Полтора года назад

«Я спала или нет?»

Лёжа в кровати на животе, уткнувшись подбородком в сбившуюся подушку, Алёна пыталась вслепую попасть пальцем во всплывшую плашку будильника на экране. Нежная мелодия, перемешанная с птичьим галдежом, раздражала до зубного скрежета. Выносить её казалось просто невозможным, и Алёна в конце концов со злостью стиснула в руке телефон. Маленькие боковые кнопки врезались в ладонь, и птицы умолкли наконец.

«Я спала или нет?»

Ей было не по себе. Алёна бы отдала сейчас всё на свете, только бы дома каким-то чудом оказалась соседка Лера, третьекурсница с юридического факультета, с которой они напополам снимали квартиру. Снимали даже не целиком – только две комнаты, набитые древней старушечьей мебелью и высокими растениями в глиняных кадках. Третья комната всегда была заперта. Хозяйка квартиры говорила, что там хранятся вещи, принадлежавшие когда-то её матери. А Алёна любила шутить, что там лежит сама забальзамированная хозяйкина мать. И ей казалось это ужасно смешным, пока не пришлось ночевать одной.

Они ведь были прямо там, за стеной слева – запертые на замок остатки чужой жизни.

«Или забальзамированный труп… – пронеслось в голове. – Ч-чёр…»

Алёна вцепилась зубами в нижнюю губу, обрывая мысль.

«Я спала или нет?»

Она так и не могла заставить себя открыть глаза.

Мерный стук, донёсшийся откуда-то с улицы, принялся убаюкивать её. Коммунальные службы, вероятно, опять принялись за работу посреди ночи, и Алёна на миг задумалась о том, что у неё не самая тяжёлая жизнь. Кому-то ведь приходится вставать в три-четыре утра, чтобы долбить асфальт, перекладывать плитку или чистить улицу от листвы и снега.

Она не собиралась ложиться, а потому оставила включённым свет. Свет и какое-то видео на ноутбуке, только бы не сидеть одной и в тишине.

Всё было бы куда проще, ночуй Лера хоть иногда дома. Тишина в комнате делала металлическое постукивание за окном таким громким, что оно эхом отдавалось у Алёны в висках. Она, решив, что лучше уже просто окончательно встать, заставила себя открыть глаза. И встретилась с темнотой.

«Почему…»

В комнате было темно. Вот только Алёна не гасила свет этой ночью. Потому что не собиралась спать. Потому что ночевала в квартире одна и страдала от паранойи.

– ТЫ УМРЁШЬ!

Алёна подскочила на диване, заехав рукой по приставленному к нему табурету. Собственный вопль обжёг глотку, вот только она его не услышала. Ни крика, ни привычных стонов диванных пружин, скрипящих обычно от каждого движения. Нет, вместо этого барабанные перепонки вибрировали под натиском глубокого мужского голоса, то срывающегося на шипение, то бравшего высокие, девчачьи ноты. Он был таким громким, он разговаривал, казалось, прямо в голове!

Алёна зажала уши ладонями, с трудом разлепляя веки. В глаза тут же ударил острый яркий свет пасмурного неба прямо сквозь расшторенные окна.

– ДЭВИД, ГДЕ ЖЕ ТЫ?! – Голос в голове снова взвился до мерзкого, тонкого визга.

И только тогда Алёна наконец почувствовала, как в ладони упираются кончики беспроводных наушников.

– Чёрт! – Она выдернула их и швырнула на скомканное в ногах одеяло.

Голос замолк на полуслове. А Алёна упала обратно на кровать.

«Чёрт».

Она дышала поверхностно, часто и прерывисто, будто пробежала длиннющую дистанцию. Алёна ждала, пока в руках и ногах уляжется дрожь, напряжённо уставившись в потолок. Там в кольце белой гипсовой лепнины переливалась на дневном свету доисторическая люстра. Было светло. Был день.

Она уснула.

Алёна моргнула, а затем сердце, едва успокоившееся, опять бешено застучало. Алёна снова резко села в постели. Судорожно зашарила руками по простыне, под одеялом и под подушкой, пока пальцы не наткнулись наконец на телефон. На вспыхнувшем экране над виджетом с аудиокнигой – остановленной на середине дорожки с «Воображаемым другом» С. Чбоски – смертельным приговором горели четыре цифры: 11:11. И десяток пропущенных звонков от Яны.

– ЧЁРТ!

Она опоздала на экзамен по социологии.

* * *

Даже Кристофер, герой из книги, говорил, что спать нельзя. Не то чтобы она боялась тех же тварей, что и он. Нет. Она в них и не верила. Но верила в кое-что другое.

С ней ничего не должно было случиться. Она делала откупы. Да, баловалась всякими сглазами, картами таро и проклятьями. Но она всегда делала откупы[18].

И всё равно монолог Кристофера, озвученный подскочившим до детского писка голосом чтеца, оказался очень уж своевременным. Кристофер будто… говорил с ней.

«Раз маленькие книжные мальчики начали с тобой болтать, может, всё же стоит нормально выспаться?»

Алёна вот уже двадцать минут бессмысленно таращилась на дорожку аудиокниги. На прямоугольник виджета: длинную чёрную полосу на глазах у Сайори[19]. Будто повязка, маскировочная наклейка на фотографиях жертв в новостях. А Сайори – аниме-девочка с каре и чёлкой, такими же короткими, как у самой Алёны – всё улыбалась и улыбалась с экрана блокировки. Счастливо и жизнерадостно. Даже слишком.

Вагон мотало из стороны в сторону, потому что поезд был старый – на синей ветке таких было полно. А Алёна всё равно не отрывала взгляда от виджета с аудиокнигой, хотя тот и прыгал перед глазами в такт вагону. Алёна никогда не спала в наушниках, и уж тем более никогда их не надевала, когда оставалась дома одна. И все двадцать минут в вагоне метро её мучил лишь один вопрос: какого чёрта этим утром она проснулась от воплей чтеца? Она не помнила, как начала слушать «Воображаемого друга». Не помнила, чтобы вообще хотела его начинать. Сезон экзаменов и ночных Лериных прогулок был неподходящим временем для таких историй. И всё же аудиодорожка демонстрировала, что позади осталась добрая половина книги. Как и когда?

