно констатировал дед, стоило Елене появиться в столовой. – Заканчивай с этим.

Она выпрямилась. На лице не дрогнул ни один мускул, когда взгляд переместился на дедово лицо. Ей бы хотелось многое ему высказать, желание томилось в ней уже так давно… Но вместо этого Елена лишь покорно склонила голову, мягко улыбнувшись:

– Во славу предкам, – сказала она.

– Да хранит нас их сила, – его голос звучал недовольно. – В следующий раз отправишься переодеваться. И в город ты ходить так не будешь.

Елена снова позволила себе не обратить на это внимание, лишь мягко двинулась к своему месту за столом.

Её сарафан был чёрным, сорочка под ним – тоже. И хотя от отступницы их Верхнего города ей достались прелестные рыжевато-русые волосы – их было почти не заметно. Елена прятала их под тёмным тюлем, поверх которого уже какой месяц подряд носила траурный кокошник.

Елена опустилась за стол. Её волшба, которая с каждым днём подчинялась всё лучше, переместила с подноса на тарелку рыбные расстегаи. Это теперь было так просто – всего одно крохотное движение ладони. Впрочем, успехов Елены, как и смерти её младшего брата, все упорно старались не замечать.

Дед смотрел в газету, отец – в тарелку. А Елена – на них. Так долго, что начало жечь глаза. Но оба остались безразличны и неподвижны. Как и многие-многие разы раньше. Ни одной похвалы, ни одного одобрительного взгляда. Никогда.

«Разумеется», – горько подумала она.

Солнцева уставилась на свой расстегай, пытаясь подавить эту неуместную и неудобную вспышку бессильной злости. В последнее время они случались всё чаще. Ляля была права: ей стоит научиться лучше себя контролировать. Иначе ничем хорошим это не закончится.

Стакан перед ней, до краёв заполненный водой, задрожал, роняя на белую скатерть крупные капли.

Мать, сидевшая по правую руку, вдруг невесомо сжала под столом пальцы Елены. Так, как всегда делала Лада. Раньше. Это действие стало такой неожиданностью, что Елена сперва не могла до конца в него поверить. Она скосила глаза и поймала печальный, но ласковый взгляд Веселины. Мать была с головы до ног облачена в белый и золотой. За столом никто не носил траур. Никто!

Елена глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Стакан перестал дрожать, и она не смогла удержаться от того, чтобы взглянуть на деда, в надежде, что тот ничего не заметил.

Светозар Солнцев смотрел на Елену поверх газеты тем самым взглядом, каким встретил её дома после Наречения. Холодным и острым, порождающим в голове всего одну мысль: лучше бы это ей было сгореть на Поверхности.

Елена отвела глаза. Расстегай на тарелке казался ещё менее привлекательным, чем когда-либо.

– Ирия Лисов выиграл суд против Котовых. – Дед сложил газету и бросил в центр стола, а Елена чуть не подпрыгнула от резкости этого движения. – Не то чтобы это неожиданность.

На первой полосе был графичный набросок мерзавца-Лисова, выходящего из дверей Верховного суда. На его чёрно-белом лице играла улыбка. Елена стиснула зубы, откидываясь на спинку стула. Аппетит пропал окончательно.

Ирия Лисов обвинил «Артефакторию» в продаже подделок, едва вышел из Переходной башни. Елена сомневалась, что до этого он когда-либо посещал Лялину лавку. Мелкий ублюдок!

Суд состоялся вчера, если верить статье. Но во время женского круга Ляля ни словом не обмолвилась об его итогах.

– Их изгнали? – лениво поинтересовался отец, так, будто спрашивал о изменениях в расписании «Руслы».

– Нет, очевидно. – Дед поджал губы. – Заставят выплатить десять тысяч зорцев, хотя, как по мне, Котовых давно пора было выкинуть за Девятое кольцо.

– Едва ли они в чём-то виновны, – слова, едва слышные, вырвались у Елены против воли. Ну, почти.

Мать, сидевшая рядом, дёрнулась так сильно, что её стул скрипнул. А затем в столовой повисла тяжёлая тишина.

Губы Елены дрогнули, готовые вот-вот разъехаться в улыбке. Это было так опрометчиво – вмешиваться в мужские разговоры, перечить главе семьи. Она никогда прежде себе не позволяла ничего подобного. Но сейчас… сейчас Елене впервые было наплевать…

Она отстранённо уставилась перед собой, когда дедов голос рассёк безмолвие, словно удар хлыста:

– Что? – переспросил он таким тоном, что захотелось сжаться.

Но Елена заставила себя расправить плечи. И, наконец, перевела взгляд с газетного наброска на главу семьи.