– Посмотри на меня, – прошипел голос в наушниках.

Алёна услышала его так отчётливо, будто и не пребывала всё это время в собственных мыслях. Она моргнула и хотела было перемотать в начало главы, ведь совершенно потеряла нить повествования. Но прежде чем успела сделать это, вагон тряхнуло. Так ощутимо, что сидящий рядом мужчина с размаху врезал локтем Алёне в бок. Телефон едва не выскользнул из пальцев, но она успела сжать его. В следующий же миг голос чтеца, резко усиленный кнопкой громкости, взревел так, что заболели уши:

– Посмотри на меня!

Алёна судорожно сжала кнопку, чувствуя, как собственное лицо морщится в гримасе. От оглушительного рёва уши зудели. Бок от удара соседа ныл, и Алёне вдруг иррационально захотелось расплакаться. Желание до того сильное и неожиданное, что на глазах проступила влага.

– Посмотри на меня…

Алёна с трудом сглотнула липкий склизкий ком, образовавшийся в горле. И незаметно вытерла намокшие глаза, запоздало вспоминая о неводостойкой туши.

«Чёрт».

Алёна шмыгнула носом и украдкой осмотрелась по сторонам. Она ненавидела плакать, особенно на людях. Особенно в таких местах, как метро. Что может быть унизительнее, чем распустить сопли посреди вагона? Но пассажиры, оккупировавшие ближайшие места, не обращали на Алёну никакого внимания. Справа – женщина в лиловом кандибобере дремала с выражением крайнего умиротворения. Подставив лицо, будто солнцу, подрагивающему свету помигивающих ламп. Слева – ударивший Алёну мужчина, растопырив локти, играл в шахматы на телефоне. Приложение явно подлагивало, фигуры не сразу вторили движениям его пальцев. И мужчина постукивал по полу длинным носком потрёпанной кожаной туфли.

– Посмотри на меня! – не унимался чтец.

«Да тебя заело, что ли?!»

Алёна раздражённо опустила глаза на экран телефона. На заставке Сайори с чёрным прямоугольником аудиодорожки вместо глаз продолжала улыбаться. А бегунок на виджете, показывающий уровень громкости книги, застыл в самом начале шкалы. На нуле. Звук был отключён.

Алёна похолодела. И одним резким движением выдернула наушники, после чего с силой сжала кнопку блокировки. Спустя пару секунд телефон выключился совсем. Похоронил Сайори в сплошной черноте экрана.

Зажав наушники в кулаке, она втянула носом воздух. Теперь Алёна слышала только шум метро: слившиеся в монотонный гул разговоры, свист ветра, стрекотание ламп и металлический грохот колёс. Ту-тук-ту-тук. Ту-тук-ту-тук. Вагон подрагивал ему в такт, раскачивался, будто безумный.

Алёна откинулась на спинку сиденья, силясь перевести дух. Сердце бешено стучало. Она встретилась глазами с собственным отражением в тёмном окне напротив. Пассажирское место под ним пустовало, так что Алёна видела себя целиком. Чёрное стекло искажало черты лица, будто кривое зеркало. И Алёнины, и застывшей в умиротворении женщины в кандибобере. И насупленного мужчины, сражающегося с заглючившими шахматами.

Лампы над ними замигали сильнее – они полностью гасли через каждые пару секунд. Погружали во мрак половину вагона, а затем снова загорались холодным слепящим светом. Таким, какой бывает только в больницах и школьных спортзалах. И вагонах метро.

– Станция «Площадь Революции», – вдруг разрезал тишину низкий мужской голос. И двери с грохотом распахнулись.

Алёна вздрогнула и заозиралась по сторонам. Поезд стоял. Тишина, повисшая и в вагоне, и на платформе, после того как смолк голос диктора, была всепоглощающей. И странной. А затем динамик на стене объявил следующую станцию, и двери со свистом захлопнулись. Мгновение – и состав уже снова нёсся по чёрному зёву тоннеляя, мимо змеящихся по стенам проводов, будто червей.

– Посмотри на меня.

«Что?»

Ей, послышалось, вероятно. Слуховые галлюцинации – частые спутники бессонных ночей. Поезд тронулся, и Алёна снова уставилась на собственное отражение, вспыхивающее в окне напротив вместе с лампами. И пропадающее вместе с гаснущим светом. Щёлк. И она снова его видит. Щёлк. И вагон погружается во мрак.

Щёлк.

– Пос-с-мотри на меня, – снова услышала она голос, не чтеца – нет. Другой. Прямо у себя в голове. – Посмотри на меня.

Лампы опять погасли. А у Алёны застучали зубы.

«Послышалось, – сказала она себе. – Послышалось!»

Темнота в этот раз держалась куда дольше. А стук колёс сделался гораздо громче. Ту-тук-ту-тук. Ту-тук-ту-тук. Алёна вцепилась пальцами в сиденье по обе стороны от себя – пружинистое, обитое коричневой искусственной кожей.

Её пробила мелкая дрожь. Лампы снова зажглись, наконец. Алёна снова увидела своё бледное, как у трупа, лицо в чёрном окне напротив. А рядом с собственным отражением – женщина в лиловом кандибобере припала почти к самому Алёниному уху.

Алёна оцепенела.

На лице женщины – ни тени прежнего умиротворения. В стекле отражался её крючконосый профиль и поднятый в счастливой улыбке уголок губ. Она смотрела прямо на Алёну, в упор. И из-за скудного освещения казалось, будто у неё вовсе нет глаз – только тёмные провалы глазниц. Как у черепа.

У Алёны отнялись руки и ноги. Она не могла шевельнуться, не могла дышать – только смотреть в чёрное стекло окна напротив. На неподвижную себя. И на женщину в лиловом кандибобере справа, которая вдруг подалась ближе. И ещё ближе. Почти уткнулась в Алёнин висок острым носом. И открыла рот.

Свет снова резко погас.

– Посмотри на меня, – раздался у Алёны в голове незнакомый и искорёженный голос.

Наверное, наушники были ни при чём. Наверное, он всё время был у неё в голове.

Алёна завизжала.

* * *

Она не бегала так быстро, кажется, никогда в жизни. Неслась вперёд, к эскалатору, едва не наворачиваясь на гладкой, скользкой плитке на полу. Она выскочила из поезда, из-под его жутких мигающих ламп, как только диктор объявил «Арбатскую». Протиснулась сквозь не успевшие до конца разъехаться двери в другом конце вагона. Подальше от женщины в кандибобере, оставшейся сидеть на своём месте, беззвучно хихикающей. Алёна затравленно обернулась на неё в последний миг, прежде чем выпрыгнуть на платформу, чтобы убедиться: та её не преследует. Чтобы убедиться, что та вообще существует. Женщина осталась на прежнем месте, но, повернув голову, таращилась прямо на Алёну. Её грудь тряслась, её плечи тряслись, губы – растянуты в широкой улыбке. Широкой и счастливой, прямо как у Сайори на экране блокировки. Над головой женщины всё мигали и мигали лампы, ещё хлеще, чем раньше. Казалось, они вот-вот взорвутся, просыплются на неё пластиковым градом. У женщины было такое странное лицо…

Алёна бежала со всех ног к эскалатору и старалась не думать о том, что лицо жуткой женщины выглядело… будто сползало.

Весь оставшийся до университета путь Алёну трясло. Сердце, едва успокаиваясь, снова и снова срывалось на бешеный ритм, стоило кому-то сесть рядом в вагоне или пройти мимо по эскалатору. Она смогла выровнять дыхание, лишь оказавшись на улице, на поверхности.

«Всё это… вообще было?»

Бессонница – мучение. И дело было даже не в том, что отсутствие сна и бесконечная возня на постели несколько часов кряду – само по себе пытка. А в том, что после нескольких таких дней-ночей-дней-ночей мозги сбоили. Сама реальность сбоила. Стиралась граница между настоящим и ненастоящим, становилось непонятно, что из происходящего – происходило. А что – причуды воспалённого сознания. И когда Алёна подходила к парадному входу Лингвистического университета, то уже не могла вспомнить даже всех черт странного, сползающего – или нет? – лица.

Центральный корпус обладал тем особенным шармом, что хранят в себе все старые здания. Он нравился Алёне, потому что она чувствовала себя здесь кем-то другим. В первые дни здесь её не покидало ощущение, что она ходит среди декораций фильма. Поскрипывающий паркет под ковровой дорожкой, длинные и пустые коридоры и выгоревшая побелка на неровных стенах. Здесь всегда было холодно. Даже сейчас, хотя за окнами с двойными рамами – всё ещё деревянными – стоял июнь. Алёна шла по бесконечному коридору и чувствовала, как покрываются мурашками руки в широких и тонких рукавах сорочки. И не спасал даже «счастливый жилет» – мужской, крупной вязки, бежево-коричневый с ромбами, как из старых фильмов вроде «Общества мёртвых поэтов» или «Твин Пикс». Алёна отрыла его ещё в сентябре на развалах «Левши» и ходила в нем на все зимние экзамены. Удалось даже сохранить стипендию, тогда-то жилет и получил звание «счастливого».

Алёна быстро шагала по ковровой дорожке, ёжась на сквозняке, гуляющем по этажу. Наушники перекатывались где-то на дне тканевой сумки. Она сжимала ремешок у плеча и в той же руке стискивала телефон, всё ещё выключенный. Она почти дошла до аудитории с жестяной табличкой «Социология», когда вдруг с абсолютной уверенностью поняла – вряд ли сцена в метро вообще происходила. Не было беззвучного смеха и этого «Посмотри на меня». Алёна ведь просто отключилась. Уснула на пару минут прямо в перегоне между «Площадью Революции» и «Арбатской».

Потому что Алёна и не спала толком уже несколько дней.

Когда спустя четверть часа на сидящую на ступенях лестницы Алёну налетели подружки-однокурсницы, она и думать забыла о женщине со сползающим лицом. Только странное тревожное чувство осталось томиться где-то внутри. Впрочем… на фоне всеобщей усталости оно казалось почти незаметным. А уж после объявления о пересдаче по неявке, которым обернулось опоздание, ничего больше не имело значения. Алёна потеряла стипендию. А значит, летом не получится вернуться домой. Значит, летом придётся работать. Здесь – в Москве, ведь в её родном городе работы было не найти.

– Что случилось? – Яна присела рядом. – Почему ты не пришла?

Рената тоже опустилась на лестницу – по другую от Алёны сторону. И молча достала яблоко из кожаного портфеля: ещё одна их винтажная находка на картонках барахолки-«Левши».

– Проспала, – просто ответила Алёна, смаргивая дрёму.

Она почти уснула, пока ждала их здесь – на каменных ступенях, напротив гардероба. После того как Анна Павловна не пустила и на порог аудитории.

Странно, слёз не было ни в одном глазу: ни от унижения перед амфитеатром сокурсников; ни от утраченной стипендии; ни от обиды на саму себя. А вот беспомощной усталости – с лихвой.

– Тогда бы лучше совсем не приходила, – заметила Рената и надкусила яблоко с таким хрустом, что у Алёны заныли зубы. – И поспала бы наконец. Выглядишь, будто сейчас сознание потеряешь.

Алёна только невесело улыбнулась в ответ. Подруги знали про её «трудности со сном».

– Я звонила, – тихо сообщила Яна. – Раз десять утром.

– Знаю, – Алёна качнула головой, глядя перед собой. – Ну… может, пойдём? Отметим?

– Твою пересдачу? – хмуро уточнила Рената.

– Ваши «отлично», – натянуто улыбнулась Алёна в ответ.

Они всегда отмечали сдачу экзаменов – неважно, удачную или нет. Шли сперва в кофейню, чтобы избавиться от накатывающей усталости. Затем – в какой-нибудь торговый центр или на барахолку, накупить всякой дребедени в качестве моральной компенсации за страдания. И, наконец, в рюмочную. Обычно на последнем этапе все переживания и напряжение окончательно улетучивались. К тому моменту, как они добрались до «Свободы» – уютной и чистенькой рюмочной на Кривоколенном, – Алёна с трудом волочила ноги. От двухдневных порций кофе стучало в висках. Несколько часов хождений по магазинам сделали всё только хуже. Алёна ещё не притронулась к напиткам, а зал, укрытый уютным полумраком, покачивался перед глазами.