– Очевидно, это просто очередная глупая, мелочная месть, – твёрдо сказала она, хотя руки задрожали так сильно, что пришлось снова спрятать их под столом. И всё же страх не заставил её удержаться от того, чтобы вернуть деду его же слова. – Не то чтобы это неожиданность.

– Вон! – рявкнул отец.

Елена не шелохнулась, даже на него не посмотрела. Нет! Она сверлила взглядом бесстрастное лицо Светозара Солнцева. И из последних сил старалась пересилить дрожь, мелкими волнами прошивающую уже всё тело.

Ей было страшно. До ужаса страшно, но вместе с тем… тугой узел из тяжёлых и болезненных эмоций, до того стискивающий грудную клетку, впервые начал ослабевать. Будто растворяться.

Она почувствовала холодные материнские пальцы у себя на запястье. Они так сильно дрожали, Веселина пыталась её образумить. Но это только больше распаляло. Её мать боялась, Елена – тоже. Очень. И ей…

Ей это так надоело.

– Лисов мстит Мирославу, – выплюнула Елена, глядя прямо в дедовы глаза. – А судей просто подку…

Она не успела договорить. Она не успела ничего сделать, совсем. Грудь будто пронзило копьём. Всего какая-то доля мгновения… Елена отлетела назад вместе со стулом. Спинка с грохотом врезалась в стену у стеклянных дверей. На голову посыпалась штукатурка. Из горла вырвался сиплый свист.

– Не смей! – Голос Светозара Солнцева, донёсшийся будто сквозь толщу воды, был ненормально, кошмарно спокоен.

Елена согнулась пополам. Она вся тряслась, воздух никак не хотел проталкиваться в лёгкие. Грудная клетка пульсировала болью так нестерпимо, что слёзы пеленой заволокли глаза. Елена делала хриплые вдохи, но ничего не происходило. Только солёный привкус проступал на языке.

– Вон!

Столовая, освещённая сотнями неестественно ярких свечей, светлая до рези в глазах, качалась из стороны в сторону. Или это кружилась голова? Единственный гобелен на противоположной стене казался огромным контрастным пятном, невозможно пёстрым. А на нём из морской пены выходила царевна-лебедь: полуженщина-полуптица, такая прекрасная… Елена таращилась на её спокойное лицо и задыхалась от кашля. Она не могла дышать… лёгкие горели, почти так же, как там, в Верхнем городе. На Поверхности.

– Пошла вон!

Во рту было солоно и мерзко. Елена сползла со стула. Но добраться до коридора бы не смогла при всём желании. Горло разрывалось от кашля и хрипов. На миг всё перед глазами померкло.

– Артемий…

– Помолчи, Веселина!

Когда мелкие светлые доски пола снова обрели очертания, Елена обнаружила, что стоит на четвереньках. Руки были усеяны мелкими красными точками, мокрыми и блестящими. Они казались почти чёрными на белоснежной коже. Будто звёздное небо, разукрашенное наоборот.

«Кровь…»

– Пошла вон!

Кровь – вместе с воздухом из её рта вылетали мелкие багряные капли.

– Убирайся отсюда!

Елена не обратила на отца внимание, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ей было обидно и больно, но… она чувствовала и кое-что ещё. Солнцеву сильно трясло. По-настоящему колотило, и рёбра сдавливало с каждым вдохом. Но не от страха и не от дедова удара. Где-то там, в глубине клокотал смех. Елена сперва подумала, что это ей просто кажется. Но с каждым мгновением ощущала всё лучше, всё ярче – веселье, почти эйфорию, огнём разбегающуюся по венам.

Она сдавленно всхипнула. Но лишь потому, что из последних сил старалась задушить хохот. Нет-нет, ей нельзя было смеяться. Только не сейчас.

Но так нестерпимо хотелось.

Чьи-то руки – мягкие, но такие холодные, что ледяное прикосновение чувствовалось даже сквозь сорочку – обняли за плечи.

«Мама», – промелькнуло на самой кромке сознания.

Это могла быть только она. С её помощью Елена кое-как поднялась на ноги.

– Осторожно. – От её тёплого дыхания затрепетал платок, ниспадающий на шею.

Больше никто ничего не сказал. Столовая погрузилась в такую тишину, что было слышно, как на улице стрекочут подъёмники, как дребезжат капсулы в трубах пневмопочты. Собственное дыхание, всё ещё сиплое и надсадное, казалось Елене непозволительно громким. И она всецело сосредоточилась на нём, только на нём.

Только бы не расхохотаться.

Мать спешно вывела её в коридор. Они шли тоже молча. Медленно удалялись в полумрак анфилады, подальше от ярких белых красок, расшитого мифическим криптским сюжетом гобелена, отца и деда. Никто из них не решался оборачиваться. Столовая медленно, но верно оставалась позади. Обеденный зал. «Сердце дома» – как любила повторять Дара.