«Конечно, ты ведь не спишь уже дня четыре», – подумала она, запуская руку в сумку за телефоном.

Она хотела посмотреть время, но, щёлкнув боковой кнопкой, обнаружила, что телефон всё ещё выключен. Может, и вовсе сел.

«Ну, отлично…»

– У Вики был выкидыш, – без всякой эмоции вдруг сказала Рената.

Алёна вздрогнула. И тут же себя обругала. Она медленно повернула к подруге голову, пытаясь принять безразличный вид. Рената – всегда такая нарядная, самая красивая из них троих – невидяще смотрела в столешницу

– Что? – сипло спросила Алёна.

– У Вики был выкидыш, – чуть помедлив, повторила Рената, поднимая глаза.

– У какой Ви…

– О, ну знаешь, у той самой. – Голос подруги сорвался на шипение. Она больше не выглядела безразличной. Она выглядела так, будто её сейчас стошнит. – Той самой, кому ты втыкала булавки в куртку. Кого ты пыталась сглазить.

– Я… Я не… – запротестовала Алёна.

А потом вдруг разозлилась. Потому что нападение – лучшая защита, разве нет?

– Так случается! – рявкнула она. – При чём тут я?

– Потому что ты втыкала ей булавки, – повторила Рената, прищурившись.

– Ты же в это не веришь! – Алёна скривила губы, сделав вид, будто разговор ей наскучил.

Но сердце стучало так сильно, что она начала задыхаться.

– Это не отменяет того факта, что ты чокнутая! – припечатала Рената.

Алёна резко повернулась ко второй подруге. И злобно прошипела, глядя ей прямо в глаза:

– Какого чёрта ты ей вообще рассказала?

Яна открыла было рот, но прежде чем успела что-то ответить, Алёна отбросила бесполезный телефон обратно в сумку, свободной рукой притягивая к себе меню.

Прошёл час, а может – все пять, когда она обнаружила свой «счастливый» коричневый мужской жилет на полу между барных стульев. Её тонкая белая рубашка липла к спине, а сыплющееся с ресниц крошево туши кололо глаза. Ей было весело, пока играла музыка. А стоило оказаться в туалете, напротив зеркала с чёрными пятнами старости в углах – ужасно тоскливо. Но потом она возвращалась в зал. И опять было весело. Она даже танцевала, хотя не особо это любила.

Рената с ней больше не разговаривала. Ну и пошла она к чёрту.

Алёна едва не забыла «счастливый» жилет прямо на полу. Но у самых дверей рюмочной её поймала Яна. Всучила жилет и велела подождать их с Ренатой, чтобы рассесться по такси вместе и не торчать на улице в одиночку. Алёна согласно кивнула и… не стала их ждать.

У чёртовой Вики Васильевой случился выкидыш. И отлично. Алёна со школы пробовала колдовать понемногу. В отличие от Ренаты, она в такое верила. Одна бабка у неё в деревне этим промышляла. Зарабатывала хорошие деньги. Алёна тоже могла бы. У неё были способности – она это знала. А то, что случилось с Викой Васильевой… это лишь подтверждало.

И Алёна сделала откуп. Она ведь не забыла? Нет. Не должна была.

Она развалилась на заднем сиденье такси, совершенно игнорируя болтовню водителя. На вежливость не осталось сил. Их не осталось совсем ни для чего. Прижавшись щекой к стеклу, Алёна исподлобья смотрела на плывущие мимо тёплые огни старой Москвы. И – слава всему на свете – не думала больше ни о чём. Глаза закрывались, а город по ту сторону становился всё смазанней. Его улицы и дома, редкие прохожие и фонарные столбы. Алёна боролась с дрёмой из последних сил, но на верхние ресницы будто навесили гири.

Голос, разливающийся в самой глубине черепной коробки, был маминым. И Алёна чувствовала, как совсем против воли уголки губ растягивает слабая улыбка.

Мотив был будто бы знаком и не знаком одновременно. Мелодичный и тёплый, он окутывал как кокон из одеял. В детстве мама часто пела им с младшей сестрой. Гладила по волосам и пела, пела…

Не эту колыбельную. А может, и эту тоже – Алёна уже не помнила. Веки наливались свинцом, а огни Москвы за окном совсем померкли.

Машина дёрнулась, и Алёна со всего маху врезалась скулой в стекло. Глаза тут же распахнулись, и она, дезориентированная, заозиралась по сторонам. В салоне было темно, если не считать полос света, падающих от лобового стекла на заднее сиденье. Они скользили по мягкой обивке, коврику на полу и коленям Алёны – длинные прямоугольники, чередующиеся с темнотой. Она прижала ладонь к ушибленной щеке, снова глядя в окно. Мимо неслись тусклые фонари и чёрные силуэты деревьев. И тёмные провалы окон домов.

– …Скрасим мы твою печаль, – снова услышала она тихий мамин голос. – Пока зорьки нет в краях…

И оцепенела. Взгляд Алёны примёрз к смазанному пейзажу за окном. Деревья, фонари, тёмные окна. Деревья, фонари, тёмные окна. Она не могла даже моргнуть.

– Ляжем спать в сырых полях.

Мамин голос мурлыкал песню прямо на ухо. И Алёну прошиб холодный пот. Нет. Это не её голос.

Водитель совсем не смотрел на дорогу – Алёна встретилась с его взглядом в зеркале заднего вида над приборной панелью. Вместо того, чтобы сверяться с навигатором, лавировать между машин, он только механически поглаживал руль. И не сводил глаз со своей пассажирки.

Краем глаза Алёна заметила, что и навигатора в держателе вовсе не было. А ведь невозможно было знать этот город наизусть.

В груди разрасталась паника.

Алёна резко опустила голову. Зашарила ладонями по сиденью в поисках телефона. Пребывая на грани истерики, едва соображала. Сколько подкастов «трукрайма»[20] она прослушала? Сколько документалок посмотрела? Водитель – возможно, просто придурок, решивший, что будет забавным её припугнуть. Возможно, просто чудик, не знающий понятия личных границ. Возможно, просто задумался и не смотрит на неё конкретно, а скорее «сквозь». А возможно…

Тканевая сумка соскользнула с коленей и со звоном приземлилась на пол. Алёна рывком подняла её, просунув внутрь руку. На самом дне, рядом с ключами, лежал телефон. Она надавила дрожащим пальцем на боковую кнопку, но телефон не включился. Алёна бросила быстрый взгляд на водительское зеркало. И снова столкнулась с тёмными глазами. Он совсем-совсем не следил за дорогой.

«Пока зорьки нет в краях…» – мурлыкал голос в голове.

– Хватит! – полузадушенный вопль вырвался у неё против воли.

Она не хотела кричать. Это вряд ли было хорошей идеей. Это вряд ли могло бы помочь. Алёна стиснула зубы, боясь поднимать глаза на водителя. И снова нажала на кнопку включения, а потом ещё раз и ещё. Ничего не происходило, потому, что… потому что… «Потому что он сел», – накатило запоздалое осознание.

Алёне показалось, что она забыла, как дышать. Она беззвучно хватала ртом воздух, но тщетно. Ничего не происходило. Алёна судорожно пыталась вспомнить, как вообще оказалась в машине. Кто вызвал такси? Она вбивала адрес в приложении Ренаты? Или Яны? Она не помнила. Перед внутренним взором мелькали пунктиром сцены – как забирала жилет у Яны, как тянула за ручку дверь рюмочной. А потом как смотрела на проносящиеся за окном машины огни старой Москвы.

Кто-то вообще вызывал такси?

– Остановите, – она хотела сказать это резким и твёрдым голосом, а получился жалкий полушёпот.

Машина, слегка покачиваясь, ехала дальше.

– Остановите! – велела Алёна, и на этот раз прозвучало лучше. Но всё ещё жалобно.

Такси не остановилось. Полосы света, падающие от лобового стекла, заскользили по Алёниным коленям только быстрее.

– Остановите! – закричала она наконец, вскидываясь на водителя. – Сейчас же, остановите! Я хочу выйти! Стоп!

Он смотрел на неё через отражение в зеркале над приборной панелью. Она не видела всего его лица – только глаза. Такие странные, полустеклянные, неживые. И кожа вокруг них… будто сползала. Стекала вниз, обнажая темноту.

– ОСТАНОВИТЕ!

Собственный вопль сорвался на хрип. И машина резко остановилась. Так резко, что Алёна влетела лбом в подголовник впереди стоящего кресла. Но совсем не почувствовала боли.

Она со всей дури рванула на себя рычаг двери. Та распахнулась, и Алёна вывалилась из машины, едва не растянулась на асфальте. Стискивая в объятиях сумку, прижимая её как щит к животу, она бросилась бежать. Вперёд, прочь, в темноту дворов. Подальше от машины, водителя и всего на свете. Не глядя и не разбирая дороги.

И не оглядываясь.

Лишь спустя несколько секунд безумного и бездумного бега, она поняла, что несётся по собственному, похожему на колодец двору. Что почти добежала до подъезда собственного дома. Алёна, не удержавшись, оглянулась назад. И не увидела ничего – только пустую арку, ведущую к проезжей части. Никакой машины, никакого света фар.

Здесь было совсем темно.

Тук-тук-тук-тук – стучало её бедное загнанное сердце. Тук-тук-тук-тук – стучали об асфальт подошвы её грубых высоких ботинок. Тук-тук-тук-тук. Прямо как колёса поезда днём. Сегодня Алёна уже видела такое сползающее лицо. Такое же, как было у водителя. Видела в вагоне метро.

«Он знает, где я живу», – пронеслось в голове. И мысль эта заставила слёзы выступить на глазах.

Вслепую набрав код от железной двери подъезда, она рванула на себя ручку. Но дверь поддавалась плохо: то ли Алёна совсем выбилась из сил, то ли снова заедали петли.

«Я, наверное, совсем чокнулась…»

Тук-тук-тук – неслось по двору эхо размеренных шагов. Чужих. Алёна смогла вычленить их поступь лишь теперь – когда остановилась сама. И от тупого ужаса у неё встали дыбом волосы на затылке.

Она почти не помнила, как добралась до квартиры. Как неслась по тёмной лестнице наверх, слыша только гулкие удары подошв о бетонные ступени. У самой двери споткнулась о собственную ногу, упала на колени, и ключи вылетели из сумки с громким лязгом. Таким оглушительным, что, казалось, должен был проснуться весь дом. Алёне бы очень хотелось, чтобы проснулся. Но никто из соседей так и не показался из-за дверей. И она, совершенно обезумев от ужаса, ползала по холодной плитке лестничной клетки, пытаясь нащупать ключи.

Ей казалось, что она слышит тихое пиликанье открывающейся подъездной двери четырьмя этажами ниже и эхо чужой размеренной поступи. Казалось, что сердце вот-вот лопнет – так сильно оно долбилось о рёбра. Но в конце концов пальцы наткнулись на холодный металл. И, подскочив с пола, она на ощупь нашла дверь собственной квартиры. В подъезде было настолько темно, будто Алёна ослепла. Она не заметила, что задержала дыхание, пока пыталась попасть ключом в замочную скважину. Получилось только с третьего раза – до того сильно тряслись руки. Дверь отворилась, и, не оглядываясь, не думая о странных, неправильных звуках за спиной, Алёна бросилась в квартиру.

Только запершись на два оборота, она позволила себе выдохнуть. Прижалась спиной к ближайшей стене, слыша приглушённую дробь собственных зубов. Ноги почти сразу подкосились, и она соскользнула на старый паркет, давясь беззвучными рыданиями.

А на лестничной клетке за дверью стоял гулкий перестук приближающихся шагов. Уже не призрачный, уже вполне различимый.