Елена шла, опёршись на материнский локоть, и смотрела перед собой невидящим взглядом. С каким-то полоумным весельем размышляла о том, что никакое это было не «сердце дома», а скорее желудок. Стоило ступить туда, и обеденный зал начинал тебя переваривать. Медленно. Напряжённым молчанием за столом, взглядами деда и отца, материнским стыдливым бездействием.

– Пожалуйста, никогда так больше не делай. – Мать осмелилась заговорить, лишь когда обе они очутились на втором этаже.

Елена ничего не ответила. Она разглядывала коридор, причудливые обои на стенах с таким неподдельным энтузиазмом, словно видела всё это впервые. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. Всё вокруг, весь мир сейчас почему-то ощущался совсем по-другому.

– Ты слышишь, милая? – Её легонько потрясли за плечо. – Елена?

Эйфория схлынула так же быстро, как появилось. Длинный узкий коридор с его буйством цветов потускнел так резко, что Елену замутило.

Она быстро повернула голову. И встретилась с блёклыми, подёрнутыми влагой глазами Веселины. Мать плакала?

– Почему? – вместо слов сочувствия просипела Елена и снова закашлялась на пару мгновений. – Я сказала правду.

Мать вся словно посерела. И всё равно ответила:

– Ты знаешь почему. Так нельзя говорить. И думать так тоже нельзя.

– Почему?

– Просто нельзя.

– Как нельзя носить траур? – Голос Елены прозвучал куда резче, чем той бы хотелось. – Как нельзя искать Солнцева-младшего?

– Предки, потише! – шикнула на неё мать, увлекая в глубь коридора. Подальше от лестницы.

– Как нельзя даже о нём говорить? – Гнев снова закипал внутри, сдерживаемый лишь тупой болью в груди. – Нельзя произносить его имя?

– Елена, пожалуйста! – Мать толкнула её в приоткрытую дверь собственной спальни.

Елена редко бывала здесь раньше. Родительские опочивальни – не место для детей.

– Почему?

– Елена…

– Почему, мама?!

Веселина захлопнула за ними дверь. Её обычно безэмоциональное лицо вдруг сделалась ужасно злым. Так внезапно, что Елена отшатнулась.

– Потому что он нарушил закон. – Материнский голос был совсем другой. Живой, угрожающий. – Потому что господин Светозар приложил слишком много усилий, чтобы всё исправить. Потому что иначе за проступок твоего младшего брата расплачивались бы мы все.

Её слова сквозили такой горечью, что её привкус проступил у Елены на языке.

«Исправить?» Господин Светозар не мог ничего исправить.

– Это несправедливо, – прошипела Елена.

– Это данность!

– Он мог быть жив! – рявкнула она. Её губы тоже тряслись, да и всё тело, впрочем. – Он мог выжить, вернуться…

– Он мёртв, Елена! Он не вернётся.

На глаза снова навернулись слёзы, и Елена даже не пыталась их удержать – они градом покатились по щекам:

– Ты не можешь этого зна…

– Я знаю!

Елена в ужасе уставилась на неё. Веселину трясло, мокрые дорожки слёз блестели на лице. И в глазах бушевала та же ярость, что Елена так часто видела в зеркале. Мама казалась сейчас собственным искорёженным отражением. Веселине было больно.

И Елена вдруг поняла. Мать действительно знала. Потому что искала его.

– Ты?.. – Она не смогла заставить себя закончить вопрос.

Веселина только мотнула головой. А затем отвернулась на миг, закрывая руками лицо.

«Кровная магия, – подумала Елена, чувствуя, как внутри ворочается так много всего: ужас, неверие, трепет, уважение, боль и стыд. Столько эмоций, казалось, они могли её разорвать. – Она искала его кровным заговором. Запретным. Тем, что просачивается и на Поверхность. Тем, что могла сотворить только мать. Женский круг матерей. И…»

– Вы не нашли? – не своим голосом спросила она. – Совсем ничего?

«Они ослушались наказа Предков. – Елена чувствовала, как мурашки проклёвываются на коже. – Они нарушили закон».

Её мать. Её безропотная, безвольная, тихая мать…

«О, Великие предки…»

– Мы нашли только смерть.

Это признание не должно было удивить. В конце концов, прошло столько времени. Бесконечно тянущиеся месяцы. Полгода. Никто бы не вернулся с Поверхности спустя эту… вечность.

И всё равно материнские слова поразили до глубины души.

Елена осела на кровать. Руки сами собой обвили стойку балдахина, и лишь это позволило не упасть. С губ сорвался едва слышный вой, потому что грудная клетка взорвалась болью. Той, которая едва ли имела что-то общее с волшбой Светозара.

Елена уткнулась лбом в резной столбик, хрипло и загнанно дыша. Ей казалось, что рёбра вот-вот вывернутся наизнанку, но слёзы больше не катились по щекам. Нет. Застыли где-то в горле, ощущаясь так, будто в глотку засунули шар моргенштерна.

– Мы – семья, Елена. Пожалуйста, – рядом прогнулась перина, – мы должны друг друга защищать.

Она почувствовала прикосновение маминых рук, снова таких холодных, что кожа под ними покрылась мурашками. Веселина редко делала что-то подобное. Раньше.

Всё это было слишком…

– Я принесу настой, – сказала мать и отстранилась, словно в ответ на мысли Елены. – Ты… господин Светозар и твой отец… они пытаются нас защитить.

С этими словами Веселина тихонько выскользнула в коридор, не успев увидеть, как сильно перекосилось у Елены лицо. Последнее заявление ей не понравилось. Очень.

Елена отпустила балдахинный столб и осторожно огляделась. Материнская спальня была просторной и светлой. С золотистыми обоями и молочно-голубой мебелью. Солнцева обняла себя руками, отстранённо скользя взглядом по открытым полкам стеллажей. У неё болела вся грудная клетка.

«Хорошая защита, – скользнула в голову мысль. – Он сломал мне рёбра, наверное».

Она слушала тихие материнские шаги в коридоре, когда взгляд вдруг зацепился за что-то. Что-то чуждое для этого места. Что-то, чего не должно было здесь быть.

Елена подскочила на ноги и чуть не потеряла сознание. Спину будто прошило электрическим током. Но это было неважно. Сморгунов черноту, Солнцева бросилась к стеллажу. Вытянула руку и схватила с полки стеклянную банку.

«Гриша», – её одновременно затопили такая нежность и горечь, что дыхание перехватило.

Елена прижала банку к груди. Его банку. Его питомца. «Друга» – так он его называл. Древесный гриб плавал в потемневшей воде. Что он здесь вообще делал?

Солнцева, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, вдруг сорвала крышку и засунула руку в мутную воду. Пальцы коснулись склизкого тела гриба. Он выглядел неважно – слишком огромный, будто распухший.

– Она спрятала тебя, да?

Когда Елена вернулась домой с Переходной площади, весь коридор спального этажа был заставлен мебелью младшего брата. Белая кровать, белые тумбы, шкафы и ковёр. Казённые служаки распиливали её и сбрасывали в ящики. А потом вынесли вон. И от Солнцева-младшего в этом доме больше ничего не осталось. Ни игрушек, ни альбомов, ни тетрадей. Ничего. Солнцева тогда даже не вспомнила о его маленьком «друге».

Древесный гриб вдруг впился острыми зубками в её пальцы. И Елена взвизгнула, отшатнувшись от стеллажа. Боль была такой сильной, что ослепляла. Солнцева замахала рукой, силясь стряхнуть чёртов гриб. Но он вцепился в неё слишком сильно. Он прокусил пальцы, казалось, до самых костей.

– Чёрт!

Банка выскользнула из её руки и разбилась об пол. Комнату оглушил перезвон стекла.

– Что ты делаешь? – раздался за спиной испуганный вскрик Веселины.

Елена обернулась, но не смогла разглядеть мать сквозь пелену слёз.

– Предки, Елена. – Мать, подбежав, отцепила наконец Гришу.

Солнцева всхлипнула, прижав израненную руку к груди. Веселина схватила с полки цветочную фарфоровую вазу. И опустила в него гриб с такой нежностью, будто… будто…

Елена отвернулась.

Мать заботилась о Грише. Она забрала его к себе, не забыла его. А значит…

«Она сопротивляется, – думала она, и это открытие поражало её всё больше и больше, заставляя сердце биться быстрее. – Они сопротивляются».

Солнцева опустилась на краешек кровати, остранённо наблюдая за тем, как Веселина наполняет вазу водой из умывальника. И только тогда онемение начало покидать её израненные пальцы. Елена на пробу попыталась их разжать. Ничего не вышло, но она вдруг почувствовала, будто в кулаке что-то было. Что-то мокрое и мягкое. И маленькое. Елена снова бросила украдкой взгляд на мать. Та была занята Гришей.

Солнцева разогнула онемевшие пальцы здоровой рукой. И медленно выдохнула, обнаружив мокрый склизкий и белый комок на окровавленной ладони. Это была… бумага.

– Иди, я нанесу мазь, – окликнула её Веселина.

И Солнцева, смяв находку второй рукой, быстро засунула её в карман сарафана. Сердце её забилось так сильно, что его неровный ритм застучал в ушах.

Она поднялась с кровати и на негнущихся ногах подошла к матери.