Алёна притянула колени к груди, обняла их руками. И так застыла, затаив дыхание, боясь сделать вдох или выдох. По щекам текли слёзы, быстро и беспрерывно. И она стиснула зубы посильнее, чтобы прервать их нервную неровную дробь. Она слушала. И слушала. И слушала. Как тишина спящего, будто умершего дома сплетается со стуком чужой поступи за входной дверью.

Кто-то остановился прямо за дверью квартиры. И этот древний, обитый подранной и полопавшейся искусственной кожей кусок древесины был единственной преградой между ними – сжавшейся на полу Алёной и… Кем?

У Алёны от недостатка кислорода заплясали жёлтые пятна перед глазами. И в следующий миг воздух со свистом вырвался из лёгких.

«Я заперла дверь?» – вдруг пронеслось в голове.

Её снова прошиб холодный пот. С лестничной клетки не доносилось ни звука. Словно кто-то там тоже замер, затаился, не дышал. Пол, казалось, слегка раскачивался под ней. Только сейчас, оказавшись неподвижной, Алёна осознала, насколько захмелела. Словно выплеск адреналина, беготня по ночном холоду двора-колодца, удар коленями о бетонные ступени ни капли не прояснили рассудок.

Алёна подняла взгляд на глазок, в полумраке коридора едва различимый на тёмной обивке. Смотреть в него не хотелось.

Потихоньку, едва отталкиваясь пятками от зазоров паркета, Алёна принялась отползать назад от двери. В замочной скважине поблескивали ключи на падающем от окна лунном свете. Будто дразнили её: «Прикоснись же, проверь».

«Заперла или нет?» – пульсировала в голове паническая мысль.

Алёна не могла вспомнить.

С лестничной клетки по-прежнему не доносилось ни звука. Но Алёне казалось, что она кожей ощущает чужое присутствие. Чужой взгляд, таращившейся на неё прямо через ободранную дверь.

«Я посмотрю… я посмотрю, – сказала она себе, пытаясь собраться с мыслями, прийти в себя. – И вывозу полицию, если кто-то там есть…»

Пол под ней раскачивался тем сильнее, чем быстрее она отъезжала назад, цепляясь о зазоры паркета заклёпками на задних карманах джинсов. Чем сильнее отталкивалась пятками. От каждого движения квартира шаталась, будто надувная лодка. Ей нужно было проверить, заперта ли дверь, посмотреть в глазок… Но вдруг в голове промелькнула ненужная, несвоевременная сцена из «Леона» – так ярко, будто всё происходило прямо сейчас, наяву. Жан Рено звонит жертве в квартиру, а затем стреляет прямо в дверной глазок.

Алёна судорожно выдохнула.

И на смену этому воспоминанию пришло что-то другое… И вот уже собственное воображение красочно рисовало, как она встаёт и подходит к двери… Как наклоняется к глазку, и длинная острая спица вырывается из него, протыкает и дверь, и её глазницу. Продырявливает голову насквозь и выходит из затылка.

А затем словно ударом электричества её прошибло осознание – телефон разряжен. И если на лестничной клетке действительно кто-то есть… Если всё это не разыгравшееся, растревоженное алкоголем воображение…

Она не сможет позвонить в полицию. Не сразу.

«Чёрт!» – промелькнуло в голове.

Пол качнулся особенно сильно, и то ли пытаясь удержать равновесие, то ли просто окончательно перестав ориентироваться в пространстве, Алёна резко подалась назад. И в следующий миг врезалась затылком в паркет.

* * *

Она распахнула глаза, встречаясь с бледным, исчерченным полосами дневного света потолком прихожей. Тускло-серым, с бегущими по побелке трещинами. Дома стояла тишина. Алёна попыталась приподняться на локтях. Тупая боль прошила затылок, и она едва не повалилась обратно на старый паркет. Но потом глаза сами собою нашли сияющий в темноте, не закрытый заслонкой глазок на двери.

И Алёна заставила себя сесть.

В старых квартирах всегда много икон. В детстве, когда Алёнина семья жила в съёмной крохотной комнатке на самом краю их крошечного городка, она всегда обращала на них внимание. Они тоже были старые, и Алёна всегда разглядывала их, пока засыпала. Это были чужие иконы, да и сам дом – тоже чужой. Когда Алёне было около двенадцати, они переехали в новую квартиру. Чистую и ничейную. И первое, что бросилось Алёне в глаза – не белоснежные пол и двери, не отсутствие мебели. А совсем пустые и голые стены. Новый дом стал в конце концов их домом. Но иконы в нём так и не появились.

Когда они с Лерой заселились в эту квартиру, где-то на самом отшибе в Бауманском районе, первое, что сделала соседка – собрала местные иконы и убрала в сервант, за стекло. Они тоже здесь, конечно, были – в старых квартирах всегда много икон. Лера убрала их, сказав, будто они за ней наблюдают. И нетронутой осталась только одна – на кухне, рядом с запертой дверью, за которой хранились вещи покойной. Они так и не решились её трогать – самую большую и, кажется, самую древнюю. Спустя несколько месяцев Алёна почти перестала обращать на неё внимание, больше не бросала взгляды, проходя мимо.

До этого дня.

Голова болела, не переставая. И кухня медленно кружилась каждый раз, стоило Алёне оторвать взгляд от конспектов. Но хуже всего было то, как на неё смотрела икона. Смотрела странно и осуждающе, и Алёна чувствовала на себе этот взгляд каждую секунду. И когда поднимала голову, когда пересекалась с иконой взглядами, виски взрывались такой болью, что вся кухня вокруг шла мелкими чёрными точками перед глазами. Само сознание будто на миг ускользало. И Алёна злилась. Злилась и очень боялась.

В дверь позвонили. Алёна чуть не подпрыгнула, рефлекторно сметая со стола тетради. В стоящей вокруг тишине, не абсолютной, но давящей, электрическая трель звонка показалась рёвом сирены.

Алёна с мгновение застыла на месте, судорожно соображая, мог ли кто-то ей позвонить. А затем вспомнила – будто в тумане, как почти бездумно добавляла продукты в корзину приложения доставки.

И Алёна подорвалась с места, злясь на себя, что заставила ждать курьера так долго. Минуя икону, Алёна чуть не потеряла сознание – так на миг сделалось дурно-предурно. Так потемнело в глазах, так сильно застучало в висках. Но преодолев этот рубеж – порог кухни, оказавшись в коридоре, чуть ли не пробежав мимо страшной вечно запертой двери, Алёна вдруг ощутила лёгкость. И с каждым шагом и секундой, чем ближе была она к прихожей, тем меньше гудела её голова. И даже в ушах почти перестало шуметь.

Увидев в глазок привычную весёлую расцветку курьерской куртки, Алёна расслабилась. А когда повернула в замке ключи, на душе вдруг сделалось и вовсе спокойно.

– Добрый день! – приветствовала её девушка-курьер широкой улыбкой – совсем девчонка, наверное, такая же студентка, как и она сама.

И по неясной причине – то ли из-за ослабевающей головной боли, то ли из-за слишком открытого и простого выражения её лица – Алёна улыбнулась в ответ:

– Здравствуйте.

Они протянули руки друг другу одновременно. Девушка – с шуршащим майкой-пакетом, Алёна – просто раскрытую ладонь. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Алёну и вовсе затопило облегчение. У курьера были тёплые руки, а мир вокруг показался наконец настоящим. Не кошмаром, не бредом, не полусном. Девушка улыбалась, широко и ярко. И лицо её сияло в ореоле выбившихся из пучка тонких волос, подсвеченных солнечными лучами, бьющими сквозь окно на лестничной клетке.

Алёна так и стояла перед ней, вцепившись в пакет. И не хотела возвращаться назад – в старую, тёмную и пустую квартиру. Смотрела на её растрёпанную причёску, неряшливо отвёрнутый ворот куртки в расцветке курьерской службы, торчащий из-под него край жилетки. Смотрела и перебирала в голове причины, которые звучали бы убедительно, чтобы девушка согласилась зайти. Побыла с ней хоть сколько-нибудь ещё. Потому что… Потому что ещё один день в одиночестве, и Алёна сойдёт с ума. Потому что, кроме неё самой, всё вокруг казалось мёртвым. Не настоящим.

– ВСЁ МЕРТВО! – вдруг заорал мужской голос из самого сердца квартиры.

И у Алёны подкосились ноги – то ли от страха, то ли от неожиданности.

– ВСЁ МЕРТВО! – повторил мужской голос, противно и скрипуче. – ТЫ УМРЁШЬ НА…

«…Рождество», – мысленно закончила Алёна вместе с ним, прерывисто выдыхая.

Проклятая аудиокнига. Проклятое приложение, что подвисло прямо на середине главы. Алёна и забыла, что снова слушала сегодня эту чёртову книгу. Без наушников – ведь она всё ещё была в своём уме, чтобы не ходить в них, когда остаётся в квартире один на один с пустотой.

– ВСЁ МЕРТВО!

– Простите, – пробормотала Алёна, нервно оглядываясь через плечо. – Это…

Когда она повернулась обратно, девушки не было. И только бетонные ступени лестницы – где-то там, далеко внизу – уносили прочь торопливый перестук чужих шагов.

– ВСЁ МЕРТВО!

– Да заткнись! – рявкнула Алёна, быстро пересекая коридор.

Она схватила с кухонного стола телефон, и затем вдруг со всей дури швырнула его в стену. Тот отскочил на пол и проскользил по паркету до самого порога. А чтец не унимался, все ещё на всю квартиру голося реплику сумасшедшей бабки.

Голова Алёны разрывалась от боли. А грудная клетка – от клокочущей злости.

Она бросилась к телефону, упала на колени и надавила пальцами на боковую кнопку на корпусе, пока звук не выключился совсем. А затем вдруг повернулась к иконе, молча взирающей на неё с кухонной стены. И в исступлении закричала:

– Да что?!

Никто ей не ответил. Икона молчала, вся квартира молчала. Весь район, кажется, тоже. Словно всё вымерло, словно всё было ненастоящим.

И Алёна, почти ослепнув от боли, раскалывающей виски, подлетела к иконе, схватила её, сняла с гвоздя на стене. И быстрым шагом направилась к стеклянному стеллажу. Где и оставила рядом с другими.

Стекло задребезжало, когда Алёна с силой задвинула его.

«Всё, хватит! Хватит!» – Она обхватила голову руками и опустилась на табуретку.

Звон стекла смолк. И всё вокруг опять вымерло. Кроме тикающих в коридоре часов.

Алёна издала жалобный стон и потёрла шишку на затылке, оставшуюся после вчерашней встречи с паркетом. Головная боль постепенно сходила на нет. И Алёна впервые за целые сутки смогла собрать мысли в кучу и полноценно вернуться к конспектам. Что она вообще должна сдать? Какой предмет? Алёна таращилась на тетради слипающимися от бессонных ночей глазами. Их кололо и щипало, будто под веки попала городская пыль, жгучий шампунь, дым от костра – всё и сразу. А рукописные строчки подрагивали на тетрадных листах, размывались, теряли чёткость.

А где-то в глубине квартиры тикали часы. И раздражали. Алёна свинтила пластиковую крышку с бутылки молока. Приложилась к ней прямо так, без стакана. Оно казалось сладким, было прохладным, наполненным ещё тем – свежим, уличным холодом.

Она вернулась к конспектам, стараясь не замечать навязчивого стрекотания часов. Силясь разобрать хоть слово из того, что было написано на измятых тетрадных листах.

Молоко закончилось как-то резко. И Алёна недоумённо потрясла бутылкой, оторвавшись от горлышка. Ещё никогда прежде ей не приходилось выпивать литр залпом.

Ей снова казалось, будто на неё кто-то смотрит.

Алёна выпрямилась. Оглядела кухню. Взгляд перепрыгивал с электрического чайника на столешницу, со столешницы – на пустой гвоздь на стене. Ощущение, что кто-то следит за ней, никогда не пропало. А в глубине квартиры громко тикали часы.

– Да пошло оно всё к чёрту, – прошептала она.

Схватила телефон, безразмерную куртку, свисающую с приоткрытой дверцы кухонного шкафа, смахнула в тканевую сумку конспекты. Половина тетрадных листов разлетелись по старому паркету. Но ей было совсем всё равно. С неё было довольно. Она вставила наушники в уши, включила музыку. Под успокаивающийся голос певца сбежала вниз по бетонным ступеням.

Спустя четверть часа она оказалась в метро. Мерный ход поезда снова успокаивал. Обилие людей вокруг – тоже: угрюмых и весёлых, уткнувшихся в телефоны, болтающих друг с другом или таращившихся перед собой остекленевшими от усталости глазами. Был вечер – не тот глубокий, когда вокруг пусто, жутко и темно, а тот, когда улицы оживают. Самое любимое Алёнино время суток – не всегда, но теперь уж точно. Всё вокруг было таким… настоящим.

Она снова смотрела в тёмное стекло окна напротив. На собственное лицо, торчащее между пассажирами. Вспоминала женщину и её сползающую кожу. И не чувствовала совсем ничего. Никакого страха больше не существовало, только ужасная усталость. Собственное отражение казалось чужим. Глаза, нос и рот. Даже волосы – слишком яркие, слишком рыжие в свете перемигивающихся ламп вагона.

Алёна не знала, что здесь вообще делает. Куда вообще едет. Она просто сидела на старом пружинистом коричневом сиденье, позволяя метрополитену уносить себя туда, куда ему захочется. И поезд уносил её – всё дальше и дальше от Бауманской. От рассохшейся ёлочки паркета и старой иконы. Поезд покачивался, убаюкивая Алёну, словно колыбель.

– …Глаз-ки, дет-ка, закры-вай, – мурлыкала она себе под нос мамину колыбельную. Древнюю, как сам мир. – Своих гостьев при-ве-чай, скрасим мы тво-ю пе-чаль.

Парень, сидевший рядом, странно на неё покосился – Алёна увидела в чёрном стекле окна напротив. Но снова ей было абсолютно всё равно.

В вагоне едва уловимо пахло смесью дёгтя и сырости. И этот запах, знакомый Алёне ещё с гаражного отцовского погреба с картошкой, причудливым образом не перебивали ни мужские одеколоны, ни женские духи.

– Пока зорьки нет в кра-ях, будем спать в сырых по-лях, – бубнила Алёна.

А вагон всё покачивался и покачивался, пока в окна не ударил приглушённый желтоватый свет станции. И Алёна вдруг поняла – пора. Пассажирский поток – довольно вялый в это время дня – вынес её на разноцветную плитку станции. Серые квадраты и кирпично-красные выстелились под ногами, как дорожка в Изумрудный город. Над головой нависала лепнина и огромные шестирожковые люстры. Их было много, а сияли они совсем тускло.

– Баю-баю, баю-бай, – напевала Алёна себе под нос, позволяя людскому течению нести её дальше. – Глазки, детка, закрывай.

Ей хотелось спать. Разумеется, не впервые за эту неделю. Но впервые ей хотелось поддаться. Капитулировать перед крепкими и тяжёлыми объятиями сна. И почему-то именно здесь, среди гула толпы, грохота удаляющегося состава, терпкого запаха сырости и дёгтя. Впрочем, было ли это странным? Здесь, среди жизни, людей, триумфа света и звуков, она наконец чувствовала себя в безопасности. Во рту всё ещё стоял привкус молока. Самого вкусного в её жизни. В наушниках был белый шум. А в середине зала «Арбатской» стояла девочка в курьерской куртке. И приветливо улыбалась Алёне. Она ждала её прямо там – рядом с красно-синей информационной колонной, будто они договорились о встрече. И улыбалась так счастливо, словно они – давние лучшие подруги, а может, и вовсе сёстры, которых разделило расстояние и время.

Алёнины губы сами собой растянулись в ответной улыбке. Было приятно знать, что кто-то ждал её. Полы курьерской куртки на девушке были широко распахнуты. А под ними – на белую старомодную рубашку надет коричневый жилет крупной вязки. Как из какого-нибудь «Общества мёртвых поэтов». Алёна подумала, что будет нужно заглянуть на какую-нибудь барахолку. Будет нужно купить себе тоже что-то такое – старое, но не устаревающее. Так хорошо сочетающееся с холодным городом, ковровыми дорожками университета и винтажными залами метрополитена.

Алёна приблизилась к девушке в курьерской куртке.

– Идём, – услышала она её мягкий голос. – Тебе нужно заплатить.

«Заплатить?» – удивилась Алёна. Но ведь заказ давно оплачен. Может, не списались деньги?

– Идём, – повторила девушка. – Пора платить.

Губы девушки шевелились совсем не в такт словам. Запаздывали, как бывает, когда смотришь видео с плохим интернетом.

Впрочем, чего только не бывает во сне.

Не говоря больше ни слова, девушка в курьерской куртке протянула Алёне руку. И та снова ощутила, какими тёплыми были её пальцы, когда те переплелись с собственными – холодными и какими-то немеющими. По телу, от самых ладоней и вверх по предплечью к самому сердцу, заструилась нега. Так ничего и не говоря, девчонка-курьер потянула Алёну куда-то прочь. Прочь от людского потока, огибавшего их, как вода – камни. Прочь от стихающего, будто ограждаемого занавесом, гула поездов.

С каждым шагом мир вокруг – вестибюль метро, сменившая его неприметная дверь в стене и тёмный, узкий проход со старомодными стрельчатыми сводами – казались всё менее и менее настоящими. Будто она шагала по сновидению. Подёрнутому дымкой, не пропускающему никаких почти звуков. Не кошмару, а странному, но успокаивающему видению. Она не слышала даже собственной поступи по пыльному, выложенному камнем ходу. И всё шла и шла вперёд, думая лишь о том, как причудливо преломляется свет вокруг фигуры идущей впереди девушки в курьерской куртке. Пока та вдруг не остановилась и не обернулась. Алёна заметила тень улыбки, играющей на её сползающем лице. И всё, что смогла сделать – улыбнуться в ответ.

Ей было легко. Давно так не было. С того момента, как она воткнула булавку в куртку Вики Васильевой. С того момента, как она последний раз могла нормально спать.